Твое сердце будет биться

Вообще-то, это ведь даже не первый поцелуй в жизни Сукуны. Нельзя сказать, что у него совсем уж нет никакого опыта. Просто… Ну, просто весь этот опыт оказался хуйней какой-то, да. Просто со всеми теми, кто были до, ему так и не удалось понять, что же в поцелуях такого особенного, почему же все от них настолько тащатся, откуда же столько визгов и восторгов. Мокро. Слюняво. Мерзковато. Так что он решил – да ну нахрен, в общем-то. Вот зачем мучить себя попытками понять, если не кайфово совершенно? Ну, попробовал раз, еще один, просто на всякий случай, чтобы убедиться точно – не, не протащило, вот вообще, вот никак. А дальше и пошло оно, все равно смахивать начало больше на какую-то добровольную пытку. Уж таким точно никогда не страдал. Правда, вопрос, отчего все-таки другим нравится, остался открытым. По итогу Сукуна подумал – это, наверное, что-то типично девчачье. Что-то о романтике и прочей соплежуйной, приторной херне; что-то, пришедшее прямиком из всяких омерзительно-слащавых бессмысленных книжек в мягких переплетах, от одного вида которых уже хочется проблеваться. Может, все вокруг вообще притворяются, будто им тоже нравится, лишь бы быть, как остальные, не показаться странным и не выделяться. …последнее, конечно, уже смахивало на теорию заговора и было явным перебором. Но как от этого можно получать удовольствие что на физиологическом, что на психологическом уровне – Сукуна так и не понял, а слабые все-таки попытки понять просто привели его только к тому, чтобы от этого полностью отказаться. К черту. Хотя, если он все-таки один такой, а всем остальным вокруг и правда искренне этот обмен слюной и вылизывание глоток друг друга языками нравятся – фу, – то, что ж, Сукуна совсем не против быть единственным адекватным в толпе ебанутых. Пусть все остальные при этом и назовут его отбитым. Ну кого их мнение вообще волнует, а? Да эти люди считают, что делиться микробами в попытках друг друга сожрать – по крайней мере, так оно со стороны часто выглядит, омерзительно, – это охуеть, как романтично и красиво! Почему в принципе их мнение должно браться в расчет? Так продолжалось какое-то время; какое-то время Сукуна продолжал оставаться уверен, что целиком и полностью в своей точке зрения прав – ровно до тех пор, пока он наконец не встретил Фушигуро-сэнсэя. Пока наконец не провалился в Фушигуро-сэнсэя. Пока наконец не начал хотеть с Фушигуро-сэнсэем того, чего никогда раньше ни с кем не хотел. Пока наконец не появилось подозрение: уж с Фушигуро-сэнсэем все то, что раньше казалось бессмысленным, приторным, соплежуйным и мерзким – может оказаться совсем другим. Пока наконец Сукуна сам, искренне не захотел попробовать. Не просто эксперимента ради, чтобы посмотреть, проверить, из-за чего все-таки весь этот хайп, попытаться понять и прочувствовать. А искренне, всем своим нутром захотел – впервые кого-то захотел, одного лишь Фушигуро-сэнсэя захотел. Догадываясь, что уж с ним-то наверняка будет иначе. Лучше. Восхитительнее.

***

Но никакие гребаные догадки не готовили Сукуну к такому.

***

Потому что сейчас его действительно целует Фушигуро-сэнсэй. По-настоящему. Не в собственном воображении Сукуны, которое в последние месяцы у него немало разыгралось – но все-таки было довольно ограниченным не столько из-за небольшого опыта, сколько из-за того, что никакого удовольствия этот опыт не принес. Гребаный конструктивный, рациональный мозг, базируясь на том, что ему самому пришлось испытать, так и норовил задаться вопросом – а может ли в принципе от такого быть хорошо?.. Чем портил, в общем-то, весь кайф. Вот же мразь, а! Но – нет. Сейчас это – реальность. Сейчас это и впрямь происходит. Сейчас это Фушигуро-сэнсэй, который целует голодно. Грязно. Грубо. Сейчас это Сукуна, который слышит какой-то приглушенный, хриплый, нуждающийся звук – и не сразу понимает, что тот вырывается из его собственного рта и тонет где-то в глотке Фушигуро-сэнсэя. Сейчас это мозг, которому приходится заткнуться, у которого не остается ни шанса начать что-то возражать и все портить, потому что сознание топит в приливе эндорфинов, дофаминов, или как там называется эта херня, которая за кайф вроде как отвечает – Сукуна вот вообще не шарит, ну да и не похуй ли? У него не дофамины и эндорфины в крови. У него в крови Фушигуро-сэнсэй. Тот самый, слишком уж хорошее влияние которого как раз и поспособствовало тому, что Сукуна теперь превратился в гребаного охренеть какого примерного ученика, задрота долбаного, и знает такие заумные бесячие слова, как дофамины и эндорфины. Какой-то момент ему даже хочется истерично заржать от того, насколько ж это охренительно уместно – у него тут фундамент существования ломается и весь мир башнесносно перестраивается, а в голове всякая заумная херня, ну правда, ну что за нахуй такой. Это все Фушигуро-сэнсэй и его гребаное хорошее влияние! Но, к счастью, в следующее мгновение все тот же Фушигуро-сэнсэй целует еще глубже, вжимает в диван еще сильнее, из горла Сукуны вырывается очередной нуждающийся, сиплый, отчаянно-восторженный звук, которого он, возможно, стыдился бы в какой-то другой вселенной – но точно не в этой, – а пропитанный наслаждением туман сгущается в голове, вышвыривая оттуда лишнее. Вот такое влияние ему определенно нравится больше. О-о-о, – понимает наконец Сукуна. Так вот, в чем здесь дело. Так вот, откуда все эти разговоры, все эти восторги и визги. Так вот, почему все так сильно тащатся – дело здесь, похоже, не только в слащавой романтизации, которой напичканы всякие ширпотребные книги. Дело в том, чтобы все происходило с правильным человеком. По крайней мере, для Сукуны. Потому что глотку Фушигуро-сэнсэя ему определенно хотелось бы вылизать и изучить языком настолько тщательно, насколько возможно – и насколько невозможно. Потому что с Фушигуро-сэнсэем обмениваться слюной совсем не мерзко – очень, очень даже наоборот. Потому что с Фушигуро-сэнсэем ощущение его губ на собственных, ощущение его зубов, чуть прикусывающих и дразнящих. Ощущение того, как перестает хватать дыхания, которое остается лишь пить из горла Фушигуро-сэнсэя. Все это… Это… …это охренительно, бля. У Сукуны сейчас мозг точно не настроен на то, чтобы подобрать слова попоэтичнее, ладно? Все, на что его едва ли соображающего мозга еще хватает – так это на смутное осознание того, что некоторая грубость, кусачесть, напористость поцелуя исходит, вероятно, из того, что Фушигуро-сэнсэй до сих пор пытается его напугать и таким образом оттолкнуть. Ну, это он зря. Ха. Потому что ему все нравится чуть больше, чем полностью – намного, намного, черт возьми, больше, чем полностью. Тем более, что из-за того, насколько осторожно и бережно Фушигуро-сэнсэй держит Сукуну, будто что-то невероятно ценное и хрупкое; из-за напряжения в его теле, которое выдает тот факт, что он на самом деле контролирует каждое свое движение; из-за, возможно, бессознательных ласковых, успокаивающих касаний, которые происходящее сопровождают – в грубость и жесткость вовсе поверить решительно невозможно. А ощущение безопасности рядом с ним даже сейчас, когда все сильнее топит голодом и жаром – лишь усиливается. Из-за малого опыта и незаинтересованности в его получении – по крайней мере, до недавнего времени, – Сукуна мало что может продемонстрировать сейчас, на этом поприще, о чем он мог бы пожалеть, если бы не тот факт, что мысль о поцелуях с кем-либо еще по-прежнему вызывает в нем отвращение. В этом плане не изменилось совершенно ничего. Это только Фушигуро-сэнсэй. Всегда был. Всегда будет. Да, ему определенно хотелось бы быть умелее, искуснее, больше шарить во всем этом; хотелось бы знать, как самому сделать настолько же башнесносно, как он себя сейчас ощущает; хотелось бы суметь к чертям снести своему сэнсэю крышу самим собой – но так, чтобы для этого не нужен был никакой ебучий опыт, ага. Но чего нет, того нет, чо уж там. А следовательно, нет и смысла об этом думать и на этот счет загоняться – особенно здесь и сейчас. Хотя это также совсем не значит, что остается просто лежать теперь каменной статуей и нихрена не делать, только самому купаясь в удовольствии, но не выказывая никакой отдачи. Если уж на то пошло, отсутствие опыта Сукуна может компенсировать энтузиазмом и стараниями, пытаясь повторить за Фушигуро-сэнсэем, который определенно знает, что делает – ох, еще как знает! Последние пару лет продемонстрировали, что он все-таки умеет быть хорошим, прилежным учеником, когда захочет. А сейчас очень, очень хочет. Ну, ладно, может, Сукуна не так уж сильно уверен, хочет ли быть хорошим или наоборот очень, очень плохим и заслуживающим от своего единственного и неповторимого сэнсэя наказания… Но. Кхм. Суть не в том. А суть в том, что теперь мозг Сукуны полностью послушно затыкается, когда думанье мыслей становится для него совсем уж непосильной задачей – зато вместо этого включаются инстинкты, которым позволяет полностью собой и своими действиями управлять. Дальше сами собой вскидываются бедра. Дальше он оплетает Фушигуро-сэнсэя руками-ногами все теснее и теснее, притягивая его к себе ближе и ближе, вжимаясь всем телом, инстинктивно жаждая в него врасти. Чтобы навсегда и навечно. Дальше собственных рук становится вдруг пиздецки, пиздецки недостаточно. Потому что ему совершенно не хочется выплетать пальцы из мягких, взъерошенных волос своего сэнсэя, взъерошивая их лишь еще сильнее; совершенно не хочется лишаться тех глухих, рычащих, восхитительно-хищных и довольных звуков, которые вдруг вырываются из его рта, когда Сукуна чуть за волосы тянет – и которые незнакомым, охренительным жаром бегут по его позвонкам. Но – хочется вновь запустить руки ему под футболку. Но – хочется исследовать ладонями эти сухие, крепкие мышцы, эту широкую, сильную спину, этот мускулистый, приятно-твердый торс. Но – хочется пройтись ногтями по остриям ключиц, остриям лопаток, остриям бедренных косточек. Но – хочется сжать пальцы на этой восхитительной, подтянутой, охрененной заднице, которая так долго сводила Сукуну с ума. Но – хочется забраться не только Фушигуро-сэнсэю под футболку, но и ему в штаны, чтобы… Хм. Оценить там все. Хотя для начала можно было бы оценить и через эти раздражающие неуместные тряпки, которые называются одеждой – но гребаных рук все еще слишком мало. Нужно Сукуне четыре! А лучше сразу десять, чтобы облапать Фушигуро-сэнсэя всего и сразу, раз уж выдался такой шанс, который точно нельзя бездарно упускать! Тем более, что где-то там, в районе глупого, слабого сердца, продолжает копошиться гнилостно страх, который даже сносящее башню удовольствие не может полностью в себе утопить. Этот страх о том, что в любой момент происходящее может прекратиться, оборваться; может оказаться сном – хотя слишком яркие, слишком реальные, слишком восхитительные ощущения для сна. О том, что может передумать Фушигуро-сэнсэй: мягко отпустить, тактично отступить. От последней мысли к горлу и вовсе горечью подступает ужас, а отчаянная потребность ускориться, попробовать все и сразу вот прямо сейчас лишь увеличивается. Ну правда, Сукуне так долго, непозволительно, катастрофически долго – кажется, прошло где-то тысячелетние, или он сбился со счета и совсем чуть-чуть преувеличивает? – позволялось просто смотреть, и теперь, когда можно трогать, как себя от этого удержать? Но, что еще важнее – как можно захотеть себя удерживать и зачем это делать? Ну, за исключением того, что ограниченное количеством «два» число рук все-таки удерживает, попросту не оставляя возможности лапать все и сразу. Блядь. Серьезно, ему бы хоть четыре руки, а! Да и то все-таки маловато будет, для такого-то дела. А ведь это в то время, когда руки самого Фушигуро-сэнсэя, кажется, везде. Скользят по бедрам. По бокам. Упоительно опаляют голую кожу касаниями, одновременно каким-то образом и успокаивая, и разжигая нутро все сильнее. Сейчас Сукуна проклинает и благословляет тот факт, что сам стянул до этого майку. Ведь эти касания, упоительные, клеймящие, определенно дар свыше, но в то же время и явление преисподней, потому что сводят с ума, потому что заставляют жаждать больше и больше, потому что страшно же, страшно, что, если потребовать больше, если потянуться за большим, по итогу выйдет лишь случайно пересечь грань, а тогда все может прекратиться, оборваться, и глупое, слабое сердце оборвется следом. Это все несправедливо, блядь! Раз Сукуна здесь с ума сходит – и он тоже хочет свести с ума! Но гребаный недостаток рук, недостаток опыта – который нахрен и не нужен, но все-таки мог бы пригодиться прямо сейчас, – а еще этот глупый, идиотский страх не позволяют ему, стопорят, мешают делать все так, как хочется и жаждется. А вдруг, из-за этого он облажается? А вдруг, из-за этого все прекратится? А вдруг…

***

…в этот момент вдруг случается ужасное.

