Твое сердце будет биться

Просыпается Сукуна с грохотом молотков в голове и таким ощущением во рту, будто туда кто-то насрал. Охуительно, блядь. Следующие несколько минут он просто лежит с закрытыми глазами, глубоко дыша и пытаясь отыскать такую связь с реальностью, которая не приведет к рекам ебучей крови, им пущенной. Пытаясь утихомирить грохот долбаных молотков и сглотнуть свалку во рту – получается, конечно, хуево. Лишь смутно Сукуна припоминает, как достал вчера припрятанную бутылку виски и отправился бухать, игнорируя укол вины от щенячьих глаз братца… А дальше – пустота. По крайней мере, пока что. Но, очевидно, ужраться ему вчера все-таки удалось. В хламину, судя по тому, как заебись он чувствует себя сейчас. Черт, а ведь Сукуна успел забыть, какой же это гребаный пиздец – похмелье… Хотя и не может вспомнить, когда бы утро после пьянки оказывалось настолько катастрофически. Так-то ему нужно дохрена какой-нибудь высокоградусной дряни в себя опрокинуть, чтобы хоть немного накрыло. Вот только в этот раз он явно умудрился перебрать даже по собственным меркам. И пробить очередной уровень дна. Неоспоримый талант Сукуны, идущий бок о бок с его талантом к проебам – умение новые гребаные уровни дна отыскивать и их пробивать. Хотя между этими двумя талантами грань охренеть, какая тонкая – иногда и не отличишь один от другого, ага. А иногда один другим множится. И тогда пиздец выходит особенно эпичным… По мере того, как в голове медленно, понемногу проясняется, а еще выходит свободнее вдохнуть и остатки сонливости смазываются – Сукуна начинает смутно осознавать, что это, кажется, как раз последний случай, хотя пока что и не может вспомнить, почему. Не уверен, хочет ли вспомнить… Вот только неважно, в чем он там уверен или нет, потому что сознание наконец включается, включаются инстинкты, включаются остальные органы чувства, пока глаза все еще остаются закрыты – и Сукуна постепенно понимает. Что-то не так. Ощущения от того, где он находится, на чем лежит… не совсем привычные – но при этом уютные, приятные. Инстинкты помалкивают, ни о чем опасном не предупреждая, угрозы не чувствуя. И вместе с осознанием этих ощущений – наконец что-то щелкает в голове, паззл складывается, его части медленно принимаются влетать в нужные, подходящие им места, а на Сукуну принимаются одно за другим обрушиваться воспоминания. Он вспоминает вчерашний вечер. Вспоминает, как пил в каком-то грязном переулке. Вспоминает, как ноги сами принесли к знакомой двери. Вспоминает… И резко распахивает глаза. Ужас перехватывает ребра, а сердце панически сбивается с ритма. О да. Совершенно определенно Сукуна вчера умудрился и проебаться так масштабно, как еще никогда в жизни, и по пути несколько новых уровней дна отыскать и лбом их прошибить. А итогу всего этого получился… Ебаный пиздец. Выходит, он и впрямь ввалился пьяный в квартиру Фушигуро-сэнсэя, да? И наговорил ему уйму всякой хуйни, да? И вис на нем, как пьяная, жалкая мразь – потому что именно пьяной, жалкой мразью и был, да? И даже, похоже, отжал у него кровать, да? И надеяться на то, что все это было просто гребаным сном – нихуя нет ни одного долбаного шанса, да? …а если из окна вот прямо сейчас к чертям выйти – это чем-нибудь поможет? Вряд ли, – мелькает в голове какое-то отрешенно-обреченное. Фушигуро-сэнсэй уж точно не оценит вид мозгов Сукуны, растекшихся по асфальту под его окнами. При таком раскладе ситуацию может спасти только то, что мозгов, похоже, в его голове все равно нихуя не водится – прошедшая ночь это доказала. Так что, как следствие, и по асфальту растекаться будет нечему… Охуеть смешно, а? Вот только смеяться что-то нихера не тянет. Да и кишки на асфальте Фушигуро-сэнсэй тоже уж точно не оценит. Так что, нет, из окна выходить – все же ни черта не вариант. Вот только других вариантов в тупую, идиотскую голову Сукуны нихуя не приходит. На самом деле, воспоминания все еще фрагментарные, возвращаются они урывками – но и этого уже более чем достаточно, чтобы он разочарованно застонал, прикрыл ладонями лицо и провалился в ощущение тотального кринжа. Бля-я-я!.. Ну вот какого хуя земля не может разверзнуться и опрокинуть его куда-нибудь в ебаное пекло, когда пиздецки нужно, а?! Если до этого еще и оставался шанс, что Фушигуро-сэнсэй с ним когда-нибудь заговорит более-менее свободно, как раньше, за пределами вынужденного, официального обмена репликами – то вчера Сукуна, кажется, собственноручно, добровольно и окончательно этот шанс превратил в пепел и затолкал куда-то в преисподнюю. Но сам при этом следом провалиться в ту же преисподнюю нихера не может. Охуительно, конечно, доказал, что может быть лучше. Что любить Фушигуро-сэнсэя заслуживает.

***

Молодец, Рёмен. Чо уж там. Прыгай уж лучше со скалы, хуже уже не будет.

***

Еще минут десять Сукуна дает себе на то, чтобы попялиться в потолок; поненавидеть себя; рассмотреть перспективу навсегда остаться в этой кровати, укутавшись в спасительное одеяло; подумать о том, что вот бы сейчас приступ… но от последнего он резко себя одергивает. Ну уж нет. Стоп. Мечтать о гребаном приступе – это еще один уровень дна, который Сукуна отказывается пробивать. И так уже пробил их за прошедшую ночь достаточно, ага. Если он по итогу даже до окна не доползет, а просто от стыда прямо в постели Фушигуро-сэнсэя загнется… Ну, если честно – последнее звучит не так уж плохо. Смерть в постели Фушигуро-сэнсэя? Да еще недавно Сукуна и мечтать о таком не посмел бы! И эти мысли заставляют его осознать саму концепцию происходящего вот прямо сейчас. Потому что вот прямо сейчас Сукуна не просто вновь находится в квартире Фушигуро-сэнсэя – что само по себе уже прекрасно, если только забыть об обстоятельствах того, как именно здесь, бля, казался. Но он еще и лежит в постели Фушигуро-сэнсэя. На простынях Фушигуро-сэнсэя. На подушке Фушигуро-сэнсэя. На том самом месте, где каждую ночь спит Фушигуро-сэнсэй… Вот черт. Вот черт. То есть, да, предыстория всего этого тот еще пиздец, кринж, проеб, вторичный стыд, несколько пробитых уровней дна и что там еще можно об этой хуйне сказать – Фушигуро-сэнсэю попросту пришлось отвести упитого в хламину Сукуну в свою кровать, а самому отправиться спать на диван. Он вспоминает, как это было. Разрешает себе на секунду насладиться этими воспоминаниями, не думая о том, какой это на самом деле стыд и пиздец, не думая о своей упитой в хламину роже. Насладиться воспоминаниями о знакомых сильных руках, которые осторожно поддерживали, не давая разбить себе нос, и также осторожно помогали опуститься на кровать, укутывали в одеяло. Насладиться воспоминаниями о заботливых пальцах в своих волосах и спокойно-уверенных, мягко-грустных глазах, под взглядом которых Сукуна проваливался в уютную темноту. Насладиться воспоминаниями об ощущении абсолютной безопасности, которое накрыло его, как вторым одеялом – и которое он продолжает ощущать и сейчас, ведь ни на секунду же не запаниковал, проснувшись в незнакомом месте. Насладиться воспоминаниями о том, как даже по пьяни дыхание перехватывало. От Фушигуро-сэнсэя – перехватывало… И на этом все, в общем-то. Вот он, Сукуна, полностью одетый и заботливо в одеяло укутанный. Конечно же, ничего большего не было – попросту не могло быть. Фушигуро-сэнсэй всего лишь помог ему улечься, тут же уйдя, и глупо – глупо-глупо-глупо – думать о сценариях, которые могли бы развернуться, включая их двоих и эту постель… Черт возьми! Нет, – вновь резко одергивает себя Сукуна. Никаких других сценариев попросту быть не могло. Даже не будь он семнадцатилетним учеником Фушигуро-сэнсэя, и окажись они одного возраста, и если бы при этом существовала хоть мизерная вероятность того, что Фушигуро-сэнсэй может испытать к нему ответное… влечение. Сукуна прекрасно знает своего сэнсэя. Знает, что он никогда не стал бы ничего с пьяным человеком делать, как бы сильно тот на нем ни вис и как бы активно ноги перед ним ни раздвигал. Наверное, такое поведение со стороны Фушигуро-сэнсэя должно было бы оставаться нормой в лучшем мире – вот только они нихуя не в лучшем мире. Кто-нибудь другой мог бы и воспользоваться ситуацией. Но не Фушигуро-сэнсэй. Он для этого слишком благородный, слишком принципиальный, слишком честный, слишком правильный, слишком идеальный, слишком… Фушигуро-сэнсэй. Вообще-то, если уж честно, Сукуна был бы абсолютно не против – решительно за – если бы в его случае Фушигуро-сэнсэй ситуацией воспользовался бы и в постели они сейчас оказались бы вдвоем по весьма и весьма приятным причинам… но осознание того факта, что он никогда и ни за то так не поступил бы, отзывается не раздражением или разочарованием, не грустью или отчаянием. А восхищением и теплом, растекающимся за ребрами. Ему Сукуна доверяет так, как не доверял никому и никогда. Так, как, пожалуй, не доверяет даже самому себе. Но затем в его голове вдруг вспыхивает одна мысль – и Сукуна ощущает, как внутренности тут же скручивает ужасом, а все тело вытягивается в острую, напряженную струну. Да, Фушигуро-сэнсэй, безусловно, никогда не воспользовался бы подобной ситуацией – вот только… не попытался бы сделать сам Сукуна по пьяни чего-нибудь?.. И он принимается судорожно прокручивать в голове воспоминания, которые, по ощущениям, к этому моменту уже восстановились если не полностью. То почти. Но нет, Сукуна уверен: он только вис на Фушигуро-сэнсэе и нес всякую восторженно-пьяную, ужасающе-честную чушь – что, конечно, сам по себе уже тот еще пиздец. И все-таки облапать или поцеловать его, в трусы ему залезть, черт возьми, точно не пытался. Хоть что-то, чтоб его. Ужас отпускает, разжимает ржавые зубья на внутренностях и у Сукуны наконец выходит сделать вдох – он и не понимал, что от этого ужаса дышать перестал. Прошлой ночью он просто был пьяным, жалким, вляпавшимся придурком. Но все же не пристающим мудаком. Просто, черт возьми. Стыдно-то как! И все-таки. Вот прямо сейчас. Лежа в кровати Фушигуро-сэснэя. На простынях Фушигуро-сэнсэя. Утыкаясь носом в подушку Фушигуро-сэнсэя – оказывается неебически сложно удержаться от того, чтобы… прокрутить в голове пусть абсолютно невозможные, но такие, черт возьми, желанные и приятные фантазии о том, как иначе Сукуна мог бы в этой постели оказаться, не упившись при этом в хлам. Он даже может уловить запах Фушигуро-сэнсэя, который сохранили простыни – тот наверняка поменял бы их, будь такая возможность, прежде чем уступить Сукуне свою кровать… Единственный плюс того, что он был в хлам. Этот факт такой возможности Фушигуро-сэнсэю не оставил. И теперь Сукуна зарывается носом в его подушку, и дышит-дышит-дышит, и, гребаный ты ж пиздец, только не думать, не думать, не думать, не представлять, не фантазировать… Ему же нельзя дрочить в постели Фушигуро-сэнсэя, правда?.. Успевшие неизвестно когда закрыться глаза тут же резко распахиваются, когда эта мысль возникает в голове. Черт. Ему совершенно определенно нельзя! Да черт возьми, Сукуна и без того уже сделал ситуацию достаточно пиздецовой, чтобы еще и чем-то таким ее усугубить! Уши ощутимо теплеют и как же хорошо, что Фушигуро-сэнсэй его сейчас не видит. Казалось бы, может ли может ли Сукуна ощутить еще больший стыд и вину, учитывая, что уже натворил этой ночью? Но – вот он, здесь и сейчас. Все же умудряется найти еще один уровень дна. И теперь очень старательно его не пробивает.

