Сломанный Меч

— Братец, пошли, поиграем! — Звонко пропищала маленькая светловолосая девочка рядом с ним. Он медленно, с недовольством оторвался от пожелтевших страниц, где застыли крики штыковых атак и грохот окопных орудий. Пальцы невольно сжали корешок «Хроник Великой Войны». — Нет. — Ну, братец! Пошли, пошли, пошли! — Не хочу. — Братец Жон, если ты не пойдёшь со мной играть, я расскажу маме, где ты прячешь свои журналы! На эту искусную попытку шантажа он ответил лишь снисходительной ухмылкой. Младшая сестра и не могла знать, где хранятся его журналы — по той простой причине, что этих журналов никогда не существовало. — Я занят, Лаванда, поиграй лучше с Сафрон. — Сафрон тоже занята! Она делает домашние задания, и папа просил её не трогать! — Затараторила пятилетняя девочка. Мальчик устало вздохнул. Жизнь в такой большой семье как Арк порой бывала более тяжкой, чем долгое одиночество в лесу. Он в совершенстве изучил эту двойственность бытия: леденящая душу пустота одиночества и разъедающая нервы ярость от нескончаемого общения. Особенно когда перед тобой вертится назойливое создание, лишённое даже призрачного намёка на кнопку: «выключить». — Хорошо, — он окончательно откинул довольно толстый том в сторону и повернулся в сторону юркой сестры, — во что ты хочешь поиграть? — В Гримм и Охотника! — Я так понимаю, мне надо отыгрывать роль Беовульфа? — Да! Они спустились во двор, где ближайший час девятилетний Жон Арк с фанатичной преданностью воплощал образ Гримм-волка, тогда как его хрупкая сестрёнка фехтовала ореховой ветвью, будто клинком. — Поймал! — Ликуя, вскричало «чудовище», внезапно материализовавшись за её спиной. Его пальцы-щупальца обрушились на ребра девочки градом щекотки. Та яростно забилась, сжимая в кулачках подобие меча, но через мгновение предательский смех пузырьками вырвался наружу — хрупкая воительница безнадёжно сдалась, корчась в паучьих объятиях в лапах коварного «Гримм». — Дети, идите кушать! — Раздался женский голос и в семейном доме Арков начался переполох. Лестничный марш затрещал под какофонией маленьких ног — близняшки Николь и Майра, как всегда, обрушились вниз ураганом смеха и стучащих ног. За ними, балансируя с серьёзностью миниатюрной королевы, спускалась семилетняя Сапфир, пальчиками сжимавшая край одежды словно церемониальную мантию. Пока младшее поколение Арков рассаживалось за столом, гремя ложками и детской перебранкой, Жон поймал движение в дверном проёме. Там, тенью весеннего утра, стояла двенадцатилетняя Сафрон. Её плечи неестественно съёжились под грузом новых учебников — будто невидимые гири взросления тянули вниз вчерашнюю выпускницу начальной школы. Прямо напротив матери, на высоком детском стульчике с резными драконами, восседала двухлетняя Анна. Её крошечные ладошки уже сжимали кулачки вокруг ложки — готовилась к ежедневной битве с манной крепостью. Жон, заняв место правее Сафрон (согласно железному закону старшинства в этом доме), ловко уклонился от мелькнувшего хлебного снаряда. Через секунду его вихрем развернуло в кресле — шквал искусно запущенных каплевидных комочков каши просвистел мимо уха, оставив на стене абстракцию в стиле «утренний экспрессионизм». — Николь! Майра! Прекратите и начинайте есть! — Рявкнула матриарх Арков и, тут же переменив свой тон и взгляд, добавила, — деточки мои. «Не ценят тут простой кусок хлеба», — покачал головой Жон, отхлёбывая вкусный суп. Для него, жителя Необъятной, такое простое и пренебрежительное отношение к хлебу было неправильным — всё же, воспитатели долго вбивали в него истории про блокадный Ленинград и что к любой приготовленной еде нужно относиться уважительно. Мать, живой компас этого шумного семейного гнезда, парила между детьми с магией многорукой Богини. Её взгляд-невод одновременно ловил шалости близнецов, поправлял прядь волос Сафрон и мягко направлял ложку Анны, чьи щёки уже сияли манной «боевой раскраской». Лишь трещинка в голосе, когда она напевала колыбельную младшенькой, выдавала непроизвольный вздох в сторону единственного пустого кресла. Отец не присутствовал — был на очередной охоте на местных тварей, что называли Гримм. «Ещё одна удивительная деталь этого мира — Гримм», — уныло подумал Жон, методично уничтожая содержимое своей тарелки. — Как дела в школе, Сафрон? — Спросила Жанна Арк, его мать. — Всё хорошо, — пробормотала Сафрон, чуть покосившись на безобразно вкушающих еду близнецов, — учусь там… Мать слегка сузила глаза, но лишь на мгновение. Дети не заметили, кроме Жона. Тот продолжал уныло вкушать свою порцию, не забывая поглядывать и