***

Потому что все действительно прекращается. Потому что поцелуй вдруг прерывается, а из собственного горла вырывается совсем уж жалкий, отчаянный, какой-то испуганный звук-полувсхлип, и Сукуна инстинктивно оплетает Фушигуро-сэнсэя руками-ногами еще сильнее, прижимается к нему еще крепче, инстинктивно – мозг все еще едва ли в принципе реальность осознает – боясь того, что тот сейчас попытается отстраниться. Но он не отстраняется. Лишь продолжает бережно держать и смотрит восхитительно потемневшими, но до абсурдного внимательными, сосредоточенными, заботливыми глазами, явно контролируя себя целиком и полностью – и это в то время, когда от самоконтроля Сукуны уже не осталось даже осколков, их все перемололо в песок. Как так вообще? Вот и где справедливость?! – Ты опять дрожишь, – вдруг мягко констатирует Фушигуро-сэнсэй, ласково прижимаясь ко лбу Сукуны собственным, а тот ощущает на своих губах приятный жар его немного сбитого дыхания… сбитого, все-таки сбитого, наконец доходит до него – ну хоть что-то, а! Не сравнится, конечно, с собственным загнанным, сиплым и рваным – но все-таки. – Ты же знаешь, что мы можем остановиться в любой момент? – продолжает тем временем Фушигуро-сэнсэй еще мягче, держа в своих руках еще осторожнее и бережнее. – Если ты передумал – то все в порядке. Одно твое слово… Только после этого мозг Сукуны, затуманенный, утопленный в смеси из удовольствия от происходящего и нахлынувшего ужаса от перспективы прекращения этого – наконец включается в достаточной степени для того, чтобы начать снова распознавать человеческую речь и понять, о чем там вообще его такой умный, что прямо глупый сэнсэй говорит в такой момент, когда точно не до разговоров. Но совершенно не удивленный смыслом того, что именно он говорит. Ну конечно же Фушигуро-сэнсэй опять включил это свое раздражающе-восхищающее благородство, заметил дрожь и теперь остановился там, где остановка представляется катастрофой, чтобы проверить, действительно ли все хорошо. Ну конечно же! Прям заскрипеть взбешенно зубами хочется. Вот только, если бы он так не сделал – то это был бы уже кто-то другой… ух, даже позлиться на себя нормально и то Сукуне не оставляет возможности! Что за невыносимый, прекрасный сэнсэй! – Я дрожу, потому что боюсь, что вы остановитесь – а вы берете и останавливаетесь, – прервав его, выпаливает Сукуна рычаще, пытаясь звучать яростно и раздраженно. Вот только выходит у него скорее отчаянно. Поняв, что притвориться, будто он не настолько безнадежный и нуждающийся, как оно есть на самом деле, все равно ни черта не выйдет – Сукуна хрипло, дрожаще выдыхает. Пытается нацарапать по углам и собрать воедино все свои еще кое-как работающие мозговые клетки – выходит удручающее количество, конечно, но этого все же оказывается достаточно, чтобы выдохнуть тихое, зато искреннее и более твердое, глядя в дурацкие пронзительные, охренительные глаза: – Я не передумал и не передумаю. Просто смиритесь с этим уже наконец. Я – весь ваш. Целиком и полностью. Можете делать со мной все, что захотите. Главное… главное, чтобы захотели, – договаривает Сукуна куда менее решительно, с проскользнувшей теперь уже в голос дрожью. В ответ глаза Фушигуро-сэнсэя темнеют сильнее, он шумно выдыхает и говорит голосом на несколько тоном охренительно ниже, с едва уловимыми рычащими нотами: – Ты не можешь просто заявлять такое. – Могу и делаю, – вновь решительнее, тверже бросает Сукуна, но мозг его все-таки немного прояснился, функционировать начал лучше, так что он просто обязан спросить следом разломанно, даже если на самом деле меньше всего хочет это произносить; даже если до одури боится ответа: – Вы сами не передумали? – Если бы, – отвечает Фушигуро-сэнсэй тише, с очевидной, промелькнувшей в нем горечью. А следом, раньше, чем удалось бы за эти слова зацепиться, полностью уловить их контекст и почувствовать себя достаточно виноватым, чтобы попытаться остановить все самому – хотя Сукуна не уверен, что его на такой подвиг в принципе хватило бы, – он уже подается вперед, вновь целуя. Этим – к счастью – вновь вышибая из головы любой намек на мысли. В том числе и здравые. На этот раз поцелуй выходит нежнее, бережнее, ласковее, пусть в нем по-прежнему чувствуются голод и жажда – а это лишь подтверждает догадки Сукуны о том, что Фушигуро-сэнсэй и впрямь пытался его отпугнуть; будто такое вообще возможно. Ощущается это немного иначе, чем более грубый, жесткий вариант – но по-прежнему восхитительно. Хотя закрадываются подозрения, что с ним все будет восхитительно. Но дело в том, что на самом деле Сукуна, хоть и сказал про… …можете делать со мной все… На самом деле совершенно без понятия, что это его собственное все подразумевает, как далеко они могут сейчас зайти. Вообще-то, Сукуна решительно за то, чтобы зайти как можно дальше. Так далеко, как вообще возможно. Использовать выпавший ему шанс целиком и полностью, от начала и до конца, испытывав как можно больше, как можно ярче, так, чтобы резонировало до самых костей, а в памяти отпечаталось надежно, накрепко – даже гребаная смерть не сможет косой отсечь. Проблема вот в чем – он все-таки смутно представляет себе, что это значит. Лишь в теории, да и то довольно фрагментарно. До Фушигуро-сэнсэя ведь в принципе всем этим не интересовался. Вообще-то, Сукуна запрещал себе думать об этом все предыдущие сутки – даже только что очень старательно запрещал мыслям в этом направлении ускользать; чему помогал тот факт, что мыслить вообще становилось и становится все сложнее и сложнее. Запрещал себе думать о том, сколько опыта уже у Фушигуро-сэнсэя. Запрещал себе думать о том, что у него самого опыт почти нулевой – несколько слюнявых поцелуев и один ничем не закончившийся отсос не в счет, особенно учитывая, насколько мимо самого Сукуны это все было. Так-то да, никакого долбаного опыта он все еще и не хочет. Вот только… …запрещал себе думать о том, что ему нечего Фушигуро-сэнсэю дать. …запрещал себе думать о том, что даже если Фушигуро-сэнсэй… согласится, захочет в ответ и все-таки поддастся их обоюдному желанию, он наверняка будет по итогу разочарован. Потому что Сукуне совершенно нечего. Ему. Дать. Черт возьми. Ну чего вообще на самом деле стоят его энтузиазм и старания, а?! Это же исключительно попытки самого себя успокоить и утешить, чтобы не начать загоняться и не испортить случайно происходящее еще и этим в придачу ко всему остальному. Но даже так. Даже так – Фушигуро-сэнсэй все равно хочет его. Хочет. Что, в общем-то, самое главное. Поэтому – нахрен все остальное. Единственное из всего этого, что беспокоит по-настоящему – так это мысль о том, чтобы разочаровать своего сэнсэя… но это Сукуна может временно отпихнуть на потом, решая проблемы по мере их поступления или как-то так. В остальном же – ну и плевать, если он плохо представляет себе, что нужно делать. Пусть его сэнсэй расскажет ему, объяснит, а лучше просто сразу продемонстрирует на практике. Потому что ему Сукуна доверяет безоговорочно, потому что ему готов отдать весь контроль без каких-либо условий – потому что сказал считанные секунды назад абсолютную правду. Сукуна действительно весь – Фушигуро-сэнсэя. А остальное – уже детали и условности. Так что, раз он не думал обо всех этих несущественных глупостях прошедшие сутки, раз не думал о них только что, до случившегося сейчас диалога – то не будет думать и теперь. Не тогда, когда весь его мир – это Фушигуро-сэнсэй. Руки Фушигуро-сэнсэя, которые, кажется, везде и всюду – но все равно даже это ощущается недостаточно. Тело Фушигуро-сэнсэя, которое давит на него теплой, приятной тяжестью, собой укрывает самым восхитительным образом. Рот Фушигуро-сэнсэя, который… Ох. Все представления о вселенной, бытие и самом себе вновь ломаются и заново перестраиваются, когда Сукуна вдруг ощущает язык Фушигуро-сэнсэя в собственном рту. И. Ебаный нахуй. Если он и думал, что уже сошел с ума – то нихрена о сумасшествии не знал. До этого Сукуна лишь в теории рассуждал о том, что, хотя раньше такое казалось ему омерзительным – но в случае Фушигуро-сэнсэя с радостью тщательно исследовал бы его рот языком, а теперь убеждается в своих мыслях на практике. О да. С еще какой радостью. Хотя пока что он мало представляет себе, как именно это сделать – но для начала можно позволить и ему исследовать собственный, а тем самым больше узнать о том, каким образом нужно действовать самому. Такого рода перспектива, в общем-то, тоже ощущается… Охуенно ощущается, ага. Ладно. Даже если по итогу они все-таки зайдут не так уж далеко, а Фушигуро-сэнсэй его сегодня и не выебет – то, как минимум, выебет ему рот языком. Уже что-то, а. Охрененное что-то. Любые мелькавшие в голове мечты о своем совершенном сэнсэе окончательно испаряются вникуда, потому что реальность без каких-либо гребаных проблем на лопатки их укладывает и по почкам пинает. Да какие там, вхрена, мечты! При условии, что Сукуна вообще представлял бы, будто так и впрямь может быть – то есть, чтобы по-настоящему, в реальности, а не в каких-то там сопливых книжках, – никакое воображение все равно не смогло бы подбросить ему такое. На самом деле, он уверен, что и ни один писатель, даже и впрямь годно пишущий – такого ни в одной книге настрочить не смог бы. Это просто не ощущается реальным. Ни одними словами такое невозможно описать. Ни с кем другим так не может ощущаться. В какой-то момент Сукуна ловит себя на том, что расцепляет лодыжки на пояснице Фушигуро-сэнсэя – но лишь для того, чтобы их ноги переплелись, пока его бедра все чаще инстинктивно вскидываются вверх, чтобы потереться пахом о чужое крепкое, сильное бедро между собственными. При этом он не уверен, когда именно у него встало. Кажется, процесс начался еще тогда, когда сидел на коленях Фушигуро-сэнсэя – просто как-то был слишком отвлечен на все остальное, на свои глупые попытки соблазнить, чтобы обращать внимание. А ведь это, вообще-то, то еще событие. Впервые, когда у Сукуны с кем-то встал – да еще и так быстро! Какого-то сидения на коленях уже хватило, а происходящее дальше все стремительно… кхм, усугубило. Но, впрочем, это совершенно не удивительно, если учесть, что точно также его сэнсэй стал и тем, из-за кого у него впервые встал. То есть, да, конечно, тот единственный раз, когда ему отсасывали – какая-то физиологическая реакция произошла, но от этого было совершенно никак. Зато сейчас всего-то поцелуев хватает, чтобы Сукуну в удовольствии начало топить. Зато сейчас ощущение такое, будто, если в ближайшее время не кончит – то сам скончается к херам. Это… вау. Что-то совершенно новое и незнакомое, что-то, что он точно не рассчитывал никогда ощутить – но от чего мир бликует совершенно новыми, восхитительными красками, от чего внутри все затапливает совершенно новыми, но охренительными ощущениям, да настолько, что, на самом деле, совершенно не хочется к финалу все подводить. Лучше уж и правда к херам скончаться. Оказывается, процесс может быть не хуже этого финала – а, вероятно, иногда даже круче. А ведь они даже до чего-то серьезного еще не дошли… Делает ли это Сукуну довольно жалким? Ну да и плевать, если делает. На этот счет он попарится как-нибудь позже. Но прямо сейчас лучше уж продолжит в ощущениях тонуть. А потом