***

Ну сто из десяти просто, Рёмен! Профессионал в ебучих проебах!

***

Дальше он правда, ну правда очень старательно пытается настроить себя на то, что пора уже наконец, сука, встать. Пытается убедить себя подняться до того, как мысленный поток все же унесет куда-то туда, куда ему уноситься категорически нельзя. Пытается убедить себя в том, что остаться в этой кровати жить – определенно не вариант. Такое сомнительное соседство Фушигуро-сэнсэй уж точно не одобрит. Да, нужно из-под одеяла выбраться. Срочно. Вот прямо… Ну сейчас… Ну еще несколько минут… Ну еще чуть-чуть Фушигуро-сэнсэя вдохнуть… Просто здесь, в постели – безопасно, тепло; здесь запах Фушигуро-сэнсэя окутывает, как объятием его знакомых сильных рук; здесь как уютный маленький оазис посреди пепельной пустыни остального мира. Даже головная боль и помойка во рту, даже воспоминания о собственном проебе не мешают Сукуне наслаждаться мгновениями здесь-и-сейчас. Но там, за пределами этой постели… Там Сукуне придется с последствиями своего проеба столкнуться, там ему придется вновь Фушигуро-сэнсэю в глаза заглянуть после того, как заявился к нему и вис на нем, в хламину пьяный, после всего, что ему наговорил… Черт. Выйти из окна – точно не вариант, а?.. Нет, не вариант – в очередной раз одергивает себя Сукуна. А затем еще раз глубоко вдыхает, потершись о подушку носом и думая о том, что это, вероятно, был его единственный шанс в постели Фушигуро-сэнсэя побывать – опыт, который едва ли когда-нибудь повториться. И пусть Сукуне стыдно до пиздеца за свою пьяную рожу, пусть вина на его глотке так и грозит удавкой затянуться… Он ловит себя на том, что, здесь и сейчас, лежа в постели Фушигуро-сэнсэя. Не может до конца об этом пожалеть. Черт. Вот же Сукуна мудак все-таки, а! И этой мысли достаточно, чтобы все же заставить себя от подушки Фушигуро-сэнсэя оторваться. Чтобы все же заставить себя из-под спасительного одеяла Фушигуро-сэнсэя выбраться. Чтобы все же заставить себя предпринять попытку из постели Фушигуро-сэнсэя выползти. Ощущение при этом такое, будто ничего сложнее он еще в жизни, черт возьми, не делал.

***

Но Сукуна не может на остаток своей жизни запереться в комнате Фушигуро-сэнсэя, спрятаться под одеялом Фушигуро-сэнсэя – как бы сильного этого ни хотел. И рано или поздно ему придется столкнуться с последствиями собственного проеба. И чем больше он прокручивает в голове детали этого проеба. Тем сильнее хочется по землю провалиться.

***

И лучше подальше, поглубже, пожалуйста. Куда-нибудь к центру земли. Или все же в пекло. Чтобы точно не выползти.

***

Но земля все еще отказывается разверзнуться, сука такая. Так что остается только глубоко вдохнуть, наконец опустить ноги на пол. И сделать последний рывок. Заставить себя. Сука. Встать.

***

При этом, наконец поднявшись, кое-как встряхнувшись, заставив себя хоть немного в реальность включиться – Сукуна глубоко вдыхает и очень, очень-очень-очень, старательно вокруг себя не смотрит. В конце концов, до этого он никогда в данной конкретной комнате не был – едва ли Фушигуро-сэнсэй хотел, чтобы Сукуна шлялся по его спальне. Но осмотреться хочется до пиздеца. Хочется каждую крохотную деталь выхватить, впитать в себя, вшить в подкорку, вытатуировать на сетчатке. Хочется узнать о Фушигуро-сэнсэе все-все-все, что только возможно, хочется воспользоваться незаслуженно выпавшим шансом, хочется… Вот только в том и дело, что шанс – незаслуженно выпавший. Попал-то сюда Сукуна абсолютно мудацким образом, у Фушигуро-сэнсэя попросту не было выбора, кроме как уложить его в свою постель… Ох. Одной этой мысли достаточно, чтобы Сукуну опять начало куда-то не туда нести… потому что он совершенно точно не отказался бы, если бы Фушигуро-сэнсэй уложил его в свою постель при несколько иных, очень приятных обстоятельствах… Ему опять приходится встряхнуться, мысленно на себя зарычав – а может и вслух, Сукуна не уверен, что это рычание не прорвалось сквозь стиснутые зубы. Так. Стоп.

***

Хватит уже, а! Сосредоточься, чтоб тебя, Рёмен!

***

Суть в том, что Фушигуро-сэнсэй точно не захотел бы, чтобы Сукуна сейчас начал его комнату исследовать, совать нос в каждый ее уголок. А, соответственно, совать туда, куда этот нос нихуя не приглашали. Значит – нельзя.

***

Нельзя, Рёмен. Место, Рёмен.

***

…а хочется, чтобы это самое место. Рядом с Фушигуро-сэнсэем. У ног Фушигуро-сэнсэя…

***

Да угомонись ты, Рёмен!

***

А чтобы угомониться, Сукуна напоминает себе: такие обстоятельства – явный максимум, на который он может рассчитывать, чтобы в постель Фушигуроо-сэнсэя попасть. Отдает горечью. Отдает отчаянием. И чем-то, вроде смирения. В конце концов, попасть в эту постель Сукуна никогда и не рассчитывал – а когда надежды нет, то и осколки своей разбитости сглотнуть проще. Хотя в кровь глотку все равно раздирает. Но все нормально. В порядке. Зато напоминание этого неплохо так в себя приводит.

***

Еще лучше в себя приводит наконец всплывшее в голове воспоминание о том, как его вырвало на Фушигуро-сэнсэя. Сукуна даже замирает, когда этот, последний кусочек пазла, въебывается ему в голову, наконец показывая полноценную картину всего этого пиздеца. Наконец давая ему возможность взглянуть со стороны на все пробитые его лбом уровни дна, на весь масштаб проеба. Не удержавшись, он прикладывается ладонью ко лбу, второй рукой за стену удерживая себя в вертикальном положении.

***

С одной стороны – прямо сейчас Сукуна впервые пиздецки жалеет, что у него никогда не случилось после пьянок провалов в памяти, и он всегда все помнит ясно и отчетливо. Разве что иногда требуется немного времени после пробуждения, чтобы вспомнить каждую деталь – вот как сегодня. Вот только, с другой стороны… Лучше уж помнить. Лучше уж точно знать, в чем именно, как именно перед Фушигуро-сэнсэем проебался, перед ним опозорился. Потому что сам Фушигуро-сэнсэй уж точно ничего не забудет, а провал в памяти Сукуны нихуя не стер бы сами события из реальности. Но какой же гребаный пиздец!