подслушивать. Он прекрасно знал — он следующий, кого будут опрашивать. — А с друзьями как? Ты уже завела новых подружек? — С друзьями всё хорошо… я тусуюсь с Лазурью и Бьянкой. Спец-опрос, замаскированный под дружелюбные вопросы от матери, шёл своим чередом. Жон отвлёкся, заметив, как Николь целится в него куриной лепёшкой. Небольшой поворот головы перед приготовленным броском… и резкий дёрг назад. Жон успел углядеть лишь жёлтое пятно перед лицом, чтобы через мгновенье услышать визг — это лепёшка попала в Лаванду. — Николь! Майра! — Грозный взгляд матери, и мелкие пакостницы быстро притихли, сделав невинный вид, — немедленно в свою комнату! И ни шагу оттуда, пока я сама с вами не поговорю! Близняшки, ничуть не показывая вида, что обижены, слезли со своих стульев и отправились на второй этаж. Жон, проследив за их уходом, лишь покачал головой — растут оторвы. Обычные дети на их месте давно бы разрыдались, а этим хоть хны. Мать вздохнула и быстро успокоила Лаванду. — Сафрон, милая, проследи за близняшками, чтобы они никуда не убежали. Тут её взгляд обратился в его сторону и Жон незаметно напрягся. Ох, сколько он выстрадал при первых таких блиц-опросах… Для него, человека живущего вторую жизнь, всё это было слишком непривычным и чуждым. — Ты хотела что-то спросить, мам? Лучшая защита — нападение. — Да, Жон, как дела в школе у тебя? — Всё в порядке, — чутко и уверенно ответил он, — думаю, когда я закончу начальную школу и поступлю в Санктум или Люкс… — Мы уже говорили об этом, Жон, — мать нахмурилась. Это не было хорошим знаком — каждый сидящий за столом понял, что сейчас разразится буря. Даже маленькая Анна затихла. — Разве желания недостаточно для того, чтобы стать охотником? — Жизнь охотника… — Коротка и опасна, я знаю, — заметил Жон, — но я хочу быть охотником, как и отец. Он же одобрил тренировки с Кроцеа Морс, разве… нет? — Мы поговорим об этом позже, Жон. — Когда мне исполнится семнадцать? — Криво улыбнулся он. Эта улыбка была столь чужда для девятилетнего мальчика, что сидящая рядом Сафрон вздрогнула, — может, лучше решить всё здесь и сейчас? Я не вижу себя никем другим, кроме охотника. — Когда вернётся твой отец, мы решим, — холодно ответила мать Жона, — а сейчас, ты отправишься в свою комнату и начнёшь делать домашние задания. Я проверю. — Я уже сделал, — пробормотал он, спрыгивая вниз со стула и спокойно отправившись в свою комнату, — можешь проверить хоть сейчас. Возмездие настигло его с рассветной безжалостностью. Суббота превратилась в маршрут покаяния: сначала пляска со шваброй под аккомпанемент материнских вздохов, потом — крепостная служба у далёкого родственника. Там, перетаскивая ящики в подвале старика Хейли, Жон бросал завистливые взгляды на древние фолианты в углу — те самые, что могли бы сейчас раскрывать перед ним тайны Пыли вместо опостылевших школьных учебников. Воскресный закат застал его на пороге дома с руками, пахнущими мыльной стружкой и гвоздикой. Дни, что он мечтал посвятить семейным манускриптам в библиотеке. Впрочем, он не обижался — реакция матери понятна и обоснована. Только и Жон не собирался отступать — способности ауры и возможности Пыли манили его. Самая настоящая магия! И путь охотника являлся единственным способом для него обрести всё это. И единственный путь, который он видел для себя. Обычная гражданская жизнь была не для него. Он провел с автоматом в руках большую часть своей сознательной жизни — и здесь не выпустит его, разве что поменяет на меч. «Конечно, всегда можно сбежать и присоединиться к мистралийским племенам — но лучше сдохнуть, чем натравливать на пограничные селения Гримм и всю жизнь провести в лесах, в бегах». Он ждал. Справиться с отцом было в разы проще – тот, хоть и суровый охотник, знающий тяготы своей профессии не понаслышке, всегда одобрял в сыне упорство. Настоящей проблемой на пути к мечте оказалась мать. Её тихий взгляд, полный тревоги, разбивал аргументы лучше любой брони, а фраза: «Ты ещё ребёнок» звучала приговором. У юного Арка уже есть успехи на этом поприще — он смог добиться парочки занятий с клинком и неплохо подтянул свою форму, для девятилетнего. Каждый синяк и ссадина казались ему трофеями – доказательствами, которые наконец перевесят материнские страхи. Две недели ожидания растянулись в вечность. Когда отец вернулся с пограничья – запылённый, пахнущий дымом и чужими землями, в первые дни он старался его не беспокоить, но после решил подойти. — Отец, — сказал он, заметив взгляд сидящей рядом матери. Жанна прекрасно поняла по его виду, о чём он хотел спросить. — Жон, сейчас не время… — Отец, я