губы Фушигуро-сэнсэя вдруг вновь отрываются от его губ – изо рта Сукуны тут же вырывается хриплый, нуждающийся, протестующий звук, но не успевает превратиться в ужас, потому на этот раз тот явно не собирается останавливаться и всякие дурацкие разговоры вести. Вместо этого его рот уже на линии челюсти. На шее. Целует. Вылизывает, чуть прихватывает зубами за кожу, за острие кадыка. Сукуна же – задыхается. Охренительно задыхается, подставляется, хватает ртом воздух, запрокидывает голову назад, открывая больший доступ, пока его слабое, нуждающееся сердце колотится и грохочет так. Что кажется сильным, как никогда. Напитываясь силой в клеймяще-бережных касаниях Фушигуро-сэнсэя, в его башнесносных поцелуях, в его ласковых укусах, в ощущении его под собственными пальцами, всем прижатым к нему телом, каждой клеткой гребаного нуждающегося нутра. А Сукуна, черт знает, когда все же успевший забраться ладонями под чужую футболку, чтобы начать там очень кропотливые, лихорадочные, крайне важные и любопытные исследования – вновь возвращается к его волосам, зарывается в них пальцами. Когда зубы Фушигуро-сэнсэя особенно отчетливо впиваются в кожу – Сукуна хватает ртом воздух, закидывает одну ногу на него, прижимаясь лодыжкой к ягодицам, особенно яростно трется пахом о чужое крепкое бедро. Ох бля. Если так пойдет – то он же по итогу и кончит, к себе даже не прикоснувшись. Что уж говорить о каком-то там зайти дальше, черт! А потом. Потом. Будто Фушигуро-сэнсэй читает мысли… хотя, наверное, ему и не нужно – не что, чтобы Сукуна не очевиден на все тысячу ебаных процентов, – но он вдруг ощущает чужую, такую знакомую, сильную, но осторожную ладонь, ложащуюся на болезненно-твердо стоящий член сквозь ткань, чуть сжимая. То, что Сукуна не кончает тут же, а только сипло, в потребности, уже неприкрыто стонет, подаваясь вперед и прижимаясь к руке сильнее – он сам считает верхом своей гребаной выдержки. Мочку приятно и будоражаще опаляет жаром, когда Фушигуро-сэнсэй выдыхает ему в ухо: – Хочешь, чтобы я помог тебе с этим? Голос его звучит одновременно по-бесовскому низко, рычаще, призывно и хищно – но по-ангельски ласково, бережно, тепло; как самый большой грех – но как самое мягкое касание куда-то прямиком к душе. Только Фушигуро-сэнсэй может быть таким. Дьявольским огнем, забирающимся под кожу и воспламеняющим нутро – но умиротворяющим покоем, укутывающем глупое, набивающее себе гематомы о клетку ребер сердце, обещая ему безопасность. Из горла рвется сиплый, короткий, нуждающийся выдох – это и правда реальность? Или все-таки самый охеренный из возможных трип? После чего Сукуна сильнее зарывается пальцами в волосы Фушигуро-сэнсэя, чуть тянет вверх, заставляя оторваться от своей шеи и посмотреть на себя. Впивается взглядом в эти глаза, где зрачки уже почти затопили радужку, где виднеется тот самый охренительный голод, более явственный и яркий, чем когда-либо прежде – но они все равно остаются внимательными, заботливыми, теплыми. А Сукуна смотрит в них с мягкостью и жаждой, с нежностью и потребностью, с некоторым недоверием – он до сих пор сомневается в ответе? До сих пор гребные вопросы задает? Да будто вообще существует реальность, где Сукуна мог бы отказать – или захотел бы отказать! С другой стороны, опять же, если бы перестал такие вопросы задавать и проверять, уточнять, убеждаться, что они все еще на одной волне и что это не просто физиология, реакция тела, заталкивая при этом собственный голод и собственные желания на второй план – то это был бы уже не Фушигуро-сэнсэй. Внутри – прилив раздраженной нежности к этому невозможному, прекрасному человеку, которому так важно знать точно. А раз важно – значит, нужно ответить. Так что Сукуна шепчет ему в губы, сцепившись с ним взглядом: – Да. Трется носом о его нос, повторяя еще тверже и увереннее: – Да. Ловит губами его выдох, продолжая припечатывать монолитно и решительно – как самую абсолютную истину в мире: – Да. Да. Да, да, да-да-да… Как будто вообще существует в этой вселенной сценарий, при котором да Сукуны для его несносного, прекрасного, единственного в своем совершенстве сэнсэя, которого невозможно никогда и никем заменить – могло бы превратиться в нет. Пф-ф. Реакцией на эти слова у Фушигуро-сэнсэя глаза становятся еще более темными, голодными, и Сукуна мог бы кончить от одно только этого взгляда – но остается лишь сцепить зубы и продолжать терпеть, продолжать проявлять ебучие чудеса выдержки. Но какое, к хренам, кончить сейчас и все этим испортить – когда тут только замаячили очень интересные и охрененно перспективные горизонты, а?! Потому что он, безусловно, жалкий – но не настолько, чтобы обкончаться еще до того, как хоть что-то наконец случится. А затем Фушигуро-сэнсэй опять целует его – и Сукуна тянется за его губами, и Сукуна опять забирается пальцами под его футболку, и Сукуна восторженно движется по точеным мышцам ладонями выше, задирая ее, чуть царапая ногтями кожу. Ему отчаянно хочется скользнуть губами ниже, по совсем немного щетинистому, приятно-колючему подбородку, по острию кадыка, выпирающего на сильной шее, по твердому торсу с его сухими, будто высеченными из мрамора мышцами. Отчаянно хочется укусить это крепкое, магнитом притягивающее к себе взгляд горло, впиться зубами, клеймить, заявить права… …мое. …мое. …мое. Но какой-то далекий край сознания, еще способный кое-как мыслить – останавливает его, напоминает, что нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя не только потому, что нет у Сукуны никакого права на такое собственническое дерьмо. Но и потому, что оставлять следы происходящего сейчас на Фушигуро-сэнсэе там, где это легко могут увидеть другие – явно плохая, катастрофическая идея. Да, так-то он, безусловно, взрослый человек, и не было бы ничего странного в доказательстве того, что у него кто-то есть – но Сукуна знает, что его сэнсэю не особенно нравится привлекать к себе излишнее внимание, что точно сделал бы такой след на шее. Но еще. Еще. Стоит только подумать о том, что собственный отпечаток Сукуны на Фушигуро-сэнсэе, его мудацкий собственнический порыв, его след – примут за след кого-то безымянного, затененного другого, как тут же хочется зло, в протесте зарычать, а нутро принимается этого кого-то яростно ненавидеть, даже если его на самом деле вовсе не существует. Ух. Нет, все свидетельствует о том, что хотя бы в этом нужно сдерживаться – пусть уж лучше сам Фушигуро-сэнсэй на всем нем оставит свои следы и метки, доказательства принадлежности Сукуны ему. Такие перспективы ощущаются не менее охренительно, чем собственные отпечатки на нем. Может быть, даже охренительнее. На самом деле, он бы с радостью, гордо этими следами-метками щеголял – но, если нужно, готов укутываться с одежду с ног до головы, скрывая каждый участок кожи; носить шарфы в несколько слоев самым иссушающе жарким летом – все, что угодно, лишь бы уничтожить даже мизерную вероятность того, что кто-то может о происходящем догадаться, а у Фушигуро-сэнсэя будут из-за этого проблемы. Но дело в том, что, хоть тот иногда и прикусывает ласково кожу, но Сукуна ощущает – это недостаточно сильно для того, чтобы оставить след. Кажется, его такой умный, что глупый сэнсэй все еще слишком хорошо себя контролирует и не позволяет себе какие-либо следы оставлять. Ну раздражает просто! Вот только сейчас, когда в удовольствии топит, когда по своему сэнсэю кроет – невозможно даже достаточно сосредоточиться на причинах того, почему вообще нужно ощущать себя раздраженным. А еще, даже если бы Сукуна вознамерился сам следы свои на нем оставить, забив на гребаный здравый смысл; если бы просто решил все-таки исследовать ртом скулы-шею-ключицы-торс – все равно решительно невозможно заставить себя оторваться для этого от гребаных совершенных губ Фушигуро-сэнсэя. Черт. Кажется, Сукуне недостаточно не только двух рук – но и одного рта. Вот бы была возможность вырастить еще один, на ладони, например – это решило бы многие его нынешние проблемы! Впервые он приходит к мысли, что человеческая физиология несколько… удручает. Лишает его стольких возможностей прямо сейчас, уф!.. Но уже в следующий момент всю эту ерунду надежно сметает из сознания, когда Сукуна ощущает, как руки Фушигуро-сэнсэя начинают расстегивать молнию на джинсах – в голове еще успевает мелькнуть мысль о том, чтобы ответить тем же, и потому что он в принципе не любит бездействовать, и потому что ему хочется тоже сделать приятно, и потому что, ебаныйблядьпиздец, ему так охренительно жаждется к своему сэнсэю в штаны забраться. Наконец-то уже туда забраться! Но потом эти длинные, сильные пальцы, которыми Сукуна так долго болел, которыми заболевает лишь сильнее и сильнее – смыкаются на его члене. После чего все мысли окончательно из головы вышибает. А изо рта вырывается хриплый, упоительно-сломленный, отчаянно-восторженный звук. Он открывает глаза, которые успели в поцелуе закрыться – и тут же проваливается в глаза Фушигуро-сэнсэя, чернее ночного беззвездного неба, опаснее скалящейся бесами преисподней, нежнее самых бережных, обожающих объятий. Охренительнее всего, что Сукуна в жизни знал. На самом деле, пусть и мечтал, пусть воображение в последнее время и разыгралось, подбрасывая все новые и новые сценарии и картинки с участием Фушигуро-сэнсэя – но на самом деле он никогда не думал, не допускал мысли, не позволял себе допускать, что может и впрямь в этом моменте оказаться. Но все-таки – вот он. Здесь и сейчас. Все это и впрямь, по-настоящему происходит, и… …и, блядский нахуй, уже одного осознания того, что Фушигуро-сэнсэй дрочит ему, просто прикасается к нему вот таким образом, хватило бы, чтобы ебнуться к херам – но тут его пальцы еще и начинают мучительно-медленно двигаться, скользя вверх-вниз, а из горла Сукуны опять вырывается хриплый, нуждающийся звук. На задворках сознания мелькает, что это, наверное, уже слишком. Что он, наверное, становится слишком уж громким, и сейчас все этим к чертям испортит – так что Сукуна пытается приглушить себя, кусая губы и рвано дыша. Но Фушигуро-сэнсэй наклоняется ниже. Ласково обхватывает губами нижнюю губу Сукуны, не позволяя изгрызть в мясо – к чему тот уже был близок, – и низко, дьявольски-мягко шепчет в нее, удерживая его взгляд своими, бесовскими, нежными, знакомо-пронзительным и восхитительно-голодными: – Не сдерживайся. Мне нравится, когда ты громкий. Нравится знать, что тебе хорошо. Так что будь таким громким, каким только захочешь. Этого – этих слов, этого голоса, этих глаз – достаточно, чтобы Сукуну швырнуло за грань. Чтобы любой намек на выдержку наконец разошелся по швам. Разлетелся ошметками. Чтобы его мощно вскинуло вверх. Чтобы голову запрокинуло, а рот распахнулся в беззвучном – а может, и нет, – пропитанном наслаждением крике, который все равно за океанским прибоем в ушах невозможно было бы услышать. Чтобы он вжался ногтями в острые лопатки Фушигуро-сэнсэя, цапая их, цепляясь за них, как за последнюю гребаную опору в этом ускользающем от него, размывающемся, рассыпающемся стеклянным крошевом долбаного мире. Чтобы ощутил самого себя распадающимся на атомы, пока надежно – как всегда надежно – удерживают от падения знакомые, сильные руки. Чтобы под веками взорвались к чертям звезды.