***

Бля-я-ядь. Может, все в окно, а не в дверь, а?..

***

А затем Сукуна вспоминает, как Фушигуро-сэнсэй помог ему снять облеванную футболку, как помог надеть чистую. Фушигуро-сэнсэю принадлежащую. Он резко опускает взгляд – и только теперь осознает, что, да, в нее-то до сих пор и одет, конечно же. И это не должно быть так уж важно – что на нем футболка Фушигуро-сэнсэя, но… Горло сжимается – виновато и восторженно. Сукуна сипло выдыхает. Вот черт.

***

Окно перестает казаться таким уж хорошим вариантом.

***

Да и вообще, простых вариантов Сукуна, очевидно, не заслуживает – так что окно в конце концов остается за спиной. Его изрядно ведет в сторону, молотки в голове разъебываются обломками, которые теперь изнутри колотит о черепную коробку в шторме, а помойка в глотке начинает оборачиваться тошнотой. Просто. Блядь. Охренительно. Но не то чтобы Сукуна подобной херни не заслужил более, чем целиком и полностью – еще как, сука, заслужил. Заслужил чего-нибудь куда хуже. Вот только – показываться в таком виде Фушигуро-сэнсэю не глаза?.. Еще, сука, охренительнее. Но, во-первых, единственной доступной альтернативой остается окно – а Сукуна уже неоднократно, блядь, обосновал самому себе, что нихуя это не альтернатива. А во-вторых… Что ж. Вчера Фушигуро-сэнсэй видел его в состоянии и похуже, чо уж там. Так что Сукуна ввинчивает взгляд в дверь, отчаянно настроенный все-таки до нее, сука, добраться и попытаться при этом не сдохнуть. Настроенный по сторонам все-таки не пялиться… Но в этот момент взгляд вдруг против воли кое-что все-таки выхватывает, и он резко оборачивается, поморщившись и сильнее опершись на стену, когда мир тут же заходится ебучей каруселью. И видит, что там, на столике рядом с кроватью – бутылка воды и блистер таблеток; вероятно, обезбол. В грудной клетке против воли теплеет. Глупо, слабое сердце трепетно и страшно-приятно сжимается. Уголки губ дергаются. В голове мелькает мысль, что Фушигуро-сэнсэй сейчас, вероятно, до пиздеца зол на него за вчерашнее, что теперь он наверняка Сукуну презирает, даже если не начал презирать еще после признания – мысли отдаются в диафрагме игольчатой болью, впивающейся в нутро. Но, зол или нет, презирает или нет. Он все равно подумал о ебучем похмелье Сукуны, оставив ему таблетки и воду. Потому что Фушигуро-сэнсэй такой… Фушигуро-сэнсэй. Ну и был ли у Сукуны хоть один чертов шанс не вляпаться в него сильнее, чем по самую свою гребаную макушку?! Ну а то, что такого шанса и не хотелось – уже другой вопрос. Оглянувшись назад, Сукуна с недовольством обнаруживает, что едва ли отошел от кровати на пару шагов – хотя кажется, преодолел уже несколько ебаных световых лет. Он морщится. Шагает назад и бухается обратно на кровать. Не глядя на название, выдавливает на ладонь несколько таблеток из блистера – опять же, он доверяет Фушигур-сэнсэю. Запивает их, на выдохе выдув всю гребаную бутылку. Следующий выдох вырывается с некоторым облегчением. Помойка во рту перестает ощущаться настолько… помойкой, и Сукуна запрокидывает голову к потолку, прикрывает глаза. Дает себе еще немного времени. Вдыхает-выдыхает. Выдыхает-вдыхает. Этот жест заботы Фушигуро-сэнсэя мягко оседает внутри. Что-то кровоточащее внутри исцеляет. Сукуна не совсем идиот и не собирается придавать этому значения, которого там нет – просто вот такой он, Фушигуро-сэнсэй. Не плевать ему, даже если Сукуна завалился к нему пьяным, вис на нем, вывалил на него кучу пьяной, честной херни, облевал ему ноги, отжал у него кровать… И дело здесь совсем не в Сукуне, не в том, что он эту заботу заслужил – дело в Фушигуро-сэнсэе и в том, что он никогда подобного заслуживать и не требует. А Сукуна проебался. Очень, очень проебался. Да, Фушигуро-сэнсэя никогда не ответит на его чувства – но достаточно того, что он просто есть где-то в этом мире. Вот такой, абсолютно прекрасный. В голове немного проясняется, дышать становится чуть легче. Где-то бок о бок со стыдом-виной-желанием-из-окна-выйти появляется решимость. Как минимум Сукуна должен Фушигуро-сэнсэю извинения.

***

Даже если те абсолютно ничем не помогут.

***

В какой-то момент в голове проясняется достаточно, чтобы он наконец вспомнил о ебучей школе – и тут же напрягся, подумав о том, не придется ли сейчас еще и на долбаные уроки тащиться. Опять прогуливать точно не вариант, тем более что находится он в квартире у Фушигуро-сэнсэя, который точно такое дерьмо не одобрит, а разочаровывать его еще сильнее – хотя, казалось бы, куда уж сильнее-то, и все-таки… но почти сразу Сукуна выдыхает. Вспоминает, что ему, по крайней мере, хватило мозгов набухаться в пятницу. Охуительная предусмотрительность, черт возьми!

***

Но все же лучше, чем ничего.

***

Когда Сукуна во второй раз встает с постели – выходит уже куда тверже держаться на ногах. Таблетки явно начинают действовать – его уже не так ведет в сторону. Теперь для начала он все же заправляет постель – хоть это-то в состоянии сделает?! – но взгляд теперь, сволочь такая, то и дело непризвольно соскальзывает в сторону. Большое окно, впускающее солнечный свет, ноутбук на столе, худи на стуле, несколько рамок с фото. И, по какой-то причине. Абсолютно каждая деталь этой чистой, но не стерильный, светлой и такой невероятно живой комнаты так и кричит Сукуне – здесь живет Фушигуро-сэнсэй. Слабое, глупое сердце падает в аритмию – приятно, и тепло, и нежно и страшно. Еще сильнее прежнего хочется осмотреться, выхватить детали, скользнуть пальцами по стенам, рассмотреть фото, ткнуться носом в худи… Но он стискивает зубы крепче и заставляет себя не смотреть. Не смотреть, чтоб его. Закончив с кроватью – Сукуна резко разворачивается на сто восемьдесят. И теперь уже куда более решительно отправляется к двери, даже почти не шатаясь. Все в порядке. Фушигуро-сэнсэй уже видел Сукуну в худшем его состоянии. И он может справиться с последствиями этого. Он может…

***

…когда Сукуна проворачивается дверную ручку и выскальзывает в коридор, заставляя себя не оглядываться. Его решимость тут же куда-то испаряется, а сердце вновь принимается грохотать паникой. Еще сильнее прежнего.

***

Ну блядь!

***

Но он все же заставляет себя не оглядываться, когда прикрывает за собой дверь – со стороны коридора. Медленный-гребаный выдох. Глубокий-гребаный-вдох. Обоняние улавливает запах готовящейся еды – становится очевидно, где именно сейчас находится Фушигуро-сэнсэй. Так что Сукуна… Отворачивается в противоположную от кухни сторону. Нет, не потому что струсил – упрямо говорит он себе. Просто для начала не помешает отправиться в ванную и хотя бы в относительный порядок себя привести. Ну, насколько это, черт возьми, возможно, учитывая все вчерашние события, его нынешнее похмелье, тот факт, что спал Сукуна в той же одежде, в которой пришел… За исключением футболки, конечно. По краю сознания царапает надеждой на то, что Фушигуро-сэнсэй о ней не вспомнит. Не попросит вернуть…

***

…безусловно, Фушигуро-сэнсэй не стал Сукуну раздевать, оставив его спать, как был – и вполне понятно, почему. Будь они одногодками-друзьями – Сукуна запрещает себе думать одногодками-любовниками – может, и раздел бы, без какого-либо подтекста, конечно, просто чтобы спать было удобнее. Но своего отключившегося пьяного семнадцатилетнего ученика раздевать, безусловно, никогда не стал бы, даже по таким весьма оправданным причинам. Вот только по краю сознания также царапает мыслью. А как это было бы. Если бы Фушигуро-сэнсэй однажды все же Сукуну раздел? Без участия алкоголя, конечно, в других обстоятельствах, куда более приятных, где руки Фушигуро-сэнсэя скользнули бы ему под одежду, обожгли бы касанием, прошлись бы по коже, заставляя дыхание сладко сбиться и стягивая надоедливые тряпки. Где его губы…

***

Так! Стоп! Да сколько ж можно-то, Рёмен?!

***

Вот и чертовы недостатки того, что в Сукуне к семнадцати годам все-таки проснулась вся эта гребаная тяга к сексу – и проснулась исключительно по отношению к одному человеку. Исключительно из-за одного человека. Исключительно… Черт возьми. Он опять прокручивает воспоминания о вчерашнем в своей голове, прокручивает всю ту пьяную, восхищенно-искреннюю хрень, которую нес вчера, чтобы точно убедиться – да, там ничего не был о том, насколько часто он на Фушигуро-сэнсэя дро… О Фушигуро-сэнсэе фантазирует, ага.

