бельмо на глазу

      сатору — бельмо на глазу. его много, повсюду тут и там, въелся в подкорку и выгрызает мозг, как изголодавшийся грызун: зубы у сатору острые и тонкие, вопьется ими, отдирай потом с мясом. он весь из себя — бельмо. рядом с ним мутнеет взгляд, как под толщей воды или за запотевшими очками, или, что лучше, что правдивее — он как вирус въелся в роговицу, разъедает и не остановится, с ним только слепнуть.       рядом с годжо странно, с ним по-прежнему уютно, будто реальность из-под ног не вырывают и не катишься кубарем вниз; захлебываться в грязи у гето как по расписанию; он (не) привык. сатору тянет свои заскорузлые пальцы и царапает мозолями чужую кожу — хватка сильнейшего вытягивает из клейких болот самоненависти и тащит к себе насильно. гето не сопротивляется — гето выёбывается, откровенно.       его потряхивает каждый раз рядом с сатору, потому что тот оплот его здравых мыслей и последней надежды — всё будет хорошо, не теряй, не теряйся — и гето падает на колени, губами мажет по ступням и просит (умоляет) не оставляй, докажи, что внутри что-то не умерло, ещё живо. потому что сильнейший может; ладонью пробить грудную клетку, с хрустом ломать ребра одно за другим, чтобы жгучим зудом по венам, но к самому сердцу. парализует, вскрывает главный орган как гнойную опухоль, чтобы напоминать — внутри что-то бьется, все ещё есть.       и гето парализует раз за разом, бельмо на глазу ослепляет и тот тычется пальцами в чужое лицо: будь воля, раскрошил был, как статую — полководца, короля, бога, неважно — и мелкий камень чужих черт растирал бы между подушечек. но гето хватается за острые скулы, указательными пальцами вдавливает пол глазами, наровясь вытолкнуть глазные яблоки цвета неба. умоляет без слов, скалит рот в уродливой линии и смотрит-смотрит, пока бельмо на глазу сменяется чужой синей пеленой.       годжо выдыхает слова в вакуум и тянет длинные пальцы к чужой шее — в них жизнь и смерть гето; всё вместе в ту же секунду без преувеличений.       его спасти только так, приводить в чувства: сжимать до звонкой хрипоты и убивать раз за разом, чтобы не забывал, как жить.       с ним гето — как собака: вытрясни вытрахай из него каждый вздох и отдаст больше. гето унижается звонкими стонами разбивающимися о стены комнаты, гето цепляется пальцами за плечи до ломоты.       в унижении — доверие.       отдаться полностью, от и до, потому что сломанным быть тяжело, сломаным быть нужно. доверить себя таким можно лишь годжо, от стыда пряча лицо в чужом изгибе шеи. сатору трахает основательно, разламывая забытую обоим человеческую хрупкость в острые крошки, царапает в кровь ими же изнутри — всё также обоих. и хочется криком о белые стены разбиваться, чтобы отпечаталось в сознании, в теле, в здании, в молекулах воздуха, везде: вырывай связки, режь глотку изнутри и смысла в них уже никакого. сатору выбивает из него последние остатки его самого раз за разом; гето из реальности не выбивает — его как ненужного героя вырезают из страниц общей истории, когда пальцы годжо сжимаются на гортани вдоль-поперек, перекрывая доступ к кислороду.; гето не существует, гето теряется в звездах бескрайней вселенной глаз напротив.       гето уверен, что губы посинели и их с годжо в этот момент связывает что-то большее, чем обычно; потряхивает изнутри каждый раз и это не прекращает нравиться и быть нужным. в чужом контроле теряется свой собственный — выедающая изнутри тень тянется к ясной синеве и под чужими пальцами играется так, как нужно.       так, как будет безопасно всем вокруг и себе. у сугуру в голову ебаный бардак и годжо прячет его под кровать ленивым пинком, разбираться обещают позже — оба знают, не будут.       годжо — как бельмо на глазу. его так много повсюду и сразу, тут и там — гето забывает, как выглядит прогнившее нечто в этом мире, лишь разреженными ноздрями втягивая мерзкие запахи, чтобы не забывать окончательно.