***

Чтобы разрушиться… …но тут же этими надежными, сильными руками – собраться воедино, цельнее прежнего.

***

Рухнув обратно на диван, Сукуна пытается судорожно отдышаться, пытается заново отыскать связь с реальностью, лишь смутно осознавая, как же нехреново его только что от удовольствия вскинуло и выгнуло-то, а, пока изо рта его вырывается бездумное, сорванное и пришибленное: – Я даже не знал, что мой позвоночник на такое способен. Ответный тихий и хриплый, теплый смех приятно щекочет ему кожу в районе шеи, но, к его сожалению, сейчас Сукуна представляет из себя слишком разобранное, ни на что неспособное месиво и просто не в состоянии достаточно сосредоточиться для того, чтобы заставить себя открыть захлопнувшиеся от удовольствия веки, сфокусироваться, найти взглядом и увидеть этот смех – в изгибе тонких губ, в искрах прекрасных глаз, в смягчившихся чертах восхитительного лица. Поэтому ему, увы, остается наслаждаться лишь этим совершенным звуком, продолжая колыхаться на волнах остаточного удовольствия. При этом отдаленным краем сознания он ловит себя на том, что все равно не отпускает Фушигуро-сэнсэя, все равно вцепился в него накрепко, намертво, каким бы разобранным на частицы, удерживаемым только его руками себя сейчас ни ощущал – попросту не в состоянии отпустить. А может, из-за сего этого удерживает своего сэнсэя лишь еще сильнее – вообще все сейчас ощущается обостреннее и ярче, в том числе и страх его потерять, стоит лишь на секунду хватку ослабить. Блядь. Это же всего лишь дрочка! Да еще и – до стыдного быстрая дрочка, если уж на то пошло, учитывая, как скоро Сукуна кончил; а его все равно насколько сильно накрыло. Так-то он, конечно, только недавно вообще открыл для себя то, какое удовольствие от этого можно получать – из-за Фушигуро-сэнсэя, в общем-то, и открыл, пусть он сам об этом даже и не знает. Но теперь выяснилось, что, пусть теоретически тот также использовал всего лишь руку, но это ощущалось совсем иначе, чем когда делать все самостоятельно. Куда ярче, куда охренительнее, куда острее. Что уж говорить о финале, который оказался до того мощным, пропитанным концентрированным чистым наслаждением, что Сукуну из собственного тела чуть не вышибло – а может, и вышибло, и только знакомые надежные руки удержали от того, чтобы унестись куда-то в стратосферу без возможности возвращения. Уж такого ему точно раньше не приходилось испытывать! Бля-я-я… Каким же тогда должен быть настоящий, полноценный секс с Фушигуро-сэнсэем, а? Ох, если это когда-нибудь все-таки случится – Сукуна вряд ли ментально переживает, вряд ли переживет его глупое, слабое сердце, трепыхающееся сейчас в дымке остаточного кайфа. Не захочет переживать. Если уж и подыхать – то лучше именно так, на самом пике, выше пика счастья… правда, у Фушигуро-сэнсэя точно останется психологическая травма, если вот таким образом, в такой момент в его руках подохнуть – поэтому от мечты, кажется, придется отказаться еще до того, как это успело в полноценную мечту сформироваться. Зато – к сожалению – глупость собственных мыслей немного приводит себя, вырывается чуть истеричным, развеселенным смешком и возвращает обратно в реальность, куда одновременно и хочется, и нет. Хочется – потому что здесь все еще Фушигуро-сэнсэй, который тем временем продолжает ласково, самыми кончиками пальцев поглаживать его опадающий, чувствительный член, и успокаивающе целует его линию челюсти, шею, ключицы, и держит его, держит, держит, держит. Теперь, когда возбуждение постепенно спадает, и пелену перед глазами удается сморгнуть – Сукуну немного ломает от этой заботы. Восхитительно ломает. Сердце ему тоже ломает – но оно все равно бьется так уверенно, как никогда прежде. А вот не хочется в реальность возвращаться – потому что вместе с ясностью в голове и мозг включается, принимается анализировать то, что сейчас произошло, и… – Не пойми неправильно, у тебя замечательный смех, – прерывает ход его мыслей Фушигуро-сэнсэй, одновременно все еще немного опаляя, но и вновь приятно щекоча дыханием кожу, звуча все еще хрипло, но куда более мягко. – Но что именно тебя сейчас рассмешило? Потому что это прозвучало немного с драматичным отчаянием. Легкое поддразнивание в его интонациях приятным покалыванием впрыскивается в вены, давая понять, что он знает, уловил – ничего по-настоящему серьезного, из-за чего стоило бы беспокоиться, все-таки не случилось, а в отчаянии драматизма куда больше, чем, собственно, отчаяния. Смешок Сукуны сменяется каким-то горестным, безнадежным звуком-скулежом. Вообще-то, кое-что серьезное очень даже случилось! Но не в каком-то ужасающе трагичном планетарном масштабе, конечно – лишь в масштабе жуткого прилива стыда одного конкретно взятого придурка, бесполезный мозг которого наконец начал работать. Все свои мысли он точно не собирается сейчас рассказывать – точно не про смерть на пике счастья пока они будут трахаться, ага, – но кое-что просто не может в себе удержать. – Бля. Стыдно-то как. Вы только притронулись – а я почти сразу… Скорострел ебанный. Вернее, даже еще не выебанный – но уже обкончавшийся, – вновь истерично, с тем самым драматичным отчаянием посмеивается Сукуна. Потому что именно это его включившийся мозг и принимается теперь анализировать – настолько постыдно все сейчас было. Вот лучше бы не включался, никакой пользы от этой бесполезной хрени, а! Да, конечно, он догадывался, что для Фушигуро-сэнсэя все это может обернуться весьма разочаровывающим опытом – но не настолько же! Не в состоянии сейчас заглянуть ему в глаза, Сукуна зарывается лицом куда-то в изгиб шеи и плеча, ощущая, как принимаются гореть уши – ну охренительно просто, будто он еще недостаточно опозорился, теперь не хватало еще начать краснеть, как стеснительная девственница какая-то! То есть, так-то он и есть девственник, конечно… Но уж от стеснительного далек точно! Вот только ему так сильно не хотелось Фушигуро-сэнсэя разочаровывать, а по итогу все обернулось вот… этим. Но в ответ тот лишь по-доброму, мягко фыркает – звук мурлычуще и пушисто обволакивает теплом глупое сердце, – и говорит ласково: – Тебе же всего лишь восемнадцать, Сукуна. Это – нормальная реакция, тебе абсолютно нечего стыдится. Уверен, у тебя очень скоро снова встанет, если тебя это утешит. Хм. Вообще-то, член уже показывает некоторые признаки… заинтересованности. Как любопытно. Ну, для Сукуны это как раз не нормальная реакция просто потому, что до того, как начал на своего самого прекрасного сэнсэя дрочить – у него вообще никаких реакций, в общем-то, и не было. Но он решает, что разговор о… …кажется я асексуален для всех, кроме вас, круто, а? Лучше оставить для какого-то другого, более уместного случая – сейчас, стоит лишь тему затронуть, и они точно начнут об этом говорить, а тогда момент будет полностью упущен. Если вообще еще есть какой-то момент, конечно. Но хоть какого-то разочарования или намека на любые негативные эмоции в интонациях Фушигуро-сэнсэя не слышится, так что стыд Сукуны постепенно сходит на нет, сменяясь интересом – раз уж вот так все обернулось, то смогут ли они… продолжить? Тем более, что кончил здесь пока что только он сам – вспоминается вдруг. Осознание этого заставляет на секунду застыть чуть не в ужасе, выметая из головы все прочие мысли. Точно ведь! Вот же эгоистичный еблан, а! …ругает Сукуна себя мысленно, тут же отодвигая не успевший накатить толком ужас в сторону, равно, как и бессмысленный стыд – ну какой от них толк, если куда целесообразнее будет не застывать тут бесполезной древесиной, а свой проеб исправить, а? Поэтому он наконец переключается на то, что сейчас ощущается важнее в принципе всего. На то, чтобы, хм, ответить услугой на услугу, протянуть руку помощи, или рот помощи, или зад помощи – в целом, его устроит любой вариант, но начать, пожалуй, все же стоит с руки, ага. Так что Сукуна, наконец немного придя в себя и более-менее выровняв дыхание, делает именно то, что должен был сделать сразу – о чем очень даже думал в моменте, но потом слишком отвлекся на чужую руку и на собственное удовольствие, а способность воображать полностью отрубилась, – и тянется ладонями к паху Фушигуро-сэнсэя. Вообще-то, так уж вышло, что он даже до сих пор не знает, а стоит ли у того вообще – вдруг становится жизненно необходимо это проверить и помочь, если все-таки да… ну, а если нет – то это совершенно Сукуну не расстроит и не обидит. Вот с чего бы вообще? Ага. Ну да. Очевидно же, что Фушигуро-сэнсэй старше, опыта у него больше – особенно в сравнении с почти нулевым опытом Сукуны, и лучше не думать обо всех тех мужчинах или женщинах, с которыми он этот опыт приобрел, с которыми научился так башнесносно касаться, целовать и дрочить, и которые наверняка по всем параметрам круче какого-то восемнадцатилетнего сопляка-скорострела… Ну, а потому как лучше об этом не думать, то стоит подумать о том, что и выдержка его, очевидно, куда лучше – да титаническая выдержка, бля! А значит, наверное, это нормально, если у него не встало всего лишь от поцелуев и от дрочки придурку, который кончил почти сразу, как руку на члене ощутил. Которого к краю подтолкнули всего лишь несколько слов, низкие, дьявольские интонации родного голоса и бесовски нежный блеск в знакомых пронзительных глазах. Так что Сукуна запрещает себе обижаться и расстраиваться. Запрещает! Просто тогда для начала ему нужно помочь с остальным, сделать так, чтобы мотор завелся и радостно заурчал, чтобы дело сдвинулось с глухого угла и помчалось в нужном направлении, чтобы… ой, бля, метафоры-хуяфоры – чтобы у Фушигуро-сэнсэя встал, да! А уже потом – помочь со стояком. На самом деле, вдруг Сукуна ловит себя на том, что ли едва не больше, чем кончить самому, ему, кажется, хочется как раз вот этого – доставить своему сэнсэю удовольствие; понять, как это удовольствие доставить; увидеть, как он кончает, насколько охренительным в этот момент выглядит, потому что иначе и быть не может; узнать, как звучат его стоны, сколько бы усилий ради этого знания не пришлось бы приложить – все эти усилия, равно, как сами и стоны, наверняка будут восхитительны. До сих пор из них двоих стонал только один – тот, который скорострел, ничего удивительного, – и это так сильно хотелось бы исправить. Хотя Сукуна, безусловно, не рассчитывает, что сдержанный Фушигуро-сэнсэй может стать громким в момент удовольствия. Но даже один его стон – уже был бы сокровищем, жадно спрятанным за ребра. На самом деле, стоит только обо всем этом подумать – как член уже дергается, весьма заинтересованный в получении подобной информации об удовольствии, стонах и, собственно, стояке его сэнсэя, а также в дальнейшем использовании этой информации. Вот только проблема в том, что ему даже не удается узнать, а есть ли он, этот самый стояк. Потому что его очень быстро – разочаровывающе быстро, до того, как удается до места назначения добраться, – останавливают знакомые длинные пальцы, осторожно перехватывая за запястье. – Не нужно, – сипло шепчет Фушигуро-сэнсэй ему куда-то в ухо, ласково трясь носом о его висок – и даже без низкого, опасного рыка, который звучал в этом шепоте еще недавно, он все равно кроет Сукуну так, что ему приходится прикусить щеку изнутри, удерживая рвущийся наружу нуждающийся звук. Серьезно, они сейчас даже ничего не делают, а он еще и кончил совсем недавно – но все равно одного этого шепота достаточно, чтобы ощутить себя беспомощным, голодным и готовым умолять. Черт знает, о чем именно умолять – но… Умолять. Чтобы ближе. Чтобы теснее и ярче. А тем временем член, кажется, уже все более и более заинтересован в продолжении… Но потом до Сукуны доходит, что именно значат слова Фушигуро-сэнсэя – и это немного приводит его в чувство, размывает опять начавший застилась сознание туман, сменяя напряжением, растерянностью, даже тревогой. Остатки недавней эйфории моментально улетучиваются. Повернувшись так, чтобы они пересеклись взглядами – он хмурится, заглядывая во все еще более темные, чем обычно, но знакомо яркие и пронзительные, с теплом смотрящие на него глаза, и выталкивает из себя самый главный вопрос: – Почему? Но очень быстро понимает, что, может, и не самый главный – по крайней мере, есть и другие вопросы, которые ощущаются не менее важными, зато куда более страшными. Так что тут же, с силой сглотнув и не давая себе шансе передумать, Сукуна выпаливает следом: – Вы все же не хотите меня? Просто пожалели?.. Попытка выплюнуть эти слова раздраженно, даже зло, ожидаемо проваливается – получается разве что горько, болезненно. Отчетливо уязвимо. Да, безусловно, он своему сэнсэю доверяет, знает, что тот не стал бы лгать – но глупая, неуверенная, иррациональная часть все равно принимается нашептывать идиотские сомнения, удушающие страхи. Вот только продолжить Сукуна не успевает – может быть, к счастью, сам же не знает, что еще собирался сказать и насколько разбитым начал бы звучат и выглядеть дальше. В обращенном на него взгляде Фушигуро-сэнсэя, в его посветлевших, мягких глазах оттенок голода вновь становится ярче, что само по себе могло бы быть охренительно – если бы не тот факт, что вместе с этим на дне его ярких радужек вдруг оседает непонятная, но невыносимая горечь, от вида которой становится больно. – Правда похоже на то, что я не хочу тебя? – прервав Сукуну, чуть ухмыляется он криво, а горечь проскальзывает и в эту совсем невеселую ухмылку, и в его хрипловатый голос. А потом Фушигуро-сэнсэй вдруг подается вперед и теперь уже сам чуть прижимается пахом к его бедру. Ровно настолько, чтобы получилось прочувствовать все, что нужно прочувствовать прежде, чем он почти сразу отстраняется, пока Сукуна захлебывается вдохом от острого понимания – да. У него все-таки стоит. Определенно стоит. Ох. У него стоит из-за Сукуны. То есть, да, конечно, он обещал себе, что не будет расстраиваться и обижаться, если на деле окажется не так – но все-таки это такая смесь из рухнувшего на плечи облегчения и вновь хлынувшего по венам удовольствия, голода, жара, что ух. Здорово получить доказательства, что Фушигуро-сэнсэй его все-таки хочет – доверие доверием, конечно, но глупой, иррациональной, неуверенной в себе части теперь приходится притихнуть. Здорово знать, что случившееся только что произвело вполне определенное, весьма положительное впечатление на обоих – пусть и обкончался, как подросток, при этом только один. Тот, кто подростком и есть, хули. Вот только на изначальный вопрос Сукуны это не отвечает абсолютно – если все так, то почему тогда Фушигуро-сэнсэй отказывается? Почему, бля?! Из-за этого секундное удовольствие и торжество от полученной демонстрации приглушаются, опять выпуская на первый план что-то беспомощное. – Тогда… – шепчет он непонимающе, хрипло. Но обрывает себя, когда неуверенная часть его вскидывается еще сильнее прежнего, а на плечи тут же обрушивается догадка, под тяжестью которой, кажется, трещат кости, и сердце его вновь слабое и дурное, и Сукуна продолжает сбившимся в слабый, уязвимый сип голосом: – Только не говорите, что это ошибка… …только не говорите, что я ошибка, – не произносит, старательно замалчивает он. Но Фушигуро-сэнсэй, слишком проницательный и внимательный, кажется, все равно каким-то образом слышит несказанное, потому что тут же выдыхает в ответ – и в голос его, бок о бок с твердостью, проскальзывает нежность: – Ты не ошибка. Во взгляд его тоже эта нежность проскальзывает, так отчетливо, ярко, что прекрасно и больно, а пальцы его, тыльной стороной прижимающие к скуле, скользящие по ним костяшками – такие тоже невыносимо нежные-нежные-нежные, что остается лишь жалко и жадно к ним льнуть. Сукуна же – верит. Попросту не может не поверить. Его сэнсэй никогда не лжет – не станет лгать и сейчас. Вот только, не успевает он с облегчением выдохнуть и расслабиться, не успевает подумать о том, что это все еще ни черта не объясняет, на вопрос его не отвечает – как Фушигуро-сэнсэй уже продолжает, и теперь к нежности в его ярких радужках вновь, еще сильнее прежнего примешивается горечь: – Но это не значит, что я имел право был так поступать. Нахмурившись, Сукуна внимательно его рассматривает – и вот теперь глупая, неуверенная лишь в себе, сомневающаяся лишь в себе часть затыкается окончательно, когда он наконец по-настоящему понимает. Понимает