***

Какой же пиздец!

***

Когда Сукуна наконец выходит из ванной – то на секунду тормозит. Сглатывает панику, сглатывает стыд и вину, сглатывает ужас при мысли о том, как теперь в глаза Фушигуро-сэнсэю смотреть, при мысли о том, с каким отвращением Фушигуро-сэнсэй может посмотреть в ответ, при мысли о том, какие слова вообще для извинений подобрать-то… Да есть ли в принципе слова, которые при такой херне помогут-то, а?! Но тянуть и дальше уже нельзя. Так что Сукуна делает шаг.

***

Вдох.

***

Еще шаг.

***

Выдох.

***

Вдох. Выдох. Вдох…

***

Дыши, Рёмен, чтоб тебя. Ты не можешь быть настолько жалким, чтобы подохнуть от стыда, а!

***

Когда же он наконец добирается до кухни – совсем короткое расстояние ощущается так, будто вечность преодолевал гребаную пропасть. Когда поднимает взгляд. Когда видит представившуюся его глазам картину – то тут же зачарованно замирает дверном проеме. Вся его паника, весь его ужас моментально притихают. Их отодвигает на второй план чистым, концентрированным восторгом. Панический ритм в грудной клетке обращается восхищенным, сердце принимается ломиться в ребра, привычно просится в знакомые сильные и надежные руки. Дурное. Медленно-медленно выдохнув, чтобы не издавать лишних звуков и себя не выдать – Сукуна приваливается плечом к дверному проему, складывая руки на грудной клетке. И принимается самым мерзким, самым жутким образом сталкерить. Кончики пальцев начинает покалывать от желания, почти потребности достать телефон и фотографий в свою сталкерскую коллекцию наделать – стоит неебических усилий это желание преодолеть. Но – нельзя. Но – да хватит уже, Рёмен! Но – Сукуна и без того достаточно проебался. Не просто достиг лимита проебов за какие-то долбаные сутки – а достиг лимита проебов, пожалуй, на всю ебаную жизнь. Пора бы притормозить, ага. И все же… Фушигуро-сэнсэй в домашней одежде, в домашней обстановке, расслабленный и умиротворенный – это особый вид наслаждения. Впрочем, в принципе наблюдать за Фушигуро-сэнсэем всегда. Особый вид наслаждения. То, как он скользит от плите к столешнице, каждое его движение, отточенное и выверенное – в этом ощущается что-то спокойное и хищное, уверенное и изящное, как произведение искусства, за которым можно наблюдать и наблюдать, и даже спустя вечность получится отыскать что-то новое, достойное восхищения. И эти широкие, обтянутые футболкой плечи, и эти узкие, накаченные бедра, и эти длинные сильные ноги, и эта гребаная задни… Сукуна резко сам себя обрывает. В горле у него пересыхает. Ох, черт. Но заставить себя отвести взгляд он все равно не может. И все же где-то там, среди всего восторга и благоговения в голове Сукуны, вдруг мелькает мысль – вообще-то, он мог бы просто сейчас молча свалить. Возможно, так было бы лучше. Возможно, легче всего лишь исчезнуть неприметной тенью, будто и не был здесь. Вот только… Он все же был. И дальше-то что при таком раскладе, если и впрямь молча уйдет?.. Рано или поздно им с Фушигуро-сэнсэем все равно придется встретиться – не может же Сукуна уехать в другую страну, на другую гребаную планету улететь, лишь бы разговора с ним избежать, бля. Да и… не хочет, если честно. Не хочет от Фушигуро-сэнсэя бежать. Не хочет лишать себя возможности даже мимолетно, изредка его видеть – да, видеть будет горько, отчаянно, больно до пиздеца, если так и не останется больше возможности даже просто с Фушигуро-сэнсэем заговорить обо-все-и-ни-о-чем, за пределами официальных, вынужденных обменов репликами… Но не видеть-то его еще хуже! А уйти сейчас, вот так, ничего не сказав и даже на глаза не показавшись – будет трусливо, мерзко, попросту нечестно после того, как Фушигуро-сэнсэю пришлось с его пьяной тушей возиться. В конце концов, не выставил же он Сукуну за дверь – хотя мог бы, и сам Сукуна совершенно не стал бы за такое винить. Вот только Фушигуро-сэнсэй в принципе никогда бы так не поступил. Он знает это. Знает. Но также Фушигуро-сэнсэй в принципе был по отношению ко всем его пьяным, восторженно-искренним бредням невероятно терпеливым, оставался спокойным и невозмутимым, совершенно не раздражался, помогал устоять на ногах, поддерживая за плечами осторожными, надежными руками, вытирал его блевотину, отдал собственную футболку, уступил свою кровать… А ведь мог бы, если уж не за дверь выставить – то просто оставить Сукуну спать где-то на коврике в собственной блевотине!.. Вот только нет, не мог бы. Кто-нибудь другой? Да. Но только не Фушигуро-сэнсэй. Стыд и вина мешаются за ребрами с теплом и нежностью. И теперь Сукуна должен как минимум извиниться – извиниться, блядь, а не облизываться тут на широкие плечи своего сэнсэя, на его крепкие бицепсы, обтянутые рукавами футболки, на его упругую, подтянутую, восхитительную… Эту мысль Сукуна – к счастью – закончить не успевает, потому что до него вдруг доносится ровный, ничего не выражающий голос Фушигуро-сэнсэя, так и не оборачивающегося: – Можешь садиться. Завтрак скоро будет готов. Сукуну тут же вырывает из восторженного ступора, из потока мыслей. Швыряет в реальность. Ощутив, как уши изрядно потеплели из-за того, что его застали за таким наглым разглядыванием – он открывает рот. И закрывает его. Нужно извиниться, верно? Извиниться вот прямо сейчас, как раз представился подходящий шанс – и тут же наконец уйти, чтобы и дальше Фушигуро-сэнсэю не навязываться. Без того уже причинил ему достаточно вреда, доставил достаточно проблем, не так ли? И все же… Фушигуро-сэнсэй ведь его все еще не прогоняет. Предлагает сесть. О завтраке говорит. Внутри слабым огарком вспыхивает надежда – и это глупо, очень-очень глупо, Сукуна понимает, но поделать ничего не может. Может, Фушигуро-сэнсэй все же не ненавидит его? Ну… Или же ненавидит не слишком сильно. Прежде, чем успевает полноценно принять решение головой, Сукуну уже осознает, что следует к столу – и плюхается на стул. Сердце вновь срывается в панический ритм, принимается колотиться в кадык – да так громко, просто, нахуй, оглушительно, что он вдруг начинает бояться не расслышать, если Фушигуро-сэнсэй что-то скажет. А в следующую секунду ему на колени вальяжно вдруг запрыгивает белоснежное облако – которое на самом деле одна наглая Жопа – устраиваясь на них, как на своем личном троне. Сукуна закатывает глаза. Цокает языком. Но принимается за подставленным ухом чесать, тут же получая порцию мурчания – и что-то внутри чуть-чуть отпускает, пока он на этот кусок шерсти отвлекается. А краем глаза так и продолжает за Фушигуро-сэнсэем следить. Просто не может не. Какое-то время они проводят в тишине – нарушаемом лишь все тем же мурчанием и звуками готовки. Мысленно Сукуна все пытается подобрать нужные, правильные слова, все пытается заставить себя заговорить… Но, предсказуемо – выходит у него одно абсолютное нихуя. И все-таки, несмотря ни на что – повисшая тишина не ощущается ни напряженной, ни тяжелой. Только… странной. Непривычной.

***

Впрочем, Сукуне хватает и того долбаного напряжения. Которое все нарастает внутри него самого.

