omniscient’s death.

— С сожалением сообщаем вам, что Субретка, Третья из Одиннадцати Предвестников… Это не должно было случиться вот так. — …совершая доблестное дело. Так не должно было быть. — Когда придет время, пусть она покоится в пепле старого мира. Коломбина просто обязана была солгать в последний раз, как она всегда это делает, с лукавой улыбкой и смешком. Ей пришлось пообещать, что она будет в безопасности, хоть Арлекино и Коломбина знали, что это практически невозможно. Как глупо со стороны Арлекино было довериться кому-то ещё. Как глупо со стороны Арлекино было поверить. И посмотрите, к чему это её привело. Она свернулся калачиком на кровати, прижала к лицу шелковую подушку, вдыхая увядающий, слабый запах цветов и еще более слабый запах сигарет. Она крепко сжимала подушку пальцами. Ткань гнётся и сгибается под её хваткой, запутываясь в пальцах, и ей хотелось бы, чтобы Коломбина сгибалась так же, запутываешь в её мольбах. Но несгибаемая воля Коломбины не поддалась крепкой хватке Арлекино. Теперь она… Арлекино переворачивается, прижав подушку к груди, и смотрит в высокий потолок. Коломбина однажды сказала ей, что хочет, чтобы изобрели машину, которая сможет воссоздавать звезды на небе. Арлекино ответила, что это глупая и бессмысленная затея, поскольку звезды Тейвата все равно ненастоящие. Коломбина только возразила, что именно поэтому это имеет значение, а затем возмутилась, что это «всего лишь предложение». Они тут же прекратили дискуссию. Арлекино протягивает руку и выключает жужжащую машину. Ложные созвездия, медленно вращающиеся на потолке, исчезают вместе со светом. Даже этим летним вечером в окно дует свежий ветер вечных снегов, от которого по спине пробегает холодок. Она с глубоким вздохом проводит рукой по лицу. Что-то тяжело давит ей на грудь, и это не подушка. Это также не эмоции, поскольку она человек, которому они не нужны. Ей не нужны те человеческие слабости, которые ставят людей на колени, превращают их в хнычущих нерях и разрывают в клочья всю их защиту. Одна во мраке, Арлекино слышит собственное дыхание. Это тихое, ритмичное движение, напоминающее ей, что она жива. Она жив. Как несправедливо. Арлекино стискивает зубы, но заставляет глаза закрыться, темнота комнаты всепоглощает и утомляет щуриться. (Если бы она продолжила так смотреть в потолок, слезы могли бы покатиться по её щекам.) Арлекино стоит одна на стеклянном полу, покрытом водой. Она колеблется при каждом его шаге, и земля под ней кажется скорее тонким льдом, чем стеклом. Трещины раскалываются, словно смертельная паутина, под её весом. За озером хрупкости стоит фигура, одетая в белое и розовое. Давным-давно она пошутил, что её цветовая гамма такая же, как кровь Субретки, и что она соответствует той боли, которую она причиняет. Арлекино больше не думает, что шутка такая смешная. Фигура делает один шаг, чтобы развернуться, и это странное движение вызывает еще один ужасный треск по тонкому стеклу, на котором они стоят. Арлекино делает шаг назад, когда стекло трескается прямо у её ног. Она резко поднимает голову и чувствует, как пузырь в её горле наконец лопнул в крике. — Почему ты оставила меня? — кричит она во тьму своего разума. Она почти видит, как губы Коломбины кривятся в той ужасной ухмылке, которую она обожает. Коломбина приближается к Арлекино, вечная тьма простирается далеко позади её, как плащ, которые он так любит – любила – носить. С каждым шагом Коломбины стекло восстанавливается, как будто она единственная, кто способен собрать воедино разбитое зеркало разума Арлекино. Как жаль, что она оставила её еще более разрушенной, чем когда-либо. Оказавшись прямо перед ней, Коломбина медленно и осторожно протягивает руку, которая очень нежно касается щеки Арлекино. — Как ты? Какой глупый вопрос. Арлекино почти смеется над этим, но обнаруживает, что звук застревает у неё в горле. — Мне бывало и лучше, — задыхается она, но от обманчиво нежных прикосновений не отходит. — Не благодаря тебе, — просто так продолжает. Коломбина просто улыбается и внезапно щипает её за щеку, в очень жестокой манере, присущей Коломбине. Её легкая ухмылка превращается в мрачную улыбку, когда она шипит: — Почему ты такая мелочная? Ты — проклятие моего существования. «Тебя не существует», – хочет возразить Арлекино. Ты не настоящая. Она знает, что это всего лишь плод её воображения. Что бы ни было в ней, оно просто хватается за соломинку, надеясь еще хоть немного вспомнить это угасающее воспоминание. Арлекино позволяет себе притворяться. Она отводит руку Коломбины от своей щеки, уже чувствуя покраснение. На этот раз она ничего не говорит о тупой боли. Там она, хоть и колеблясь, свободно держит руку Коломбины.   