то, что, наверное, должен был понять раньше – если бы не тупые, иррациональные страхи. Ах, вот в чем дело. Вот она, вина, которой переполнены такие до невозможности красивые глаза напротив – действительно, можно было догадаться сразу. Ведь Сукуна же думал о том, что так будет. Думал. Знал: его такой умный, что глупый сэнсэя обязательно начнет винить себя по каким-то совершенно идиотским, надуманным, бессмысленным – но лишь для самого Сукуны – причинам, которые в то же время для Фушигуро-сэнсэя наверняка рациональны и логичны. Там, где еще считанные секунды назад он ощущал себя сломленным – просыпается упрямство. Появляется решимость. Может быть, Сукуна не очень хорош в том, чтобы защитить себя и свое дурное, слабое сердце – попросту не видит в этом смысла. Но защитить Фушигуро-сэнсэя? Даже если от самого Фушигуро-сэнсэя? К этому он ощущает себя охренительно готовым. В этом смысла больше, чем в чем-либо еще в этом уродливом и гнилом мире. Так что Сукуна тянется вперед, и мягко обхватывает лицо Фушигуро-сэнсэя ладонями, и благоговейно оглаживает его скулы, не позволяя себе впасть в восторг от того, что теперь ему позволено это сделать – сейчас попросту для такого не время, – и смотрит в виноватые, прекрасные глаза так твердо, как может. И говорит так уверенно, как может: – Это я пришел к вам в дом. Это я оседлал ваши колени и принялся провоцировать и дразнить вас. Это я начал демонстративно вас соблазнять и майку с себя пафосно стягивать. Да я бы и поцеловал вас первым – если бы только не был трусом и слишком сильно не боялся того, что вы мягко и тактично меня оттолкнете. Еще если бы не пытался все же оставить вам выбор, а не к чему-либо вас случайно принудить. И когда вы спросили – а вы спросили, конечно же, вы спросили, вы просто не могли не спросить, даже если ответ очевиден – я, кажется, гребаный миллион раз сказал «да». Я еще миллион миллионов раз могу повторить свое «да», если вам это нужно – для вас у меня другого ответа нет, смиритесь с этим. Вы никогда и ничего не делали против моей воли – и я знаю, что не сделаете. Так что не смейте, – припечатывает Сукуна тверже и жестче. Обхватывая лицо Фушигуро-сэнсэя сильнее и наклоняясь к нему ниже, вглядываясь в его глаза пристально, едва не с отчаянием, невероятно сильно нуждаясь в том, чтобы этот прекрасный, невыносимый в своем благородстве человек его по-настоящему услышал. По-настоящему принял то, что он говорит. – Не смейте чувствовать себя виноватым там, где вашей вины нет и быть не может, – продолжает Сукуна уверенно. – Не обесценивайте этим то, что я к вам чувствую. Мне восемнадцать и это мой чертов выбор. Вы – мой выбор. Я ничего и никого не хотел так, как хочу вас. И если вы хотите меня в ответ… у меня нет времени чего-либо ждать, Фушигуро-сэнсэй, – теперь тише, более надломленно и рвано произносит он. – Не тогда, когда я не знаю, будет ли у меня завтра. На самом деле, Сукуне совсем не хочется произносить последние слова – совсем не хочется об этом напоминать, совсем не хочется делать больно сказанным Фушигуро-сэнсэю; у того ведь слишком большое, слишком доброе, слишком светлое и заботливое сердце, чтобы было возможно не сделать больно этим. Но ему приходится – потому что это правда. Если бы они жили в мире получше, если бы его сердце не было такой предательской сволочью, готовой в любой момент свой стук оборвать – то им бы, скорее всего, не пришлось вообще оказались здесь и сейчас, потому что Сукуна заставил бы себя сдержаться, заставил бы свой самоконтроль укрепиться, заставил бы себя подождать, пока не выпустится. Наступил бы себе на глотку, закусил нити нервов – но заставил бы. Лишь бы только не видеть гребаной вины в прекрасных глазах своего сэнсэя. Вот только время для него – невиданная роскошь, ровно, как и возможность чего-то ждать. Когда завтра может не наступить – все, что остается, это действовать. Здесь и сейчас. А не в каком-то несуществующем завтра. – Но это не значит, что ты должен довольствоваться чем угодно, – с отчетливой, рикошетящей по собственной диафрагме болью произносит Фушигуро-сэнсэй, а внутри Сукуны в ответ на это моментально что-то вскипает, возмущенно вскидывается. Нет уж! Ладно, одно дело дурацкое и необоснованное чувство вины его сэнсэя – увы, но такое действительно было вполне ожидаемо, пусть от этого ситуация нихрена лучше и не становится. А вот такие его слова? Ну, это уже слишком! Так что Сукуна тут же яростно возражает: – Но вы – не что угодно! Вы… …вы – мое все. Вот только произнести это вслух он почему-то не находит в себе сил. Вроде бы, это не должно стать хоть сколько-то новостью – ведь уже признался, вполне буквально, словами-через-рот; да, Сукуна все-таки иногда так умеет, как оказалось, о важном словами-через-рот говорить, ну кто бы мог подумать, а. Но все равно это слишком… Слишком – искренне, честно, уязвимо. Хотя проблема совсем не в этом, на самом деле – ведь Сукуна безоговорочно доверяет Фушигуро-сэнсэю, давно уже распорол себе перед ним грудину, вручил в эти надежные, крепкие свое глупое, слабое сердце, и совсем ничего не хотел бы от него скрывать. Лишь рад был бы рассказать ему, как много тот означит, как многого стоит; рассказать, насколько далек он от того, чтобы быть каким-то там чем угодно. Да как у этого абсурдного, восхитительного человека язык поворачивается так о себе говорить?! Вот только… Просто Сукуне кажется, что такими словами совсем не облегчит чужое чувство вины – а лишь усугубит, сделает для своего сэнсэя все еще хуже. Почему так, он не уверен – но инстинкты подсказывают не произносить этого вслух, по крайней мере, сейчас. Вместо этого остается лишь сипло и отчаянно прошептать: – Вы же не думаете так на самом деле, правда? Не думаете, будто вы для меня – что угодно? Какой-то удобный вариант попробовать что-то новое перед тем, как сдохнуть, или не знаю, что еще… – с каждым словом Сукуна сбивается и звучит лишь еще обреченнее, особенно из-за того, что взгляд Фушигуро-сэнсэя становится все грустнее и мягче, подтверждая – он, увы, явно не собирается отмахиваться и говорить, какой это все нелепый абсурд. Даже если нелепым абсурдном оно и есть. На деле лишь осторожно отвечает: – Но ты можешь просто сам не понимать… – Да, кое-что я действительно не понимаю – какого черта вы так сомневаетесь в собственной охрененности?! – не выдержав, выпаливает Сукуна со вспышкой злости – оказывается, защищать этого упрямого, прекрасного человека от самого себя бывает совсем непросто, но сдаваться он точно не собирается: – Только из-за того, что вы старше? Или из-за того, что учитель? Как будто хоть что-то из этого делает вас менее совершенным! Да кому угодно повезло бы… – на этом моменте Сукуна захлебывается словами и резко замолкает. Кому угодно. Какому-то загадочному кому угодно, безликому, затемненному мужчине или, может, женщине, – так или иначе, а он уже этого человека немного ненавидит, – однажды невъебенно повезет, когда Фушигуро-сэнсэя его выберет. Проблема в том, что этим кем угодно не может стать сам Сукуна. Неважно, как сильно он будет стараться, чтобы это право заслужить; неважно, сколько усилий приложит; неважно, сможет ли хоть на сотую долю приблизиться к тому, чтобы действительно заслужить – у него попросту нет времени, которого Фушигуро-сэнсэй заслуживает. Нет жизни, которую мог бы безраздельно ему посветить и подарить. Именно поэтому нельзя говорить фразу… …вы – мое все. Понимает вдруг Сукуна. Потому что такие слова – они, как общение. Вы – мое все сейчас. Будете моим всем завтра. Послезавтра. Через месяц. Спустя десять, двадцать, тридцать лет. Пусть это и правда – но подтвердить слова действиями у Сукуны попросту не будет возможности. Потому это и впрямь как будто дать обещание, которое он при этом никогда не сможет выполнить; как будто возложить ответственность за свое обещание на плечи Фушигуро-сэнсэя, оставить его гадать, правда или ложь, оставить с этим грузом на костях – а самому свалить куда-то в безвременье, в пустоту. Как будто в принципе возложить на него ответственность, мол… …вот смотрите, вы – мое все. А теперь будьте моим всем, обеспечьте мое существование, будучи моим всем, станьте моим дыханием, и землей под моими ногами, и моим небом, и моим космосом, ведь вы же мое все, и без вас мне ни дышать, ни жить, ни существовать. Так что – живите с этим. Несите ответственность за это – за меня. Одновременно же с этим самому – от ответственности сбежать, пусть даже этого не желая. Может, даже признаться ему – уже было эгоистично и неправильно; уже было переваливанием ответственности с собственных плеч – на его. Может, нужно было раньше об этом подумать – и молчать, молчать, молчать, наслаждаясь просто тем, что может за своим сэнсэем наблюдать, пока не сдохнет наконец, а не влезать своим гнилым существованием в его жизнь. Глупое, слабое сердце сжимается вдруг беспричинными тревогой и страхом – вдруг Сукуна совершил огромную ошибку, признавшись? Вдруг это приведет к чему-то катастрофическому и ужасному? Вдруг… …никакого вдруг. Единственный, кому здесь будет больно – лишь он сам, так обязано быть, так правильно. Он сделает все, чтобы от боли оградить своего сэнсэя. В любом случае поздно что-то менять – да и, если быть совсем честным, он не может, по-эгоцентричному не может о своем признании пожалеть. Не может – потому что слова слишком просились наружу, потому что слишком важно было их выдохнуть, потому что слишком ценно оказаться здесь и сейчас, даже если чуть-чуть, там, в подреберье, в районе слабого, глупого сердца больно. Вот только усугублять все и перекладывать еще больше ответственности громкими словами, вроде… …вы – мое все. У Сукуны права все-таки нет. Нет – и никогда не будет. Для такого нужна целая жизнь, чтобы можно было ответственность на двоих разделить – а о таком даже мечтать не дозволено. Но… Но кто-то когда-то будет – будто кто-то, кто заслужит его сэнсэя так, как не может заслужить Сукуна. Кто-то лучший, чем он, кто-то идеальный, хороший, добрый, светлый, улыбчивый, красивый, умный – кто-то, кто будет поддерживать Фушигуро-сэнсэя во всем, кто будет источником его улыбок и смеха, кто сделает его самым счастливым, и сам станет самым счастливым с ним, потому что иначе и быть не может. Любой рядом с его сэнсэем будет самым счастливым. То, что Сукуна может подтвердить на собственном опыте. Истина, которая абсолютнее, чем восходящее на востоке солнце. Хотя думать об этом по-эгоистичному больно – хочется же самому стать таким человеком, отчаянно хочется, хочется, хочется, – но это правильно. Так должно быть. Когда… Когда Сукуна уже больше не будет огорчать мироздание тем, что продолжает марать землю своим существованием – то Фушигуро-сэнсэй просто обязан стать счастливым. У него нет выбора, черт возьми! Если посмеет не стать – Сукуна из чистого упрямства и злости на это вернется к живым разъяренным призраком, тысячелетним проклятием, и обратит города в пепел, и прольет реки крови из-за того, что планета и человечество не смогли сделать то единственно важное, для чего были созданы. Обеспечить счастье его сэнсэя. Но прямо сейчас этого идеального кого-то пока что нет здесь – зато Сукуна еще есть. А он собирается от своего я-еще-есть взять все, что только сможет. Собирается быть счастлив, пока еще остается такой шанс – но, что гораздо важнее, собирается сделать счастливым своего сэнсэя настолько, насколько вообще способен; больше, чем способен. Хотя бы здесь и сейчас. Хотя бы временно. Чтобы сохраниться в его памяти никаким не проклятием – а кем-то хорошим. Кем-то, о ком вспоминать приятно и тепло – но так, чтобы беспрепятственно идти дальше сквозь эти воспоминания. Потому что его сэнсэй должен идти дальше. Сиять в этом незаслуживающем его мире так, как сам заслуживает, покорять его, делать светлее и чище самим фактом своего существования. Но сейчас Сукуна будет эгоистом. Сейчас Фушигуро-сэнсэй не для остального мира, не для кого-то затемненного и идеального, ждущего его в будущем – а лишь для него одного. А ему сильнее всего хочется увидеть, узнать, прочувствовать, каково оно – удовольствие его сэнсэя. Поэтому Сукуна, не в состоянии договорить то, что начал – по итогу произносит лишь хриплое и безнадежно-решительное: – Разрешите мне. Я хочу вам показать. Хочу, чтобы вам тоже было хорошо. Да, может, у него и нет гребаного права говорить… …вы – мое все. Но есть ли шанс выцарапать себе право хотя бы показать? Продемонстрировать? Касаниями, действиями, поцелуями? Точно также, как только что показывал Фушигуро-сэнсэй – нежность, голод, трепет; показывал так, что Сукуна ощущал себя центром его вселенной – а это самое охренительное чувство в мире. Доставив такое удовольствие, какого он в жизни не знал – и не думал, что узнает. Да, конечно, у самого также хорошо не получится, но… Хотя бы попытаться. Пожалуйста. Пожалуйста. пожалуйстапожалуйстапожалуйста – Мне и так хорошо, – мягко и грустно улыбается Фушигуро-сэнсэй, произнося это с присущим ему осторожным тактом – а Сукуна крепче стискивает челюсти и хмурится, отвечая: – Вы же понимаете, о чем я. О каком таком загадочном хорошо его такой-умный-что-глупый сэнсэй может говорить, когда обкончался из них двоих тут только один-единственный скорострел – понять сложно, но уж точно не о том самом хорошо, о котором пытается толковать Сукуна. Которое он сам недавно испытал. Хотя… Ладно, ему самому всегда до одури хорошо уже просто от того, что Фушигуро-сэнсэй рядом; что можно его видеть, его слышать, с ним говорить, за ним наблюдать, его присутствие всем нутром ощущать – потому, возможно, и удалось бы понять… Но ведь не может быть, чтобы для него присутствие Сукуны ощущалось также! С чего бы вообще, а? Ведь он же – эгоцентричный мудак, ничего для этого не сделавший. Но даже после этого Фушигуро-сэнсэй все равно лишь мягко качает головой, вежливо отказывая: – Не сегодня. От этих слов из горла вырывается болезненный выдох – так больно и прицельно они бьют. Не сегодня, значит, да? Но почему? Что Сукуна сделал не так? В чем его оши… Но тут, не успевает он додумать мысль – как его мозг цепляется за другое подразумевающееся значение этих слова; цепляется, ощущая, как что-то внутри него несмело, обнадеженно загорается. – Не сегодня значит, что это не единственный наш раз?.. – произносит Сукуна чуть сбившимся голосом, и Фушигуро-сэнсэй моргает с легким намеком на удивление, так, будто до этого и сам не понимал, как именно можно понять сказанные им сейчас слова, какой смысл из них выхватить. А затем из его рта вырывается короткий, хрипловатый смешок, сбивающий планету Сукуны с орбиты. Восхитительное чувство, которое еще сильнее приглушает – но все же полностью не прогоняет беспокойство. – Ты и правда умеешь слышать только то, что хочешь, да? – тепло, без намека на раздражение фыркает Фушигуро-сэнсэй, и Сукуна, продолжая ощущать нервозность и страх из-за того, что мог неправильно понять, все равно заставляет себя ухмыльнуться – выходит даже почти, почти искренне, – когда произносит притворно самодовольное: – Это мой талант, – но ухмылка его тут же стекает с губ, когда он, со сбившим ритм глупым, слабым сердцем, все же говорит: – Так ваш ответ?.. – Посмотрим, – вздыхает Фушигуро-сэнсэй, на этот раз все-таки с легким раздражением в глазах. Но до того нежным, что невозможно воспринимать это всерьез. Да и весь вид у него такой, будто он обязан был знать, что все придет к этому – но каким-то образом, проницательный и внимательный, упустил такую деталь из виду, а теперь раздражен совсем не так, как, возможно, должен был бы. Хотя это не твердое нет – а у его сэнсэя определенно нет проблем с тем, чтобы твердое нет говорить, – но все-таки это и не да. Мысль о том, что сейчас мог быть их первый и единственный раз – а Сукуна все испортил тем, так быстро кончил… Бля! Ему определенно нужно прокачивать выдержку, учиться этому у своего прекрасного сэнсэя – может, стоит попросить у него несколько уроков? И чтобы эти уроки обязательно проходили в горизонтальном положении. Желательно, с Фушигуро-сэнсэем, лежащим на нем. Хотя Сукуна готов рассмотреть варианты и подыскать компромиссы – можно и в вертикальном положении или подобрать другие возможные вариации, главное, чтобы они были наедине и как можно ближе друг к другу, а еще чтобы на них было как можно меньше одежды