***

Когда перед ним наконец опускается тарелка – спустя то ли считанные секунды, то ли долбаную вечность, хуй пойми – Сукуна ощущает себя неспособным хоть какой-то кусочек еды проглотить. Протолкать сквозь застрявший в глотке булыжник. Хотя это по-мудацки. Он ведь знает, что Фушигуро-сэнсэй нечасто готовит – ради себя он, кажется, не видит в этом смысла, что абсолютно возмутительно. И только ради приходящих в гости Сукуны с Юджи… Чувство вины скручивается в глотке – из-за чего застрявший там булыжник превращается, кажется, в долбаные Гималаи и еще сильнее мешает хотя бы что-то из еды в себя затолкать. Черт. Сукуна уже столько раз ловил себя на мысли, что хотел бы что-нибудь Фушигуро-сэнсэю приготовить – но до сих пор так и не смог отыскать свои гребаные яйца, чтобы предложить это. Так что по итогу он лишь продолжал принимать все, что давал ему Фушигуро-сэнсэй. А сам нихрена не давал взамен. Только ебанину какую-то. Теперь же… теперь, вероятно, возможности приготовить что-нибудь для Фушигуро-сэнсэя у Сукуны уже и не будет. Проебал он все свои возможности. Блядь. Когда Фушигуро-сэнсэй садится напротив – Сукуна тут же утыкается взглядом в свою тарелку, не в состоянии встретиться с ним взглядом. Страшно же просто до пиздеца. Что Сукуна увидит в его глазах? Отвращение? Пренебрежение? Ненависть? Равнодушие? Забавно – нихуя забавного, конечно, – но из всех этих ужасающих вариантов именно последний ощущается наиболее ужасающим. Во всех остальных случаях Сукуна мог бы хоть попытаться что-то, блядь, исправить, как-то с этим бороться… Но как бороться с равнодушием? И когда Сукуна так и не начинает есть, продолжая невидящим взглядом в тарелку пялиться – до ушей доносится осторожный голос Фушигуро-сэнсэя: – Почему не ешь? Не вкусно? Тут же вскинув голову, Сукуна моментально хочет это оспорить – хоть сейчас и не успел еще попробовать, все равно прекрасно ведь знает, что готовит Фушигуро-сэнсэй хорошо, пусть и редко. Но слова застревают на полпути ко рту, когда он встречается со спокойными, нечитаемыми глазами напротив. Ни отвращения. Ни ненависти. Ни презрения. На пустоту равнодушия спокойствие этого взгляда тоже не походит – это просто привычный Фушигуро-сэнсэй, который отлично умеет скрывать свои эмоции так, что нихрена не поймешь, не прочитаешь по его восхитительным глазам. А глаза ведь и впрямь восхитительные. Прямо сейчас, несмотря ни на что, несмотря на панику, ужас, вину, стыд, несмотря на страх того, что может в этих глазах отразиться – Сукуне все равно привычно дыхание перехватывает, стоит им взглядами встретиться. Привычно дурное, слабое, глупое – да чтоб его – сердце с ритма сбивается. Все еще панически – но еще восторженно. Трепетно. Они ведь напрямую не смотрели друг на друга с тех пор, как Сукуна подошел к Фушигуро-сэнсэю после окончания каникул и попытался в гости к нему напроситься. Что за придурок. Ну, это если не считать вчерашнего, конечно – но Сукуна все же не собирается брать в расчет свою пьяную херню… хотя отлично помнит, как прекрасно смотрелись глаза Фушигуро-сэнсэя даже сквозь пьяную дымку. Как центр вселенной. Как лучшее, что мирозданием когда-либо было создано. Но прежде, чем Сукуна успевает собраться с гребными мыслями и все же что-то сказать – Фушигуро-сэнсэй вдруг вскидывает бровь и хмыкает: – Или похмелье настолько сильное, что есть не можешь? И ни в его голосе, ни в выражении лица, ни в словах все еще не ощущается ни отвращения, ни осуждения, только легкий намек на смесь из беспокойства и беззлобной, едва уловимой едкости – и Сукуна ощущает, как у него от этого одновременно теплеют кончики ушей и дергаются уголки губ. Это совсем не походит на обвинение. Скорее, на попытку разрядить атмосферу. Будто Фушгуро-сэнсэй заметил, насколько он напряжен и пытается помочь с этим справиться, беззлобно подшучивая – наверняка действительно заметил. Ведь Фушигуро-сэнсэй очень внимателен и проницателен – если только дело не касается положительных чувств к нему самому от других людей, конечно. Тепло растекается в грудине и напряжение, пусть и совсем чуть-чуть – но все же отпускает, позволяя вдохнуть. И Сукуна вдруг ловит себя на том, что тоже хмыкает и отвечает: – Обычно с похмелья я жру, как не в себя, – и тут же понимает, что проебался. На первый взгляд может показаться, что Фушигуро-сэнсэй никак на его слова не реагирует – но Сукуна знает его достаточно, чтобы заметить, как едва уловимо, но все же сильнее сгущается в его ярких радужках беспокойство; как едва уловимо, но все же как сильнее сходятся к переносице брови. И до него доходит, что именно Фушигуро-сэнсэй услышал. Случайное подтверждение того, что похмелье для Сукуны – не такое уж непривычное явление. Вот же черт! Идиотский язык и идиотское, сука, похмелье, из-за которого этот язык выходит хуево контролировать – а у Сукуны и без того, даже на трезвую голову с этим проблемы, когда Фушигуро-сэнсэй рядом. Напряжение внутри становится еще сильнее прежнего. На ребра бетонными плитами давит. Неловко поведя плечами и переборов желание отвести взгляд, Сукуна тут же продолжает, пытаясь отвести внимание от своих предыдущих слов: – И. Эм. Таблетки, которые вы оставили, помогли. Спасибо. Получается нелепо и сбивчиво, но в этот раз он хотя бы по делу говорит – таблетки действительно помогли и за это действительно надо поблагодарить. – Это хорошо, – кивает Фушигуро-сэнсэй. И Сукуне кажется, он видит, как беспокойство в ярких радужках совсем немного, и все же тускнеет. Но, черт, из всего, что сказать нужно – до сих пор удалось только поблагодарить за чертовы таблетки, и… и этого пиздецки недостаточно. И Сукуна с силой сглатывает. И позволяет себе на секунду провалиться в мощные и кроющие глаза напротив – для себя силу в них пытаясь отыскать. И глубоко вдыхает. И наконец выталкивает сквозь Гималаи в глотке долгожданное, то, что нужно было сказать уже давно: – Простите меня, – выходит ломано, рвано и хрипло – Сукуна хочет сказать себе, что это исключительно от долгого молчания, от того, что после пробуждения он еще ни разу не говорил. Но прекрасно знает – нихрена подобного. – За то, что не ешь? – невозмутимо вздергивает бровь Фушигуро-сэнсэй, и Сукуна прекрасно видит – он не всерьез. Это все еще – попытка атмосферу разрядить. При этом Сукуна абсолютно уверен – Фушигуро-сэнсэй на самом деле прекрасно знает, за что он извиниться пытается. Просто… оставляет возможность съехать с темы, свести все к шутке. Болезненное тепло колется в ребра, и Сукуна отвечает предельно серьезно, так твердо, как может: – За вчера. Спокойная уверенность глаз Фушигуро-сэнсэя смазывается намеком на понимание и грусть, брови его сходятся к переносице, и, в этот раз уже не пытаясь тему перевести, он говорит: – Тебе не нужно… Но Сукуна не оставляет возможности закончить, сам упрямо продолжая – пока еще не растерял решимость: – За что, что пришел пьяный. Что наговорил вам всякой херни. Что ноги вам облевал, а потом еще и кровать отжал. За… – голос срывается, решительность ломается, и Сукуна заканчивает ломко и комкано: – За все простите. Подразумевая не только вчера. Подразумевая так много, много, черт возьми, всего – начиная тем гребаным зонтиком, который Фушигуро-сэнсэй впихнул ему в день их знакомства, сам при этом промокнув под дождем, и который Сукуна так ему и не вернул. Заканчивая вчерашним днем-проебом и всем, что по пьяни наговорил. И включая… Включая гребаное признание. Признание, которое все к чертям разрушило. Пару секунд Фушигуро-сэнсэй молчит, только смотрит знакомо пристально, внимательно – Сукуна заставляет себя этот взгляд выдержать, глаз не отводя. Отстраненно он осознает, что Жопа в это время спрыгивает с его колен, недовольно мявча – наверное, ощутив все растущее напряжение Сукуны. Ну, или же это возмущение тем, что все внимание не уделено этому куску шерсти. Тут уж попробуй пойми. Но попытка переключиться мыслями на шерстяного засранца и от собственного напряжения немного отвлечься нихрена не действует, нихрена ни к чему не приводит. Черт. Взгляд Фушигуро-сэнсэя препарирует, до костей добирается, кажется, заглядывает в мрачные пыльные коридоры внутри Сукуны, куда даже он сам предпочитает не заглядывать. Но – Сукуна все еще взгляд не отводит. Позволяет Фушигуро-сэнсэю увидеть все, что он может увидеть. Вот только надолго Сукуну нихрена не хватает. Ему так и не удается дождаться ответа Фушигуро-сэнсэя, пока растущая внутри, горько топящая грудину тревога побеждает, и в конце концов он все-таки взгляд отводит, вновь пялится в свою тарелку и хрипит: – Я понимаю, если вам теперь мерзко. И противно. И если вы меня… – страшное «ненавидите» так и остается невысказанным. Хотя Сукуна в принципе не уверен, что ему удалось бы сказать это вслух. Но возможности проверить – к счастью – не представляется. Потому что Фушигуро-сэнсэй прерывает его уверенным, спокойным голосом: – Мне не противно и не мерзко, Сукуна. Дело совсем не в этом, – а затем он шумно выдыхает, краем глаза Сукуна видит, как длинные пальцы проходятся по взъерошенным темным волосам, и Фушигуро-сэнсэй хмыкает: – Вообще-то, я хотел, чтобы ты поел и хоть немного расслабился прежде, чем начинать этот разговор. Я же вижу, какой ты напряженный сидишь. Будто тебя стошнит сейчас, и совсем не от похмелья. И от этого подтверждения того, что, да, Фушигуро-сэнсэй действительно заметил состояние Сукуны и действительно пытался помочь ему с этим справиться… Ну черт! Как Сукуна вообще мог в него не вляпаться, когда он – вот такой?! – Но раз уж мы все равно говорить начали… – продолжает тем временем Фушигуро-сэнсэй, после чего следует еще один шумный выдох, а затем он говорит, звуча одновременно мягко и твердо: – Послушай, Сукуна. Как часто ты… решаешь проблемы так, как вчера? Черт. Да, комментарий Сукуны о том, как он обычно на похмелье реагирует, определенно не прошел мимо внимания Фушигуро-сэнсэя. Хотя, скорее всего, и раньше догадался, что для Сукуны это… не первый раз, когда он упивается в хлам. И вчерашний пьяный Сукуна, кажется, что-то об этом вскользь упоминал… …я то пил, то трахаться пытался. Хотел хоть что-то в себе вызвать – вызывал только отвращение и разочарование. Разносится в голове эхо собственных вчерашних слов. Ага, упоминал. Еще как. Ну спасибо, что хотя бы без подробностей обошелся, бля! А Фушигуро-сэнсэй, конечно же, запомнил. Пиздец. Как же Сукуна сейчас ненавидит того гребаного пьяного языкастого мудилу, которым был вчера. Нес всю эту честную хуйню он – а разбираться теперь его нынешней трезвой версии. Заебись просто! – Я больше года не пил, – все же с готовностью отвечает Сукуна честное и первое, что приходит в голову, вскидывая взгляд, и когда вновь встречается взглядом с Фушигуро-сэнсэем – действительно все еще не видит там ни отвращения, ни омерзения. Только концентрат искреннего, уже совсем очевидного и совершенно не осуждающего беспокойство. Которое позволяет Сукуне вдохнуть. Но затем Фушигуро-сэнсэй – проницательный, отлично умеющий читать между строк Фушигуро-сэнсэй – спрашивает осторожно: – А раньше? Черт. Ну конечно. Этого вопроса следовало ожидать. Тут же Сукуне хочется вновь взгляд отвести. Хочется от этого разговора сбежать, скрыться, спрятаться. Хочется солгать, притвориться кем-то лучшим, чем есть на самом деле, напиздеть херни о том, что он вот вообще никогда… Но, во-первых – даже если