Она боится, что, если она будет держать её слишком крепко, Коломбина разобьется, как стекло под ними, и она снова её потеряет. Затем она начинает: — Коломбина, И останавливается. Что тут сказать? Вместо этого за него говорит Коломбина. Глазами, выражающими легкое раскаяние, она спрашивает: — Ты обижаешься на меня? Нет. Нет, она не обижается, потому что ей все равно. Ей не нужны такие эмоции. — Замолчи. — Хорошо. И она знает, что это не реальность, потому что Коломбина мгновенно замолкает. Даже её разум не может воссоздать Коломбину такой, какой она её помнит. Она отбрасывает эту мысль и притягивает Коломбину к себе, обхватывая её шею руками и уткнувшись лицом ей в плечо. Руки Коломбины обвились вокруг её талии, осторожно прикасаясь к ней. — Арлекино… — шепчет она, словно молитву. — Я здесь. Тебе больше не придется обо мне беспокоиться. Я сейчас здесь, в твоих объятиях». Нет, ты не такая, хочется сказать. Тебя здесь нет, потому что ты оставила меня одну в этом мире. К сожалению, Арлекино глупый человек, который слишком сильно становится жертвой своих заблуждений, когда в дело вовлечена Коломбина. Поэтому она тает от его прикосновений, потому что знает, что не почувствует этого, когда проснется, и у неё никогда больше не будет возможности видеть столь яркие сны. Одна-единственная капля заставляет озеро снова дрожать, разрушая иллюзию единственного отражения. — Побудь со мной еще хоть мгновение. Она чувствует себя такой жалкой, моля. К счастью, Коломбина сжалилась и обняла её крепче. — Может, если только на минуточку. И всего на одну ночь она мечтает о счастье. Когда Арлекино просыпается, у неё на щеках слезы, которых она никогда не проливала, и ноющая пустота в сердце. Нет, только не эмоции. Она вытирает слезы и открывает глаза, чтобы посмотреть на потолок. Она так и не заметила, сколько денег ушло на абсурдно экстравагантную комнату Коломбины. Теперь, глядя вверх, вместо клубящегося небытия она видит каждую деталь замысловатого кессонного потолка. Геометрические узоры кружатся вокруг каждого квадрата. Коломбине действительно пришлось похвастаться своими деньгами в собственной комнате, заплатив за потолок в стиле Фонтена, да? Смешные же вкусы бывают. В этом ей никогда не приходилось упрекать Коломбину. Ей никогда не приходилось упрекать её за это, как и за её ужасные привычки к алкоголю и курению, за её нездоровые механизмы преодоления трудностей, за её глупую хитрую ухмылку или за тот улыбающийся взгляд, который она время от времени бросала на Арлекино. Тот, который был таким… личным. Открытым. — У тебя глупый потолок, — шепчет она в пустую комнату и морщится от молчаливого ответа. Это глупо. Когда она успела так низко опуститься? Дыра в её сердце становится все больше, а тело все глубже погружается в кровать, хоть вскоре она вытаскивает себя из комнаты Коломбины и направляется обратно в свой офис. Верно. У неё есть дела. Что бы она ни чувствовал сейчас, это может подождать. Но её тело кажется тяжелым, как будто она заменил все кости свинцом, а сердце якорем. Это неудобно, и она хочет избавиться от этого чувства, но часть её знает, что не следует этого делать. Арлекино глубоко беспокоит другое: она не чувствовала себя так, когда Синьора умерла. Конечно, было обидно потерять такого умного, преданного и интересного человека, но она не… особо переживала. Остальные Предвестники, похоже, тоже это заметили, если верить шепоту Пульчинеллы и Панталоне. Они оба переглядываются, когда Арлекино проходит мимо них, измученная и растрепанная, и делают вид, что не видят её. Однако она слышит сквозь стены шепот всех Предвестников. «Иногда я слышу, как она разговаривает сама с собой. Она как будто делает вид, что Третья всё ещё с нами, понимаешь…» «А я и не знал, что они были так близки.» «Не знал? У тебя глаза есть, или рост полную картину видеть не позволяет? Они были всегда ходили бедро к бедру, но вели себя так, будто их всегда непроизвольно сковывали наручниками.» «Должно быть, Арлекино действительно...» «Даже не упоминай этого. Она убила бы тебя, если бы услышала.» Тарталья легко отделался только потому, что у Арлекино просто не хватило сил выследить его и перекинуться с ним несколькими… «словами». На самом деле она просто не могла найти в себе силы находиться рядом с ними всеми, когда все, что они делали, это бросали на неё эти сочувствующие взгляды. Она- нет. Коломбина не... Они ошибаются. Она вернется. Она всегда так делает. Она всегда так или иначе приползает назад. Она просто... прячется где-то, просто назло Арлекино, просто потому, что может. Она всегда была мелочной. Кроме того, она еще не достигла своих целей. Троны Селестии еще не пали. Она не может еще уйти. (Она обманывает себя, она знает.) Поэтому Арлекино держится подальше от других Предвестников и даже от детей из Дома Очага, погрузив голову в свои заблуждения, притворяясь, что ничего не слышит и не видит. В её голове есть только его мольбы о возвращении той, кого она больше никогда не увидит, и лицо во сне, к которому она больше не привыкнет. Однако она наслаждается этими мечтами, где его память — единственное место, где еще существует Коломбина. И в этих мечтах она все еще может притворяться, что Коломбина здесь, с ней.