и… …и, кажется, пора себя притормозить, пока воображение не унеслось куда-то не туда. Тем более, что даже уносящееся куда-то не туда – очень, очень туда – воображение не отменяет горечи и боли при мысли, что оно может так и остаться лишь воображением, а никакого продолжения сегодняшнему уже не будет. Чтобы как-то отвлечься от того, насколько сильно глупое, слабое сердце зажимает ржавыми тисками – Сукуна хмыкает и говорит: – Я, конечно, догадывался, что вы разочаруетесь – но неужели, я был настолько плох? Хотя он правда, ну честно пытается произнести это, как шутку – но ухмылка выходит слишком кривой, интонации выходят слишком горькими, а лицо и взгляд вообще черт знает, что выражают. Очевидно, ничего хорошего, если судить по тому, как Фушигуро-сэнсэй вдруг хмурится, поджимает губы. А затем в его глазах что-то загорается, что-то бесовское, хитрое, там вновь появляется отголосок притихнувшего было голода, от чего Сукуна тут же вдыхает тяжелее нужного – вот только и на этом его сэнсэй не останавливается. Потому что он мягко и крепко перехватывает поперек спины, прижимая к себе крепче и надежнее, при этом принимаясь пальцами ласково поглаживать бок, а сам зарывается носом ему в висок и хрипит тем низким, рычащим голосом, от которого жаром клеймит позвонки: – Сукуна, ты был и продолжаешь быть настолько охренительным и горячим, что воплощаешь собой гребаный грех, а я еле сдерживаюсь, чтобы больше ничего не сделать. Оу. О-о-оу. Приунывшее, загрустившее было глупое сердце принимается счастливо сбивать ритм – а приунывший, загрустивший было член воодушевленно дергается. Вот черт. Все, что Фушигуро-сэнсэю нужно – это несколько действий, несколько касаний и несколько слов в правильных интонациях, а Сукуна уже пропадает. Хотя. Если быть совсем уж честным. Он от одного вида своего сэнсэя, от одной мысли о своем сэнсэе – уже пропадает, но прямо сейчас это просто выходит на совершенно новый, сокрушительный и восхитительный уровень. Получить вот такое, прямое, словесное подтверждение того, что Фушигуро-сэнсэй едва сдерживается? Ну. О таком даже в самых своих дерзких и смелых мечтах Сукуна не думал. – А кто сказал, что вам нужно сдерживаться? – каким-то образом удается ему заставить себя выдохнуть, даже, вроде бы, выдав вслух довольно связную мысль – что ощущается гребаным чудом, бля, учитывая, что мозг у него уже принимается туманиться и сбоить. – Я сказал, – одновременно мягче и тверже фыркает Фушигуро-сэнсэй. Затем чуть отстраняется и они вновь пересекаются взглядами – из-за чего можно заметить, как в его глазах вновь плещется вина с оттенком грусти, когда он говорит с горьким, болезненным весельем, в котором на самом деле искреннего веселья совсем нет: – Я только что поцеловал своего ученика и отдрочил ему. Дай мне возможность хоть немного смириться с тем, какой я падший, ужасный человек. Как и в случае с Сукуной, подразумеваемая шутка совсем не звучит шуткой. Так что он тут же возмущенно, недовольно вскидывается. – Никакой вы не ужасный и не падший!.. Целую жизнь он мог бы потратить на то, чтобы снова и снова защищать этого прекрасного, невыносимого человека от самого себя – и ни секунды об этом не жалел бы. Проблема лишь в том, что целой жизни у него нет. Вот только сейчас не время об этом думать. Сейчас важная миссия – все-таки защитить, черт возьми! – У меня другое мнение на этот счет, – хмыкает Фушигуро-сэнсэй, конечно же, не соглашаясь и подтверждая этим, что, да, защищать его от самого себя очень даже нужно. Так что, может, целой жизни у Сукуны и нет. Но это не значит, что он собирается прекратить свои попытки переупрямить упрямца перед собой в этом конкретном аспекте. Ну уж нет. Не дождется. Придется ему потерпеть – так что Сукуна хмыкает и решительно заявляет: – Ваше мнение учитывается во всех случаях, кроме тех, которые касаются вас самих. Потому что, очевидно, есть только один аспект, в котором вы не разбираетесь совершенно. Выдержав театральную паузу, он припечатывает хмуро и твердо: – В самом себе. – Даже так? – вздергивает бровь Фушигуро-сэнсэй. Но веселье в его глазах наконец становится чуть более искренним, вспыхивает знакомыми искрами – что Сукуна уже считает победой, и все равно продолжает корчить серьезную мину, когда решительно заявляет: – Именно так. В этом вопросе мое мнение авторитетнее. Вы его не оспорите. – Похоже, не стоит даже пытаться, – мягко и по-доброму смеется Фушигуро-сэнсэй своим сипловатым, совершенным смехом, а Сукуна ничего не может поделать с тем, что губы у него в ответ на такое сами собой расползаются в улыбке. Ну, знаете ли, смех его сэнсэя – это запрещенное оружие! За которое он определенно выступает всеми своими конечностями – но это уже детали. Но смех этот обрывается катастрофически быстро, Фушигуро-сэнсэй уже вновь серьезнеет и грустнеет, произнося теплым, печальным голосом: – Вообще-то, я изначально не планировал поддаваться на твои уговоры, – тяжело вздыхает он. – Затем собирался ограничиться только поцелуями. Но ты такой… – из него вырывается какой-то обреченный, безнадежный звук, обрывающий предложение на полуслове, пока Сукуна проглатывает свое любопытство и запрещает себе спрашивать… …такой – это какой? Вот только он слишком заворожен тем, что сейчас слышит; тем, что узнает, как все выглядело с точки зрения его сэнсэя – и не может прерывать это какими-то там вопросами. А Фушигуро-сэнсэй уже качает головой и, криво, горько улыбнувшись, произносит: – И вот мы здесь. А я, оказывается, ужасный слабак, – договаривает он, фыркнув. Но так очевидно горько, с презрением к себе фыркнув, что это прилетает мощным хуком по ребрам, выбрасывая из завороженного оцепенения. Что именно Сукуне нужно сделать, чтобы его сэнсэй перестал уже себя оскорблять? С кем заключить сделку? С бесом? С богом? С дьяволом? С Буддой? С Иисусом? Кто там сейчас на подхвате и первым впряжется, а? Кому ему продать свою душу? Хотя, конечно, было бы что продавать… И все-таки! Поняв, что, кажется, напрямую оспаривать что-либо, когда Фушигуро-сэнсэй настроен на волну я-отвратительный-человек-и-заслуживаю-всего-худшего, явно бессмысленно, Сукуна решает перейти к следующим решительным мерам. Сухим аргументам. С самым невозмутимым, ничего не выражающим лицом – этому научился у своего сэнсэя, ха! – он принимается монотонно перечислять: – Вы сами признаете, что хотите меня. Ваш каменный стояк жизнерадостно это подтверждает. Я лежу сейчас под вами, на все готовый. Практически умоляю вас меня выебать. А вы остаетесь терпеливым, спокойным и заботливым, отказываетесь даже руки распускать, что оскорбительно, между прочим, не говоря уже о чем-то большем. И вдруг вы – слабак? Ха! – саркастично и недоверчиво прыскает Сукуна, закатывая глаза, и твердо припечатывает: – Ну, если уж вы – слабак, то силы в этом мире вообще не существует. А затем он тянется к лицу Фушигуро-сэнсэя ладонями, вновь мягко и благоговейно оглаживает скулы, на этот раз позволяя себе немного в восторг провалиться – и произносит тише, нежнее: – Но я, знаете ли, эгоистично, по-мудацки рад, что даже в вашей каменной выдержке иногда могут появляться небольшие трещины, а мне все-таки достались поцелуи и дрочка, пусть я и испортил все тем, какой скорострел, – не может Сукуне не проворчать. – Хотя я все-таки надеюсь, что эти трещины станут помасштабнее. – Ну, вот здесь наши с тобой надежды расходятся, – хмыкает Фушигуро-сэнсэй, и пусть взгляд его все-таки немного смягчается, становится не таким суровым по отношению к самому себе – этими словами он все равно заставляет поморщиться и еще ворчливее ответить: – Не сомневаюсь. Короткий, низкий ответный смешок приятно оседает на дурном сердце, заставляя его ускорить ритм. – Что-то я совсем разнылся, а? – улыбается его сэнсэй криво и все еще грустно, но уже чуть более искренне и светло, по-настоящему. А Сукуна, вообще-то, категорически с таким заявлением не согласен – он не считает это нытьем, напротив, очень рад, что Фушигуро-сэнсэй, склонный всегда все свои эмоции при себе держать, все свои переживания и всю свою боль замалчивать, немного поделился и рассказал о том, что у него внутри. Это – невероятно ценно и важно. Хотелось бы, конечно, еще чем-то помочь, искоренить и его беспочвенное чувство вины, и такое невероятно строгое, бескомпромиссное отношение к самому себе. Но Сукуна понимает, что такое в принципе невозможно за один разговор, так что лишь хмыкает чуть едко: – Ну, не все же мне ныть о своей горькой и ужасной судьбе. Ладно, он запомнил, что спорить с самокритикой его сэнсэя бессмысленно – так что лучше продолжить искать другие способы защищать его от самого себя. – Ты совсем не ноешь… – хмурится Фушигуро-сэнсэй, произнося это уверенно. Потому что, как и следовало ожидать – себя он не защищает, зато вот Сукуну от грубых заявлений по отношению к собственной личности бросился защищать тут же. Сердце сжимает раздражением и нежностью – невыносимый, прекрасный человек! – но он лишь вздергивает бровь и сухо говорит, припечатывая: – Если уж я не ною – то и вы тоже нет. Раз-другой Фушигуро-сэнсэй от такого поворота моргает удивленно – а затем его взгляд смягчается, сам он фыркает и с нежностью говорит: – Швыряешься в меня моим же оружием, да? Только теперь Сукуна позволяет себе самодовольно оскалиться, когда отвечает: – Если ждете, что я буду спокойно слушать, как вы оскорбляете и ругаете себя – то пора смириться с тем, что уж такого вы точно не дождетесь. На это Фушигуро-сэнсэй лишь коротко, тепло ему улыбается – а Сукуна уверен, что, если бы был способ эти его редкие, совершенные, бесценные улыбки превратить в лекарство, то имм можно было бы исцелять смертельно больных. Он вот сам точно чувствует себя исцеленным, почти забывая, что и сам к таким относится. Что, к сожалению, реальный мир – та еще мразь, в нем некоторые вещи невозможно исцелить даже восхитительной улыбкой его сэнсэя. Но об этом сейчас лучше не думать. Не думать. Не портить момент такими мыслями. – Я помню, что ты говорил о том… насколько может быть ограничено твое время, – вдруг вновь заговаривает Фушигуро-сэнсэй, и на этих словах в его глазах вновь мелькает отчетливо боль, а Сукуна ощущает себя виноватым, что вообще это упомянул, об этом напомнил – тем более, что вряд ли его сэнсэй в принципе забывает. – Но давай все-таки не спешить, ладно? Я хочу, чтобы хоть что-то было правильным. Ты этого заслуживаешь, Сукуна. Приходится поджать губы, лишь бы удержать в себе слова о том, что не нужно ему на самом деле никакое правильно. Что его собственное гребаное правильно – это быть с одним лишь Фушигуро-сэнсэем. Быть с ним здесь и сейчас. Быть с ним всегда – вот только всегда функция недоступная, потому остается лишь здесь и сейчас. Вот только, очевидно, Сукуна и так уже стал тем еще испытанием для совести, принципов и благородства своего сэнсэя, а делать все еще хуже он не хочет. Да, может, его время и ограничено; да, всегда есть вероятность, что он даже часа еще не проживет. Но ведь это не значит, что у него есть право продолжать талдычить это и тем самым давить, пусть даже такого не желая! Ведь хорошо должно быть не только ему одному – и не только в плане физического удовольствия, – но и Фушигуро-сэнсэю тоже. Если он будет постоянно ощущать себя виноватым; ощущать себя так, будто делает что-то неправильное – то разве это все вообще стоит того? Да, Сукуна может не прожить и часа – а может прожить еще несколько лет. Это не попытка какого-то там гребаного оптимистичного мышления – нахрен его, – а всего лишь сухие факты. Так-то то же самое касается всей людей на земле – каждый может в любой момент попасть под машину, оказаться придавленным рухнувшим с верхнего этажа пианино, стать жертвой тысячелетнего, захватившего разум демона, или еще что-то в этом же духе. Разница лишь в том, что у Сукуны – выше вероятность летального исхода. Гораздо выше. Но в целом – такой вероятности все-таки подвержены абсолютно все… хотя думать о том, что слово «все» включает в себя и Фушигуро-сэнсэя, не хочется совершенно. Нет уж, он обречен прожить долгую, счастливую жизнь. Пусть только посмеет не! Ну а Сукуна и без того уже достаточно был эгоистичным мудаком, чтобы продолжать им оставаться, поэтому, пусть ему и отчаянно хотелось бы продолжить вот прямо сейчас то, что они делали. Говорит он лишь: – Конечно. Нам не нужно спешить. Мне жаль, если разговорами о своем ограниченном времени я случайно на вас надавил. Я совсем этого не хотел, – морщится Сукуна напоследок, еще сильнее прежнего жалея о том, что об этом заговорил. Но Фушигуро-сэнсэй лишь тепло фыркает, качает головой и отвечает: – Ну уж нет, Сукуна. Если уж восемнадцатилетний подросток ты можешь принимать собственные решения – то это тем более могу делать двадцатисемилетний взрослый я. Так что ничего ты не давил. Даже не думай о таком, – твердо говорит он, а затем добавляет мягче и грустнее, вновь с гребаным оттенком вины в глазах: – Это мне жаль, если я заставил тебя чувствовать себя ошибкой. Ты не ошибка, Сукуна. Никогда ошибкой для меня не станешь, – припечатывает Фушигуро-сэнсэй решительно. Хотя такие слова, такое мышление очень в его характере и новостью не становятся – все равно от этих слов внутри ощутимо теплеет. Но Сукуна считает себя обязанным честно пояснить: – Нет. Это не вы заставили меня себя так чувствовать. Вы никогда не заставляли меня как-либо плохо себя чувствовать. Это все только здесь, – указывает он на собственную голову. – Всякие иррациональные глупости и страхи, которые я не могу контролировать. Судя по тому, что вы до этого говорили – возможно, у вас тоже такие водятся, – напоследок фыркает Сукуна ласково. А Фушигуро-сэнсэй смотрит на него с глазами, затопленными нежностью – и от этого так восхитительно сложно дышать, – когда говорит ворчливо: – Не буду ни отрицать, ни подтверждать такие абсурдные, правдоподобные обвинения. – Это больше похоже на то, что мог бы сказать я, – заходится искренним хохотом Сукуна, а Фушигуро-сэнсэй коротко ухмыляется ему совершенно бесовской улыбкой, с бесовским блеском в глазах и, наклонившись, вновь низко шепчет на ухо, опаляя жаром мочку и нутро: – Кажется, мой ученик научил меня плохому. Ох. Смех моментально застревает в горле, вырываясь шумным выдохом, когда внутри ответом на этот низкий голос тут же взрыкивает только-только притихнувший голод. Сердце – восторженно прыгает в аритмию. Член – восторженно прыгает в стояк. Ух. Непроизвольно подавшись ближе и вцепившись ногтями Фушигуро-сэнсэю в лопатки, Сукуна ощущает, что мозг опять начинает застилать туман… но тут вспоминает, что они, вроде как, решили не спешить, а он сам, вроде как, решил хоть немного побыть не эгоцентричным мудаком, поэтому, пока еще способен хоть немного здраво соображать – или в принципе соображать, – заставляет себя выдохнуть ворчливо и рвано: – Знаете, если вы так продолжите – но я скоро опять кончу, на этот раз вообще без касаний. Просто решил, что стоит предупредить. Когда Фушигуро-сэнсэй отстраняется от него и смотрит ошарашено, пару раз часто моргая – Сукуна уже проклинает себя за то, что открыл свой гребаный рот. Вообще-то, можно было бы просто позволить этому продолжиться, а себе посмотреть, к чему оно приведет… но так было правильно. Иногда стоит поступать правильно. Наступать себе на глотку – и поступать правильно. Черт. Ну, по крайней мере – ради Фушигуро-сэнсэя точно стоит. – Прости… – начинает тот, виновато поморщившись, но Сукуна тут же решительно прерывает: – Даже не смейте извиняться за то, что из-за вас меня тянет без рук кончать. Я просто решил, что, если уж мы решили двигаться постепенно – то лучше обойтись без таких сюрпризов. – Очень мудрое решение с твоей стороны, – тепло и мягко улыбается Фушигуро-сэнсэй. А потом… Ну, потом Сукуна ощущает, как его невыносимый, дурацкий сэнсэй принимается осторожно заправлять ему уже вновь полувставший член обратно в джинсы, застегивая ширинку, из-за чего тот едва удерживается от горестного скулежа. Или, если судить по ответному короткому, понимающему смешку – все-таки не удерживается. И. Ладно. Сегодня Сукуна определенно уже ничего не сможет добиться, не сможет Фушигуро-сэнсэя переупрямить – а если попытается, то сделает только уже. Это идиотское благородство и бессмысленное чувство вины, чтоб их! Так что, да – он временно отступает.