бы и так не сказал уже слишком много для того, чтобы такая ложь могла сойти за правду, Фушигуро-сэнсэй все равно наверняка без проблем эту ложь раскусил бы. И начни Сукуна сейчас откровенно пиздеть – он точно разочаруется лишь сильнее. Хотя, опять же, казалось бы – куда уж? Вот только Сукуна же охуеть какой талантливый в умении находить и пробивать лбом очередные уровни дна. И совсем не хочется делать пидецовую ситуацию еще пиздецовее. А во-вторых… Нет, на самом деле лгать Фушигуро-сэнсэю совершенно не хочется. Только не ему. Так что Сукуна судорожно сглатывает, а затем, ощущая себя так, будто добровольно прыгает в ебучую бездну – все же признает: – Был период, когда я… часто устраивал такие ночи попойки, – продолжать смотреть на Фушигуро-сэнсэя, говоря это – сложно до пиздеца, но Сукуна все же заставляет себя. На секунду даже жалеет, что все же не рассказал и это по пьяни – но такое уже совсем трусость. Так что он внутреннее встряхивается и добавляет, хмыкнув, не позволяя себе отступить: – В то время я оправдывал… ну, не все, но нехреновое количество слухов, которые обо мне ходят. Хорошо, что мы не познакомились тогда, – последние слова Сукуна произносит тише, надломленнее, и внутренности скручивает ужасом при мысли о том, чтобы встретить Фушигуро-сэнсэя в те дни. Конечно, Сукуна и сейчас охуеть, как от идеала далек – то тогда он был концентратом ярости, саморазрушения и внутреннего разъеба. И совсем, совсем не хотел бы, чтобы Фушигуро-сэнсэй увидел его таким. Вчера вот он уже увидел часть этого – и… Блядь. Трахею зажимает виной и горечью. – А мне вот жаль, что не познакомились, – тихо и грустно, но без сомнений отвечает на это Фушигуро-сэнсэй. – Я хотел бы оказаться рядом и хоть попытаться тебе помочь. Сукуна замирает. По диафрагме словами Фушигуро-сэнсэя ударяет одновременно мощно, больно… И до страшного целительно. Светло. Когда Сукуна думает, что попросту невозможно вляпаться в него еще сильнее – он вдруг говорит что-то вот такое, и… и Сукуне внутренности одним только Фушигуро-сэнсэем затапливает, все нутро к одному только Фушигуро-сэнсэю мощно тащит. Какой же пиздец. Страшный пиздец. Восхитительный пиздец. – И что заставило тебя перестать? – продолжает тем временем Фушигуро-сэнсэй чуть громче, чуть привычно-невозмутимее, чуть менее грустно – но все еще предельно осторожно, с этим сочетанием твердости и мягкости. И Сукуна заставляет себя выпасть из своего секундного благоговейного ступора. Хмыкает: – Мелкий, – признает он, пытаясь звучать раздраженно, но и сам слышит, как собственный голос смягчается – да чтоб его. И даже не колеблется прежде, чем начать рассказывать – да, стыдно, горько, виновато вслух признавать, через что Сукуна заставил своего братца-засранца пройти. Но, в то же время… Если не перед Фушигуро-сэнсэем это признавать – то перед кем вообще? – Вы же знаете, что он вообще-то спокойный и послушный ребенок, – продолжает Сукуна. – Этот паршивец очень редко закатывает истерики, но в тот раз… – он опять судорожно сглатывает, проталкивает внутрь ком в глотке – и заставляет себя сипло продолжить прежде, чем струсит и отступит: – В общем, этот старый гремлин, наш дед, был не в восторге от всех моих пьянок и прогулов школы. И однажды, когда он пытался вправить мне мозги – я в ответ… ну, я в ответ сказал что-то о том, что во всей этой херне со школой все равно нет никакого ебаного смысла, раз я скоро сдохну. В этот раз Сукуна и не пытается исправить вырывающийся из него мат – какая, вхули, разница, как много он матерится, если рассказывает прямо сейчас о худших вещах, которые делал и говорил? Мат – уж точно далеко не в первую очередь то, что делает его прогнившей мразью. И вряд ли мат ухудшит мнение Фушигуро-сэнсэя о нем на фоне того, что он сейчас слышит. Мимо внимания Сукуны не проходит, как на последних словах Фушигуро-сэнсэй едва уловимо дергается, пусть внешне и оставаясь привычно-невозмутимым – и внутри тут же ощущается укол одновременно тепла и вины. Тепла – от очередного подтверждения того, насколько Фушигуро-сэнсэю не все равно, как даже словесное напоминание о том, что долго Сукуна не протянет, не оставляет его равнодушным. Вины… потому что Сукуна совсем не хотел такую реакцию вызвать. Совсем не хотел напоминать – и так ведь знает, что Фушигуро-сэнсэй максимально далек от похуистичного мудака и никакие подтверждения совершенно не нужны. А случайно причинять ему боль словами, этим чертовым напоминанием – уж точно не хочется. Но без напоминания сейчас – никак. И Фушигуро-сэнсэй не останавливает его, не перебивает, терпеливо позволяет подыскивать слова, сколько нужно, слушает с внимательным, сосредоточенным лицом, с пристальным взглядом, в котором все еще нет осуждения, нет отвращения, в котором все еще лишь беспокойство и понимание. И этот взгляд дает силы продолжить. Раз уж начал – рассказать нужно до конца, говорит себе Сукуна. Нехер трусить. Но на секунду он все же тормозит. Шумно выдыхает. Вспоминает тот гребаный день, вспоминает свою злость, вспоминает ядовитые слова, сорвавшиеся с собственного языка. Вспоминает… – Юджи меня услышал, – хрипло и разломанно признает Сукуна, ощущая, как душит виной, которая нихрена, ни капли не утихла с того гребаного дня. – Он, конечно, многого не понял из нашей с дедом ссоры – но главное уловил. И закатил истерику. Был в гребаном ужасе от моих последних слов. А потом я стоял там, обнимал его, крохотного, рыдающего, цепляющегося за меня – и осознавал, какая же я гребаная мразь, раз до такого своего брата довел. Я просто, блядь, не мог продолжать в том же духе. Не когда мой всегда спокойный младший брат рыдает и умоляет меня быть рядом. В тот день Скууна и сам был в ужасе – в ужасе от того, до чего довел мелкого. В ужасе от самого себя. На последних словах голос ломается окончательно, взгляд от глаз Фушигуро-сэнсэя отвести пиздецки хочется – но в то же время сделать это абсолютно невозможно. Потому что там все также нет ни отвращения, ни презрения, ни даже постыдной жалости, как ни пытается Сукуна их отыскать – лишь грусть, и понимание, и искреннее сочувствие. И странным – и в то же время самым правильным образом этот взгляд вновь помогает Сукуне продолжить: – И я не мог пообещать ему всегда быть рядом, как бы пиздецки сильно этого ни хотел. Но мог сделать хоть что-то, блядь. С тех пор я перестал творить всякую херь, шляться где попало и… ну, хотел бы сказал, что таких ночей попоек больше никогда не устраивал, – горько хмыкает Сукуна. – Но это была бы ложь. Устраивал. Просто куда реже. – …а вчера сорвался. Из-за того, что я тебе сказал, – тихо вклинивается Фушигуро-сэнсэй, и в его глазах там, бок о бок с грустью, пониманием, сочувствием, беспокойством, теперь также отчетливо виднеется вина, которая слышится и в голосе. На секунду Сукуна впадает в ошарашенный ступор. Уж точно не такой реакции на свой рассказ он ждал. Много чего с ужасом ждал, на самом деле – все того же отвращения, презрения, ненависти, зная, что это было бы более, чем заслуженно… А вместо этого получает чертову вину? Это ведь неправильно! Так пиздецки неправильно. В горле начинает растекаться горечь, из ступора вышибая. Да не за что Фушигуро-сэнсэю чувствовать себя виноватым! И Сукуне тут же хочется оспорить, начать отрицать… но это тоже будет не до конца правдой, осознает он с недовольством, а врать ведь не хочется – слова Фушигуро-сэнсэя действительно повлияли. Просто… – Вы не понимаете, – говорит Сукуна, и с удивлением слышит, что собственный голос стал звучать тверже, с нотками чего-то жесткого и безапелляционного. – Ради мелкого я заставил себя пить реже – но из-за вас? Из-за вас я перестал пить совсем, и даже не заметил, как это произошло. Хотите знать, почему я пил? Да, он помнит, что по пьяни и вскользь кое-что о причинах упоминал. Но то ведь как раз по пьяни и вскользь. Фушигуро-сэнсэй мог решить, что это просто был пьяный бред, не имеющий смысла, так что уж точно не помешает сказать об этом на трезвую голову и подробнее, чтобы он по-настоящему понял. Или хотя бы попытаться ему объяснить. Внутри вспыхивает смутная злость на эту чертову вину в глазах Фушигуро-сэнсэя, которую хочется тут же вытравить. И благодаря этой злости слова находятся сами. Сами рвутся из глотки на волю. Ответа на свой вопрос Сукуна не дожидается, когда ощущает, как собственные губы тянет горькой ухмылкой и уже продолжает, озвучивая то, чего до Фушигуро-сэнсэя никогда никому не говорил: – Потому что пытался заглушить пустоту внутри себя. Потому что хотел хоть что-то почувствовать. Потому что хотел ощутить, что я все еще, сука, жив. Алкоголь нихрена в этом не помогал – но других вариантов у меня попросту не было. А затем я встретил вас. Против воли Сукуна чувствует, как собственная горькая ухмылка оплывает в короткую и немного грустную, но искреннюю улыбку из-за своих же последних слов, из-за одной только мысли б этом. Чувствует, как что-то внутри светлеет, смягчается. Слышит, как ощутимо смягчается и жесткий голос, когда продолжает тише: – И из-за вас я начал чувствовать, Фушигуро-сэнсэй. По-настоящему. Так, как, думал, вообще чувствовать не умею. Иногда мне кажется, что я вообще дышать научился только после того, как вас встретил. И вчера, – он морщится, ощущая, как улыбка стекает с лица – но все же признает: – Ладно, да, я не могу сказать, что ваши слова не повлияли – но это не ваша вина. Это все я. Я же понимаю, почему вы попытались установить дистанцию. Вы – учитель, а я – ваш придурок-ученик, признавшийся вам в своих идиотских чувствах. Я должен был понять, что именно так вы и поступите. Но я так погрузился в свои тупые планы о том, как доказать, что я заслуживаю вас любить, и… На полуслове Сукуна срывается. Шумно выдыхает. Глубоко вдыхает. На секунду все же отводит взгляд, смотрит на свои руки, не зная, когда успел сцепить их на столе в замок, да так, что костяшки побелели – и заставляет себя вновь на Фушигуро-сэнсэя посмотреть прежде, чем прохрипеть: – Я просто испугался. Испугался, что вам мерзко от моих чувств. Испугался… – Я уже говорил это вчера, хотя не знаю, помнишь ли ты… – твердо прерывает его Фушигуро-сэнсэй, и Сукуна вклинивается с тихим и честным: – Я все помню, Фушигуро-сэнсэй. Взгляд Фушигуро-сэнсэя почти неуловимо смягчается, но он все так же твердо продолжает: – Я все равно скажу это столько раз, сколько нужно. Мне совсем не мерзко, Сукуна. И твои чувства совсем не идиотские. Но… На мгновение он замолкает – и что-то внутри Сукуны замирает в ожидании. В ожидании того, что за этим «но» последует. В ожидании разъеба или… или, наверное, еще большего разъеба. Черт знает, существует ли здесь другой вариант – не потому, конечно же, что Фушигуро-сэнсэй осознанно задастся целью внутренности ему к хуям разъебать. А потому что может сделать это случайно. Так же, как и в тот день, после каникул. И все же Сукуна не позволяет себе вклиниться, сжимает челюсти крепче, чтобы самому ничего не произнести и не попытаться этим трусливо сбежать от того, что Фушигуро-сэнсэй хочет сказать. Только ждет. Ждет, что же за этим чертовым «но» последует… – Но из всего, что ты сказал вчера, я понял, что ты, кажется, очень сильно идеализируешь меня, Сукуна, – наконец, говорит Фушигуро-сэнсэй спустя всего какую-то секунду-другую, даже если для Сукуны это время тянется долбаной вечностью. И губы Фушигуро-сэнсэя