хочу стать охотником. И прежде чем ты скажешь "нет" или попробуешь меня убедить… — Почему ты хочешь стать охотником? — Спокойно спросил отец, не прекращая трапезу. Подобное отношение импонировало Жону. Спокойный вопрос, а не гневное отрицание или требование отказаться от своих целей. — Меня не интересуют другие профессии. Только работа охотника. — И всё? Только желание? — Разве этого недостаточно? — Для работы охотника нередко бывает, что желания недостаточно, Жон, — он оглянулся на жену и, заметив в ответ холодное выражение, немного сбавил оборот, — я отведу тебя завтра в одно место, сын, и если ты не изменишь своего решения, я начну твоё обучение. — Николас, мы говорили что… — решила вмешаться Жанна, но отец лишь улыбнулся. — Прости Жанна, но думаю, наш сын слишком сильно хочет стать охотником. Какой я отец, если откажу ему в его желаниях? — Ты прекрасно знаешь, что работа охотника небезопасна. Разве ты сам об этом не говорил?! — Взвилась мать, но отец не отступил. — Знаю, и я приму окончательное решение завтра. Рассвет застал их в дороге за стеной родного селения. Жон шёл за отцом по едва заметной тропе, где крапива хлестала по щиколоткам, а роса с полыни оставляла на штанинах горькие тёмные пятна. Чем дальше они углублялись к границам, тем сильнее пахло влажной гнилью — не трупной, а той, что возникает, когда землю веками не тревожат плугом. Холм возник внезапно, будто вырастающий из тумана мираж. Жон замер, втянув воздух со свистом: перед ним зияла поляна, усеянная каменными плитами. — Вот куда я хотел тебя привести, — мрачным тоном сказал Николас Арк, — я хотел сделать это намного позже — когда ты достигнешь совершеннолетия. Но видимо, Братья решили иначе. — Это… наше семейное кладбище? — Спросил Жон, заметив родовой герб на множестве могил. — Да. Здесь похоронен мой отец и его отец. Множество поколений наша семья служила Вейлу как рыцари и могучие лорды, а позже мы стали охотниками. Мало кто из них нашёл свой мирный конец. Когда-нибудь я буду лежать вместе с предками. Жон подошёл ближе, вчитываясь в строки на могильных камнях. Артур, Стефан, Юлиус, Лили, Хлоя. Жон даже видел одного тезку. На некоторых надгробиях были выгравированы даты и даже причины смерти. Некоторые могилы оставались безымянными. — Артур Арк, твой дед, — напомнил отец о своём присутствии, — он погиб при защите Горы Гленн. Тогда там сгинуло почти всё старое поколение охотников в Анселе, и мой отец был одним из них. Он подошёл к другому мемориалу. Он немного отличался от остальных — был более… помпезным? Жон не мог определиться со словом, чтобы точно описать. — Юлиус Арк, твой прадед. Именно его меч, Кроцеа Морс, висит в нашей гостинице. Он был последним рыцарем и лордом в нашем роду и один из первых погребён здесь. Он отдал свою жизнь за Короля-Воина в его последней битве. «Клермонское сражение», – так писали в учебниках. Жон помнил те строки, описывающие битву. Но в Атласе и Мистрале шептались о «Кровавых Холмах». «Резня» – это слово Жон видел среди строк чаще, чем «подвиг». Пятьсот королевских гвардейцев Вейла против двадцати тысяч — даже спустя годы эти цифры звучали нелепо. Его прадед, лорд-регент Юлиус Арк, и его отряд выполнили долг ценою жизни: они полегли все до единого, но остановили врага. Но Вейл отплатил за верность и храбрость горькой монетой. — Отец, почему нас изгнали из Вейла, если наши предки отдали столько крови и жизней ради него? Николас Арк вздохнул. — Это сложно, сын. Это было давно и сейчас изгнание не действует на Арков. Мы всегда можем вернуться. — Но мы не вернулись домой, — заметил Жон. — Нет. И я надеюсь, что не вернёмся. Настала тяжёлая минута молчания. Каждый думал о своём. Но Николас Арк первый прервал тишину. — Скажи мне, Жон, зная, что твоя судьба, будучи охотником, будет смерть от когтей Гримм, что ты скажешь мне сейчас? — Я не изменил своего мнения, — твёрдо ответил девятилетний мальчик, — я хочу стать охотником. Разве быть сильным в нашем мире — это неверный путь? — Многие с тобой не согласятся, — кивнул Николас, — но мне импонируют твои слова. Тебе явно достались мой ум, и храбрость твоей матери. Жон промолчал. — Если ты так желаешь, я не вправе тебе отказать. И пусть твоя мать будет против, ты станешь охотником. А теперь идём. Жанна наверняка заждалась и ей вряд ли понравится мой ответ. Жон бросил последний взгляд на семейный могильник. В памяти отчётливо врезался образ его родового герба — двойной полукруг смотрящий вниз. Почему-то, у Юлиуса Арка этим всё не ограничивалось. Над семейной эмблемой покойного прадеда красовалась корона.