***

По крайней мере, снова же, в ответ ведь так и не услышал твердое нет. Уже повод для хоть какой-то надежды, а? Уже хоть что-то, а?

***

Черт.

***

Но затем взгляд Сукуны по периферии улавливает пейзаж за спиной его сэнсэя, из-за чего он понимает вдруг, что уже довольно поздно, ночь рухнула на город, сверкая за окнами чернильным небом, редкими точками звезд и огнями ночного города. Кажется, прошло куда больше времени, чем казалось – почему, когда хорошо, оно всегда так быстро ускользает? Не чтобы у него много опыта в том, что касается хорошо, конечно – но рядом с Фушигуро-сэнсэем время всегда куда-то улетучивается, а сегодня и вовсе целые часы схлынули, как какие-то считанные мгновения или даже меньше. Стоит только подумать о том, что, раз уж они решили не спешить – значит, сейчас ему придется уйти… Бля. Внутренности тут же неприятно скручивает, а глупое слабое сердце начинает жалобно скулить и болеть – болеть тем, особенным образом, который только Фушигуро-сэнсэю принадлежит. Секунду-другую Сукуна колеблется. А потом все же решает рискнуть, попытаться и спрашивает с теми неуверенностью и уязвимостью в интонациях, которые ненавидит: – Я могу остаться на ночь?.. Да, безусловно, Сукуна уйдет, если Фушигуро-сэнсэй скажет ему уйти – вообще-то, он даже собирается об этом сказать, заставив себя протолкнуть слова наружу. Просто лишь мысль о том, чтобы выскользнуть сейчас из этих теплых объятий туда, в холод и пустоту; чтобы лишиться этого мягкого, нежного взгляда, с едва-едва проглядывающим в нем остаточным голодом; чтобы самому перестать ощущать под пальцами эти скулы, эти волосы, эти плечи. Чтобы лишиться идеального вида на своего идеального сэнсэя, оставшись в одиночестве, лишь с мыслями и воспоминаниями о нем… Черт возьми! То есть, Сукуна ведь даже не намекает ни на что большее! Он всего лишь о том, чтобы просто спать. Спать самым обычным, лишенным какого-либо подтекста сном. Только спать – и на этом все. Никаких продолжений. Никаких распусканий рук, чтобы полапать своего сэнсэя. Никаких заползаний к нему на колени и неловких попыток соблазнить. Ну, на сегодня – больше никаких. Честно! Наверное… Нет, ну точно! Достаточно ли понятна мысль? Нужно ли прояснить все это вслух? Или так только сделает все хуже? Собьется в тот же сбивчивый, лихорадочный, нелепый лепет, в который сбиваются даже мысли?.. Бля! – Конечно, ты можешь, – вдруг врываются в его судорожный мысленный поток мягкое, уверенное, лишенное каких-либо сомнений, заставляя этот поток наконец-то угомониться и притихнуть. К невероятному облегчению Сукуны, никаких больше объяснений оказывается и не нужно, потому что Фушигуро-сэнсэй сразу же озвучивает свой ответ, делая это еще до того, как один принявшийся понемногу паниковать придурок успевает по-настоящему в страх провалиться. Так что он выдыхает. Выдыхает. Выдыхает. Значит, можно никуда не уходить, да? Хорошо-то как! Конечно, ему так сильно хотелось бы продолжения – но и без этого, просто быть рядом со своим сэнсэем, уже невероятное счастье. Губы сами собой расползаются в улыбке, радостной и искренней, пока внутри наконец воцаряется умиротворенный штиль – а Фушигуро-сэнсэй вдруг, глядя на него, моргает пару раз немного оторопело, будто его изрядно оглушило, по макушке чем-то тяжелым приложило; вдруг он как-то рвано, судорожно выдыхает, а затем прикрывает глаза, подается вперед, прислоняясь лбом к ключице Сукуны и приглушенно, как-то обреченно ворчит ему в кожу: – Что же ты со мной делаешь-то, а? При этом краем глаза удается уловить, как его рука, упирающаяся локтем в диван возле головы Сукуны – сжимается в кулак так, что до побелевших костяшек. Чего? Но, не успевает он удивленно спросить, что это все-таки значит – как тот уже шумно выдыхает, резко отстраняется и, криво улыбнувшись, говорит: – Ладно. Ты отдыхай – я схожу в душ первым, хорошо? Мне… хм. Нужно, – как-то непривычно для него комкано, немного рвано произносит Фушигуро-сэнсэй голосом, на пару тонов ниже, чем до этого, и пока Сукуна продолжает удивленно и непонимающе на него смотреть – быстро поднимается, одним ловким движением сползая с него, и как-то подозрительно поворачивается боком, будто пытается что-то скрыть… …вот только Сукуна все равно это что-то замечает. Замирает. Ощущает, как в горле моментально пересыхает, а обычно простая функция дышать – рядом с его сэнсэем все чаще сбоящая, – принимается даваться с трудом. Ему, конечно, уже повезло это что-то ощутить совсем недавно бедром – но то было слишком неожиданно и быстро, Фушигуро-сэнсэй почти сразу обратно отстранился, так что не осталось возможности толком все прочувствовать. Зато сейчас, когда Сукуна видит это что-то своими глазами – пусть и удручающе скрытое штанами, – то понимает, что там, в этих самых штанах, скрывается нечто довольно внушительное, и рот его, еще недавно пересохший, от этого осознания тут же наполняется слюной, и он вдруг особенно остро жалеет о том, что ему так и не удалось туда, в эти гребаные штаны забраться, и собственный член дергается, и… …и в голове вспыхивает догадка, которую Сукуны тут же бездумно и озвучивает, брякает невпопад: – Вы что, дрочить идете? Наверное, он тут же и пожалел бы о сказанном – ну правда, что за нелепость, как его бестолковый мозг осенило такое вообще?! – если бы только не тот факт, что Фушигуро-сэнсэй не фыркает в ответ насмешливо, не отмахивается, не игнорирует, как недостойное внимание в принципе, чего можно было бы ожидать. Нет. Вместо всего этого он вдруг начинает выглядеть, как кролик в себе фар, что уж точно в его исполнении никогда не ожидалось увидеть. Но также это оказывается довольно забавно и очаровательно, в общем-то, а Сукуна бы даже пожалел о том, что рядом нет телефона и возможности сфотографировать это, если бы только не был слишком ошарашен происходящим. Вот только его сэнсэй очень быстро приходит в себя – как и всегда, – вновь возвращается на лицо привычное невозмутимое выражение, после чего наконец фыркает, но все еще не насмехается и не игнорирует, а лишь поражающе легко подтверждает: – Ну да, иду. От чего Сукуна давится вдохом, коротко закашливается и… Принимается горестно скулить, закрывая на секунду-другую лицо ладонями. – Черт! Мне совсем не нужен был этот образ. Что вы наделали вообще?! Я же вам теперь весь диван обкончаю! – начинает он жалобно, разбито подвывать, а затем, на мгновение замолчав – все-таки добавляет, просто справедливости ради: – Опять, – и следом: – Только уже без вас, – и еще, совсем уж убито: – К сожалению. На это Фушигуро-сэнсэй тепло, с искренним весельем смеется своим тихим, сиплым, прекрасным смехом – а Сукуна, который просто не может такое зрелище пропустить, зыркает на него из-за растопыренных пальцев. – А вот мне в душе сейчас такой твой образ очень даже пригодится, – дразняще, с очень редкой, опасной для слабого сердца Сукуны широкой, восхитительной, яркой улыбкой произносит его прекрасный, ужасный, невыносимый сэнсэй, который может быть тем еще засранцем. – Продолжу быть падшим и ужасным человеком – но уже в душе, где могу держать свои руки подальше от тебя. – Во-первых, я все еще протестую против падшего-и-ужасного, – ворчит в ответ Сукуна, полностью убирая руки от лица. Но затем, потому что засранцами можно быть вдвоем, он ухмыляется и говорит тоже дрязняще: – Хотя если уж вы так настаиваете на этом звании – то я бы предпочел, чтобы вы были падшим и ужасным поближе ко мне. С руками на мне. А можно и с пальцами во мне… – Так. Нет. Стоп. А теперь это уже слишком много образов для моей выдержки, – ворчливо прерывает его Фушигуро-сэнсэй, которому, кажется, уже больше совсем не весело – чтобы тут же, под громкий хохот Сукуны, наконец ретироваться в направлении душа. Но, стоит ему исчезнуть, как тот опять горестно скулит. Ну вот как ему теперь удержаться от того, чтобы выполнить сказанное и действительно обкончать опять диван?! Только теперь уже здесь, на этом самом месте, самостоятельно дроча на мысли о Фушигуро-сэнсэе там, в душе – а еще на мысли о том, как они тут считанные минуты назад лежали вдвоем и делали… всякое. Но недостаточно делали. Слишком уж быстро прервались на самом интересном, потому что кое-кто здесь – скорострел, так что теперь очень даже есть, о чем пофантазировать в качестве несбывшегося продолжения, ага. Кстати, не обязательно о продолжении на диване – можно ведь и в душе… Бля! Кажется, ему нужно остановиться прямо сейчас, да? Или, раз уж Сукуна все равно открыто сказал о том, что он тут собирается сделать – то можно теперь и не сдерживаться, м-м-м? Или это все-таки уже слишком? Или…

***

…вот же черт, а!