при этом растягиваются в кривой, грустной улыбке, и его слова вновь абсолютно, черт возьми, не то, чего Сукуна мог бы ожидать… Да, это все же немного разъеб. Но такого разъеба нет в числе хоть сколько-то для него предсказуемых. И в ответ на подобное заявление Сукуна совершенно определенно не может промолчать. То, что замело внутри него в ожидании уже возмущенно вскидывается. И Сукуна возмущенно вскидывается следом. – Это не так, – произносит он так уверенно и твердо, как может – и дальше слова вырываются из него по наитию, откуда-то из-под ребер и сами собой. – Я прекрасно знаю, что вы не идеальны. Я знаю, что у вас есть недостатки. Просто для меня все ваши недостатки делают вас лишь еще совершеннее. Потому что они – часть вас. А абсолютно каждая ваша часть делает вас таким, какой вы есть – а значит, она по определению прекрасна. И Сукуна вдруг резко тормозит. Замолкает. Начинает постепенно осознавать все, что только что вырывалось из его идиотского рта. Все, что вырвалось из этого идиотского рта чуть раньше, когда объяснял, как после знакомства с Фушигуро-сэнсэем начал чувствовать. И хотя он пытается заставить себя оставаться невозмутимым и спокойным, заставляет себя твердо на Фушигуро-сэнсэя смотреть… Но не выдерживает. И, ощутив, как уши начало затапливает жаром, как этот жар принялся стекать на щеки – Сукуна со странным, вызвавшимся изо рта сломленным звуком утыкается лицом в ладони и бурчит приглушенно: – Бля. По пьяни все эти стремные, честные признания озвучивать куда проще. Когда на это Фушигуро-сэнсэй отзывается своим восхитительным, сиплым, добрым смехом, в котором нет ни капли чего-либо оскорбительного – у Сукуны уголки губ непроизвольно дергаются, а сердце ломится восторженно в ребра. Едва ли этот смех когда-нибудь перестанет его восхищать. Да и совсем не хочется, чтобы перестал. При этом Сукуна все еще так и продолжает зарываться лицом в ладони, пытаясь переждать прилив гребаного жара к лицу. Но Фушигуро-сэнсэй, смех которого гаснет до обидного быстро, уже мягко говорит: – Посмотрит на меня, Сукуна. Пожалуйста. Хотя уши и щеки все еще ощущаются слишком теплыми, конечно, Сукуна тут же слушается – просто не может не. И когда он вновь смотрит в глаза Фушигуро-сэнсэя – в них светится что-то мягкое бок о бок с грустью и все еще не ушедшей чертовой виной, пока он знакомым низким голосом говорит: – Это я здесь должен просить прощения, – конечно же, Сукуна тут же опять хочет поспорить – но Фушигуро-сэнсэй не оставляет ему и шанса, твердо продолжая: – Как я и сказал – я далеко не идеален. И я очень долго думал, как именно ответить на твое признание, чтобы это было наименее болезненно и травмирующе для тебя – но, очевидно, умудрился выбрать один из худших вариантов. Я бывают очень плох в этом. В умении подбирать слова, когда они действительно важны. Да, Фушигуро-сэнсэй совсем не специально сделал ему больно – как Сукуна и думал. Он бы никогда не поступил так намеренно. Никогда не стал бы осознанно по болевой точке бить. И Сукуне все еще совершенно не нравится, что Фушигуро-сэнсэй извиняется, когда извиняться ему абсолютно не за то – да еще и во второй раз. Сукуна же совершенно определенно помнит, что он уже извинялся за сказанные в тот день слова вчера… Но, наверное, Фушигуро-сэнсэй тоже считает, что некоторые слова лучше повторить, когда Сукуна может обработать их трезвым сознанием. И спорить здесь явно бессмысленно. Сколько бы раз Сукуна ни сказал, что извиняться не за что – едва ли это прогонит вину из глаз Фушигуро-сэнсэя, как бы горько от такого ни было. Так что он не спорит и вместо этого тихо говорит: – А еще вы очень плохи в том, чтобы замечать обожание других людей по отношению к вам. – Да, вероятно, так оно и есть, – фыркает Фушигуро-сэнсэй в ответ. – По вам полшколы сохнет, Фушигуро-сэнсэй, – все же озвучивает Сукуна то очевидное, которое ему на самом деле не так уж и хочется, чтобы Фушигуро-сэнсэй понимал и замечал, которое озвучивать на самом деле и не планировал. И тот, вполне ожидаемо, лишь хмыкает: – Думаю, ты преувеличиваешь. Потому что – ну это же Фушигуро-сэнсэй. Конечно же, он скажет, что Сукуна преувеличивает. Конечно же, ни черта он не замечает, сколько восторженного внимания к себе привлекает. – Это вы преуменьшаете, – коротко ухмыляется Сукуна, ощущая, как теплеет за ребрами – а затем, ощутив себя странно храбрым, неожиданно для самого себя продолжает: – Я уверен, что был дохрена очевидным еще до того, как сам понял, что к вам чувствую. Хотя, с другой стороны. После всех уже озвученных, и пьяных, и нет, но неизменно искренних признаний – это даже не так уж громко, не таким уж большим откровением звучит. Хах. – Теперь, когда я прокручиваю в голове все это время – то понимаю, что да, так и есть, – улыбается Фушигуро-сэнсэй коротко, с грустью и мягкостью в глазах. Но затем грусть перевешивает, дополняется сгустившейся в радужках виной, когда улыбка с его губ соскальзывает, и он говорит: – И мне очень жаль, что я не заметил все раньше, Сукуна. Если бы я знал… – А мне вот не жаль, – перебивает его Сукуна. Ощущая, как что-то внутри неприятно от услышанных слов стягивается, слыша, как во вдруг ожесточившийся голос пробивается легкая грубость, и остается только надеяться, что Фушигуро-сэнсэй поймет – эта грубость и жесткость направлены не на него. Упрямо и твердо Сукуна продолжает: – Если бы вы поняли раньше – то… и оттолкнули меня раньше, верно? – но здесь вся его жесткость и решительность моментально улетучиваются, стоит только Сукуна увидеть подтверждение своим словам в глазах Фушигуро-сэнсэя, и продолжает он уже тише, надломленнее: – Я бы совсем этого не хотел. Но затем Сукуна заставляет себя встряхнуться – и вновь тверже произносит: – Потому что я ни о чем не желаю, Фушигуро-сэнсэй. Я не жду, что вы ответите на мои чувства. Мне достаточно их просто чувствовать. И я всего лишь хочу доказать, что заслуживаю этого. Хочу, чтобы вы мне это позволили. Чтобы позволили вас любить. Он уже говорил вариацию этих слов вчера. Но хочется, чтобы Фушигуро-сэнсэй понимал: нет, сказанное вчера Сукуной не были просто пьяным бредом или еще чем подобным. Хочется сказать все твердым голосом на трезвую голову. Игнорируя чертовы вновь запылавшие уши. Да чтоб их! – Я действительно думал, что так будет лучше для тебя, – тихо и грустно отвечает Фушигуро-сэнсэй. – Если я установлю дистанцию. Если запрещу приходить. Если сделаю наше взаимодействие максимально официальным. – Не будет, – тихо отзывается Сукуна, вновь подтверждая то, что уже говорил вчера. И у Фушигуро-сэнсэя горько дергается уголок губ. – Да. После вчерашнего я это понял, – признает он с чертовой грустью, чертовой горечью, чертовой, чтобы ее, виной. – Поздно для такого, я уже нанес вред. На последних словах Сукуна непроизвольно вздрагивает, все внутри него на дыбы встает, ощетинивается от этого «нанес вред» – слова прицельным уколом боли отзываются. Очевидно, Фушигуро-сэнсэй замечает его реакцию. Потому что тут же морщится, как от зубной боли, и исправляется: – Ладно. Хрено… плохая формулировка. Как и сказал, что я ужасно плох в умении подбирать действительно важные слова, – невесело хмыкает он. – Я просто пытаюсь сказать… – но тут же обрывает себя на полуслове, серьезнеет; секунду-другую пристально на Сукуну смотрит, а затем говорит: – Если ты уверен, что это не причинит тебе еще больший вред. Если тебе от этого лучше – то я не против. Приходи. Приводи Юджи. Наверное, это тот самый момент, те самые слова, после которых Сукуна должен обрадоваться, должен ощутить чертово облегчение, должен выдохнуть бы свободно наконец, черт возьми – он ведь еще каких-то полчаса назад думал, что его отсюда с треском вышвырнут! А теперь – вот, услышал именно то, что услышать больше всего хотел. Вот только… – Это потому, что вам меня жалко? – надломленно и тихо спрашивает Сукуна, проталкивает вопрос сквозь вновь застрявшие в глотке Гималаи. И – какого черта? Почему он не может просто заткнуться? Почему не может просто наслаждаться тем, что получает? Даже если Фушигуро-сэнсэй просто его жалеет – какая, к чертям, разница?! Разве это не лучше, чем ничего? Разве не лучше, чем отвращение-презрение-ненависть? Разве не лучше, чем последние дни, когда не было возможности даже с Фушигуро-сэнсэем заговорить за пределами их короткого и официального обмена репликами?! Но… Но Сукуна все еще не хочет его жалости. Только не Фушигуро-сэнсэя. Не хочет, чтобы тот из жалости делал что-либо, из жалости заставлял себя с Сукуной общаться… черт. И по итогу ему, конечно, обязательно нужно опять все испортить. Похерить. Проебать… – Это потому, – уверенно отвечает Фушигуро-сэнсэй, подаваясь вперед и твердо удерживая взгляд Сукуны, готового вновь уткнуться в тарелку, готового вот-вот сорваться в ужас и панику. – Что тебе здесь всегда рады, Сукуна. И Сукуна всматривается в его глаза внимательно, пристально, отчаянно. И Сукуна видит. Видит, как к концу фразы едва уловимо теплеют глаза Фушигуро-сэнсэя. Видит, что он не врет. Видит. И попросту знает, что Фушигуро-сэнсэй не стал бы врать – доверяет ведь ему больше, чем самому себе. Никаких подтверждений видеть на самом деле и не нужно – но Сукуна все-таки видит. И наконец выдыхает. И наконец ощущает, как что-то внутри, напряженное, болезненное, давящее, изнутри травящее с того дня, когда Фушигуро-сэнсэй приходить к себе домой запретил, когда дистанцию установить попытался – наконец отпускает и растворяется. Ощущает, как уголки губ дергает вверх, светло, приятно и искренне. Ощущает, как сердце сбивается с ритма, наконец – счастливо, плавясь облегчением. Привычно просясь в знакомые надежные и крепкие руки напротив. И. Наконец. Удается сделать чертов свободный вдох – легкие благодарно скулят от притока кислорода. – Да, Фушигуро-сэнсэй. Я уверен, – произносит Сукуна, и хотя пытается говорить твердо, и голосом, и взглядом, и всем своим гребаным видом выражая эту ебучую уверенность, которую всем нутром ощущает. Слышит, как голос сбивается. От мощи накатывающего облегчения. От тепла и света, которыми топит внутренности. От чертовой нежности, ломающей ребра изнутри. От всего-всего-всего, страшного и прекрасного, что у него к Фушигуро-сэнсэю. От взбесившегося ритма своего глупого, слабого, счастливого сердца. Угомонить, дурное. Ты же себя так о ребра расшибешь. – Спасибо, – сбито шепчет Сукуна – что за жалкий идиот, а. Ну да и похеру. Похеру. И ему очень хочется надеяться – Фушигуро-сэнсэй поймет, что это на самом деле благодарность не только за разрешение вновь к нему домой приходить, не только за разрешение вновь просто рядом быть. А абсолютно за все, на самом деле. За то, сколько терпения проявил вчера к пьяной туше Сукуны. За всю веру в него, пока весь остальной мир лишь отворачивается и осуждает, за всю поддержку – тогда как ни веры, ни поддержки он ни черта не заслужил. За весь последний год. За чертов зонт. За что, у Сукуны в принципе была возможность его узнать и его полюбить. На самом деле, есть так много-много-много всего, а что Сукуна поблагодарить хотел бы – но слов уже не хватает, но кажется невозможным протолкнуть сквозь чертовы Гималаи в глотке еще хоть одно. А Фушигуро-сэнсэй только спокойно отвечает с уверенной мягкостью в глазах: – Тебе совершенно не за что меня благодарить, Сукуна. И хотя на самом деле очень даже есть, за что…

***

…Сукуна. Может. Дышать.

***

А дальше Сукуне все же наконец удается поесть – и хотя в первые несколько минут после того, как они о самом сложном и болезненном поговорили, повисает немного неловкая тишина… опять быстро она начинает разбавляться знакомыми, привычными разговорами. И, черт возьми, как же сильно он по этим разговорам скучал. Как же сильно скучал по Фушигуро-сэнсэю. Как же сильно скучал по этому сухому, резковатому юмору, по этим беззлобно-саркастичным репликами, по этому острому, невероятному уму, по этим коротким, почти незаметным полуулыбкам, прячущимся в уголках губ, по этим восхитительным, кроющим глазам, взгляд которых обращен на него, Сукуну. Как же сильно скучал по этому всему. Как же сильно…

***

И в этот момент приходит отчетливое понимание, что и правда – пусть взаимностью Фушигуро-сэнсэй никогда не ответит, пусть чувства Сукуны навсегда останутся безответными. Только пусть разрешит быть рядом. Только пусть разрешит себя любить и эту любовь доказать.

***

Только пусть.

***

А дальше Фушигуро-сэнсэй настаивает на том, чтобы отвезти Сукуну домой. И в машине атмосфера и разговоры между ними окончательно приходят в относительно привычный ритм – пусть и все же отличный от прежнего, но без напряжения, без неловкости. И Сукуна наконец выдыхает. Да, ему все еще больно – наверное, всегда будет немного больно из-за осознания того, что это максимум, на который он может рассчитывать. Но это также – намного лучше, чем ничего. Но это также – намного лучше, чем то, как было раньше, до появления в его жизни Фушигуро-сэнсэя. Но это также – намного. Намного. Намного лучше. Чем последние, наполненные пустотой, болью и пеплом недели, проведенные без Фушигуро-сэнсэя.

***

Чувства к Фушигуро-сэнсэю все еще лучшее, что когда-либо в Сукуне было. Они все еще прекрасные – еще прекраснее прежнего. И даже боль по Фушигуро-сэнсэю. Лучше. Чем ничего.

***

И простая возможность вновь быть рядом – именно то, чего Сукуна хотел. А боль он давно научился терпеть.

***

Сможет и сейчас.