***

Все-таки, кое-как ему удается удержаться от порчи чужой мебели. После небольшого обследования Сукуна выяснил, что, вообще-то, ему на самом деле удалось ничего не обкончать – ну, пока что удалось, – хотя это скорее заслуга осторожного и внимательного Фушигуро-сэнсэя, который ему дрочил. Да и вообще, если тот не шутил и действительно делает в душе делает то, о чем сказал – то у них на счету будет как раз один-один, что честно. Поэтому стоит не увеличивать счет в свою пользу. Хотя еще сложнее, чем удержать руки подальше от самого себя – оказывается удержать самого себя подальше от душа. В голове то и дело мелькает мысль о том, что, если Сукуна вот так просто возьмет и ворвется туда – то, возможно, Фушигуро-сэнсэй не станет его выгонять, и тогда они смогут по-настоящему, без всяких там воображений, продолжить на том, на чем остановились. Ну, то есть – на его стояке… Вот только приходится раз за разом напоминать себе, что они решили не спешить, а он сам решил не быть хоть немного, хоть недолго эгоистичным мудаком – но как же это сложно, оказываться, оставаться дохрена благородным и поступать дохрена правильно! Как только Фушигуро-сэнсэй выдерживает этот ад?! Ведь еще и на постоянной основе! Кошмар! Так что Сукуна очень, очень, очень старательно не думает о том, а дрочит ли тот и впрямь сейчас. В конце концов, его член, пусть и на доли секунды прижатый к собственному бедру, ощущался каменным – наверное, было чертовски сложно столько сдерживаться и вообще ни шагу не сделать в сторону собственного удовольствия. А еще, судя по виду, там припрятано нечто весьма и весьма внушительное… Когда в горле опять характерно пересыхает – Сукуна не думает еще старательнее. Но, когда Фушигуро-сенсей из душа наконец выходит – все же не удерживается и с ухмылкой спрашивает насмешливо, пересекшись взглядом с его спокойными, пронзительными глазами: – Дрочили? На что тот только смотрит абсолютно невозмутимо, вообще в лице не меняясь, и также невозмутимо отвечает: – Дрочил. Самодовольную ухмылку удается сохранять лишь какие-то мгновения, а затем, не удержавшись, Сукуна все-таки запрокидывает голову и хохочет – старательно игнорируя прошившую позвонки вспышку возбуждения, потому что его сэнсэй никогда не лжет, а значит, сейчас он тоже говорит правду, и это… Уф! А затем смех его вдруг обрывается. Обрывается самым прекрасным образом, когда губы Фушигуро-сэнсэя накрывают его губы, и смех восхитительно тонет где-то в чужой глотке, превращаясь в долгий, приглушенный, хриплый и отчаянно нуждающийся звук. В этот раз поцелуй выходит теперь уже совершенно мягким, размеренным, почти без языка. Это совсем иначе, но также охренительно. Когда Фушигуро-сэнсэй осторожно прерывает их поцелуй – потому что Сукуна сделать это нихрена не в состоянии – то хрипло говорит ему в губы: – Прости. Не смог удержаться. Ты очень вкусно смеешься. – Значит, мне нужно почаще смеяться, – сипит Сукуна в ответ, и опять на губах Фушигуро-сэнсэя – эта редкая для него, мягкая улыбка, которую за сегодня он уже не впервые показывает, и в глазах его пляшут озорные, прекрасно черти, и Сукуна моментально решает, что это теперь одно из его любимых зрелищ в мире. Впрочем, остальные его любимые зрелища тоже с Фушигуро-сэнсэем связаны. Как иначе-то? – Отличная идея, – отвечает то с теплом в глазах, с мягкостью в голосе, и еще раз коротко и сладко целует прежде, чем все-таки отступить. И… Сладко? Серьезно, Сукуна?

***

Ведь он даже никогда не был фанатом сладкого! Но, кажется, становится. Интересно, а с Фушигуро-сэнсэем такой феномен тоже сейчас происходит? Ну хотя бы немного? Ведь и ему сладкое никогда раньше особенно не нравилось. Это Сукуна точно знает.

***

…да не, чушь какая-то, – тут же отмахивается он от своих мыслей, внутренне фыркнув. Это только с ним самим такая хрень происходит. Но с рассудительным, логичным, здравомыслящим Фушигуро-сэнсэем? Ни за что!

***

А потом Фушигуро-сэнсэй одалживает ему свои вещи для сна – и Сукуна не удерживается от того, чтобы зарыться носом в ворот его футболки и дышать. Дышать. Дышать прямо при нем, даже не скрываясь. – Вообще-то, я стою прямо здесь, – фыркает в ответ на это зрелище сам Фушигуро-сэнсэй, а Сукуна тут же замирает, испугавшись, что сейчас услышит вполне заслуженный упрек, но тот лишь договаривает с мягкой, доброй насмешливостью: – Если тебе так хочется, ты можешь просто подойти и вдохнуть меня. На что Сукуна удивленно моргает. О. Вообще-то, он не уверен, насколько это была шутка – но решает последовать совету, так и поступив. Поэтому подходит к своему сэнсэю ближе, и наклоняется к нему сильнее, и утыкается носом ему в шею и вдыхает, вдыхает, вдыхает уже его самого, упиваясь и его запахом, и их близостью, и тем фактом, что, хоть тот и замирает на мгновение удивленно. Видимо, это все-таки была больше шутка, чем совет. Но все-таки не отталкивают, а лишь ласково зарывается пальцами в волосы и мягко приобнимает, из-за чего из Сукуны непроизвольно вырывается довольное урчание. – Кажется, теперь я знаю, куда пропали несколько моих рубашек, футболок и толстовок, – вдруг произносит Фушигуро-сэнсэй в момент, когда Сукуна совсем уж обмякает в его руках, окруженный его запахом – но когда он осознает, что услышал, то тут же напрягается. Бля. Он не смог бы скрываться вечность, да? А сейчас еще и сам так бездарно спалился, когда принялся по-наркомански футболку нюхать, черт! Но в голове его сэнсэя не звучит обвинения или осуждения. Только поддразнивающая мягкость – так что Сукуна почти сразу же вновь расслабляется, лишь приглушенно ворча: – Я не собираюсь ни подтверждать, ни опровергать эти абсурдные, правдоподобные обвинения. – Вообще, технически – я ни в чем тебя не обвинял, – замечает Фушигуро-сэнсэй, и, прокрутив в голове его слова, Сукуна понимает, что так оно и есть. Опять замирает. – Кажется, я аж дважды бездарно спался только что, да? – недовольно бухтит он, а затем принимается бездумно, приглушенно бормотать какую-то ересь, продолжая утыкаться носом в изгиб чужого плеча и шеи: – Это все вы виноваты. Мой мозг отказывается функционировать, когда вы рядом. Несите ответственность. А лучше несите меня, куда только захотите. Зачем мне вообще этот бесполезный мозг вообще, если есть вы? За все это он оказывается вознагражден прекрасным, сиплым смехом. Идеально.

***

А потом Сукуна все-таки – лишь кое-как, огромным усилием воли оторвавшись от своего сэнсэя, – отправляется в душ, напоследок дразняще бросив: – Ну, теперь моя очередь… – Даже не смей продолжать! Я сам только оттуда, и мне не нужно, чтобы ты подбрасывал причины для повторного принятия душа! – прерывает его Фушигуро-сэнсэй. Но Сукуна, вообще-то, считает, что, раз уж он тут проявляется чудеса выдержки, понимания и всякой прочей охренительно выматывающей, правильной херни – но у него есть право не удержиться от того, чтобы оскалиться и договорить дразняще: – …мыться. А вы о чем подумали, падший и ужасный сэнсэй, м-м-м? – Засранец, – фыркнув, произносит Фушигуро-сэнсэй мягким, смеющимся хрипом, с теплыми, искрящими бесами глазами – а Сукуна оскаливается шире и самодовольно отвечает: – Да, я такой. После чего наконец все-таки в направлении душа уходит.

***

Но перед всем этим Фушигуро-сэнсэй еще пытается уступить ему свою кровать, сам собираясь отправиться спать на диван. На что Сукуна закатывает глаза. – Вся идея моей ночевки у вас в том, чтобы спать рядом с вами, – ворчит он недовольно и протестующе, и Фушигуро-сэнсэй пытается серьезным тоном возразить: – Сукуна… Но Сукуна обрывает его – потому что у его не-быть-эгоистичным-мудаком режима все-таки есть свои пределы – и, нетерпеливо цокнув языком, патетично провозглашает: – Я не планирую посягать на вашу благодетель. Торжественно клянусь. – Если скажу, что я не могу гарантировать того же – это прозвучит для тебя, не как угроза, а совсем наоборот? – хмыкает Фушигуро-сэнсэй, выглядя нежно-раздраженным и чуть-чуть обреченным, на что Сукуна ухмыляется и чуть нараспев произносит: – В верном направлении мыслите, сэнсэй. – Может, хотя бы после того, как я тебе отдрочил, ты перестанешь уже называть меня сэнсэем, когда мы наедине? – чуть морщится тот в ответ забавно, без осуждения – но с толикой драматичного недовольства. По какой-то гребаной причине, когда Сукуна слышит это, озвученным вслух – слышит тот факт, что ему отдрочил Фушигуро-сэнсэй, слышит это хрипловатым голосом Фушигуро-сэнсэя, слышит это, когда сам Фушигуро-сэнсэй стоит в считанных гребаных дюймах от него, – это не только заставляет его член дернуться, но и заставляет ощутить, как к ушам приливает тепло… Ну да, краснеют у него уши иногда, черт бы их побрал! Пора бы уже это признать. Потому что Фушигуро-сэнсэй в принципе единственный во всем гребаном мире, кто может заставить его покраснеть. Но это не мешает Сукуне нахально ответить: – Я еще даже не видел ваш член. Так что не заслужили, чтобы я перестал называть вас сэнсэем. На это Фушигуро-сэнсэй мягко, с нежностью фыркает и с отчетливой теплотой, без тени раздражения вновь говорит: – Какой же ты все-таки засранец. Звучит он при этом так, что Сукуна даже ощущает иррациональную гордость.

***

По итогу он все-таки соглашается спать рядом с Сукуной на кровати. Просто мирно спать вместе. Ничего большего. Ага. Ну серьезно! Когда он возвращается из ванной – то видит Фушигуро-сэнсэя там, в этой самой кровати, просматривающего что-то в телефоне, и уже от такого домашнего, теплого вида дурное, слабое сердце основательно сбивает ритм. А затем тот еще и поворачивается к нему, с нежностью смотрит на него – и, что ж, великая загадка вселенной, как глупое сердце Сукуны вообще такое выдерживает и не взрывается от счастья тут же. Скользнув ближе, он юркает под одеяло. Прижимается к Фушигуро-сэнсэю, который тут же блокирует телефон и без сомнений откладывает его на тумбочку, укладываясь на бок к нему лицом. Какое-то время они просто лежат и смотрят друг на друга в приглушенном свете ночника – и сердце сбоит, и вселенные рушатся, и сверхновые взрываются, и что-то внутри исцеляется. Ощущая, как внутри одновременно сворачивается пушистым клубком теплое, уютное чувство – и взрыкивает жаждущий, алчный, направленный лишь на его сэнсэя голод, Сукуна, так знакомо, но вместе с тем совершенно по-новому пропадающий в бесовских и нежных глазах напротив, просто не может удержаться. Подавшись вперед и упершись лбом в лоб Фушигуро-сэнсэя, он хрипит низким, жадно-нуждающимся голосом: – Знаете, мне бы очень хотелось вместе с вами проверить, на что еще способен мой позвоночник. Судя по тому, как моментально темнеют эти яркие и пронзительные глаза, а из горла его сэнсэя вырывается рваный, рычащий, хищный, такой охренительный звук – похоже, что намек он понял сразу, на что и был расчет. – Сукуна… – произносит Фушигуро-сэнсэй низким голосом, одновременно предупреждающим и каким-то отчаянным. Но Сукуна, вполне довольный такой реакцией – лишь глухо, сипло смеется. Игнорируя свой алчнее оскалившийся голод. – Простите. Просто не удержался, – фыркает он дразняще, без реального раскаяния, если уж честно. – Я же поклялся не посягать на вашу благодетель – значит, не буду, – а затем приглушает расползшуюся по губам широкую ухмылку до светлой, теплой улыбки, предназначенной лишь для человека перед ним, и говорит тише, нежно и искренне: – Я, конечно, хотел бы продолжения того, что мы недавно делали – но на самом деле мне достаточно просто находиться рядом с вами. Уже это делает меня счастливым, а больше ничего не нужно. Взгляд Фушигуро-сэнсэя тут же светлеет и теплеет, яркие радужки топит нежность и на мгновение словно мелькает что-то уязвимое – но Сукуна не успевает убедиться, не померещилось ли ему, когда тот уже протягивает к нему руки и сипит: – Иди ко мне. Конечно же, Сукуна тут же послушно к этим рукам льнет. С облегчением выдыхает, оказываясь в самых уютных, надежных объятиях в мире, сам тоже обнимая в ответ. Его глупое, дурное сердце счастливо сбивает ритм, трепетно сжимается, в мягкость умиротворенно укутывается. …напитываясь силой, когда вновь оказывается в знакомых крепких бережных ладонях. Укутавшись в Фушигуро-сэнсэя как в самое теплое, самое безопасное одеяло. Наконец Сукуна проваливается в сон.

***

Самый мирный, крепкий, идеальный сон во всей его гребаной жизни.