Сломанный Меч

К полудню следующего дня отряд достиг окраин Кае Сегментаты — обветшалого, полуразрушенного форта, оставленного ромуланцами столетия назад. Скрывшись в густой, непролазной роще, где свет солнца тонул в переплетённых ветвях, Изаму приказал затаиться. Отсюда, в пяти километрах от крепости, некоторые из них могли наблюдать, не выдавая себя: древние стены цитадели, покрытые трещинами и лишайником, возвышались на холмах. Урицуки отправили троих своих соклановцев — из тех, кто обладал нужными для скрытности и подсчёта Подобиями. Их задачей было подсчитать вражеских бойцов с открытой аурой. Всех интересовало одно: прячется ли в крепости Воронья Сука? Присутствие Рейвен Бранвен могло перевернуть их планы. Они ждали. Над рощей гулял ветер; листья шуршали, задевая плечи и шлемы бойцов. К полудню солнце, изредка пробиваясь сквозь кроны, отбрасывало на землю узоры. Жон закурил, стянув шлем на траву. Рядом присел Хейли, вновь укутавшись в плащ. По округе бродили Акимицу и Эйто Урицуки, что быстрыми взмахами своих катан убивали любого привлечённого Гримм. Они оставили множество своих вещей в поселении — свитки, большую часть припасов. Лишь небольшой рацион взят с собой, чтобы утолить голод перед битвой, остальное — оружие, гранаты, доспехи, боеприпасы. Между тем кони тургусов, мирно пощипывавшие траву в тенистой роще, стояли непривычно тихо — их дрожащие ноздри не фыркали, а поджатые уши не вздрагивали даже от пролетающих стрекоз. Разведчики возвратились спустя полчаса, бесшумно возникнув из гущи листвы. С них уходящим живым туманом медленно сползло Подобие невидимости. Покров таял на глазах отряда: сначала заколебался прозрачной дымкой, потом истончился в кружево полутонов, пока окончательно не растворился в воздухе, оставив лишь легкую дрожь пространства после себя. — Сколько? — Только и спросил Изаму у возглавлявшего тройку разведчиков Шино Урицуки. — Тридцать семь бойцов из ста двух имеют открытую ауру, — доложил Шин, обладавший интересным и редким Подобием, — насчёт их Подобий я ничего не могу сказать — ты знаешь моё ограничение, и мы с Рейко не стали идти внутрь, опасаясь, что нас раскроют. — Воронья Сука? — Её там нет. Её ауру я точно ни с чем не спутаю… но в форте есть несколько сильных аурных бойцов. У одного даже слишком большой объём и вначале я спутал его с Вороньей Сукой. — Ты уверен? — Уверен. Я уже чувствовал силу Суки — пожарище, а там скорее… ну, кострище. Урицуки обладали знаниями не только о Рейвен Бранвен, но и обо всех знаменитых воинах племени, против каждого из которых они кропотливо разработали стратегию уничтожения. Однако в лабиринтах крепости таилась угроза, заставившая самураев задуматься. Человек, чье существование не значилось в их клановом досье. — Нам придётся рискнуть, ибо такой шанс может больше не выпасть, — сказал Изаму, и его поддержали Мицуруги с тургусами. — Что если, твой соклановец ошибся и мы идём прямо на Воронью Суку? — Засомневался лидер охотничьей команды, — что если… — Если бы, да кабы во рту грибы росли, — оборвал его Макото Мицуруги, — это скорее кто-то из дезертировавших недавно охотников. Наверное, прибился к племени в надежде, что его не достанут! — Среди охотников есть и Мицуруги, — желчно напомнил Ноктюрн, — вполне может, это твой кровный брат? — Любой Мицуруги скорее удавиться, чем будет подчиняться красноглазой сучке Бранвен. — Хватит, — шикнул Хейли, привстав, — после сражения будем спорить, кто кому будет подчиняться. А сейчас, молокососы, заткнитесь и начинайте думать! Ноктюрн и Мицуруги не стали продолжать спор под властным взглядом старого рыцаря. Один из Урицуки вновь достал карту, разложив её на притоптанной траве. Начался пересмотр некоторых деталей общего плана. Судя по всему, Урицуки не ожидали такого количества бойцов с открытой аурой. — Ворота лишь на вид кажутся руинами, — предупредил Шино в лакированных доспехах с фамильными символами. Он ткнул пальцем в схему, оставив вмятину на старом пергаменте, — Бранвены спрятали механизмы под землей. Один сигнал, и проход захлопнется, словно капкан. Рука с карандашом метнулась к другим точкам на карте, отмечая штрихами маршруты: — Патрули здесь, здесь и на восточном уступе. Не пары — звенья по четыре, сменяющие траектории, — он сжал кулак, сминая край карты, — сегодня они идут по спирали, завтра могут петлять зигзагами. Без новой разведки перед боем рискуем упереться в ловушку вслепую. — Мины, другие ловушки? — Спросил Изаму уже у другого разведчика. Тот молчаливо покачал головой в отрицательном жесте, — да, они здесь недавно, если не успели поставить «капканы». — Или не захотели. — Да, — задумчиво пробормотал Изаму, — или не захотели… Пересмотрев стратегию, они вновь погрузились в томительное ожидание. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багряные тона, отряд снова выслал разведчиков. Те вернулись ни с чем — донесения не сулили ничего нового. Бранвены, словно в клетке, оставались заперты в крепости: численность гарнизона не изменилась, а сменившиеся патрули мерно шагали по привычным маршрутам заведёнными механизмами. Но больше всего тревожило другое — Гримм, обычно не дававшие покоя даже днём, теперь словно растворились в земле. Ни единого рычания Дитя Ночи у старых фортификационных стен, ни намёка на привычную угрозу. Это зловещее равнодушие Гримм заставило всех напрячься. Лезвия катан и нагинат рассекли ночь холодной сталью, танто блеснули, оскалившись жаждущими крови палачами. Тени — беззвучные, обтекаемые ветром — задвигались в такт шелесту высокой травы. Они струились меж стволов, дымом оседали на склонах холмов, сливаясь с рельефом, будто сама земля ожила и поползла к Кае Сегментата. Древний исполин возвышался на тройной террасе искусственных насыпей, квадратные башни, высеченные из красного гранита, впивались в небо зубчатыми кромками. Лунный свет скользил по шрамам на камне — следам прошедших эпох, что не смогли сломить эту твердыню до конца. Когда-то этот форт бился в такт своим бурным временам — цитадель, стены которой помнят императорские указы и грохот марширующих легионов. Под арками её залов, украшенных мозаиками забытых побед, ромуланские владыки строили планы, что перекраивали границы Анимы. Через её тройные ворота, ныне сломанные, лились реки караванов. Даже дорога, что когда-то звенела подковами и голосами торговцев, теперь — лишь никому не нужная и иссохшая артерия. Но камни, видевшие триумфы, теперь хранят иное племя. Те, что выжгли в себе человечность, как факелом выжигают чуму. Отвергнувшие мораль, не принявшие законы королевств. Те, кто отвергнул цивилизацию, и цивилизация пришла напомнить им, что за это бывает. Несколько Урицуки дёрнулись вперёд, исчезнув под влиянием Подобия Рейко Урицуки. Остальная группа застыла в ожидании. Жон стоял плечом к плечу с Хейли, ведя молчаливый диалог языком взглядов. Кеничи и Аой, двое Урицуки, замерли в позах хищников перед прыжком: пальцы Кеничи сжимали рукоять огромного копья так, будто это было продолжение его костей, а Аой, пригнувшись, напоминал змею, свернувшуюся для удара. Изаму впивался взором в ворота крепости. За его спиной охотники и Мицуруги перебрасывались короткими оскорбительными жестами меж собой. Остальные Урицуки, слившись в единый организм, образовали живой клин. Они стали остриём, что должно было вонзиться внутрь, взломать одним ударом и устремиться к донжону, чьи башни возвышались над всей округой. Остальным предстояло зачищать другие здания — вырезать всё, что посмеет шевельнуться и атаковать в полутьме. Время тянулось томно, капля за каплей расплываясь в темноте. Они не уловили ни тихого звона клинков, ни приглушённых предсмертных хрипов. Только когда Изаму получил короткий код по рации, они поняли, что посланные вперёд Урицуки справились, и первая четвёрка ликвидирована. — Вперёд! Мастер Кин, готовься, — приказал Изаму, обратившись к самому старому из Урицуки, что держал свою флейту наготове. «Прорывная» группа пошла вперёд. Жон, будучи в её составе, двинулся одновременно с Хейли. Они побежали. Неспешно, постепенно набирая ход, гремя своими доспехами. Сзади них чуть ли не радостно пыхтели Мицуруги. Они миновали тройные ворота Каи Сегментаты и шагнули во внутренний двор, теснящийся зданиями с темными бойницами. Ворота, уже распахнутые, были преодолены — уверенность Бранвенов обернулась роковой ошибкой. Вниз рухнуло обезглавленное тело, сорвавшееся с крепостной стены. Жон, благодаря шлему, пронизывающему ночную тьму, ясно высмотрел, как Урицуки монотонно вбивал танто в ауру схваченного Бранвена. Древесные руки, сжавшиеся стальными тисками, держали пленника, а ладонь второго самурая намертво приглушила крик. Алая аура пульсировала, яростно выгибаясь под чужой оболочкой и сопротивляясь Подобию, но тщетно. Очередной удар — треснувшая аура рассыпалась, и короткий клинок молнией брызнул в живот, завершив всё одним точным движением. Флейта зазвучала нежной волной, наполнив пространство переливчатым эхом. Кин Урицуки, чувствуя на плечах руки Шино Урицуки, высвободил своё Подобие, и невидимый вихрь ментальной атаки обрушился на крепость. Теперь таиться не имело смысла: аурные бойцы Бранвенов уже точно насторожились, но главный рубеж в виде ворот был взят. Двое охотников и двое Урицуки отправились убивать остальных патрульных. Внутрь взлетели тургусы на своих пылающих аурой конях и в тот же миг распахнулись двустворчатые врата донжона, вышвырнув наружу пару бандитов. Алтан рванул вперёд. Взмах тургуского меча-йолда, вспыхнувшего ртутным блеском ауры, рассек воздух. Первый бандит рухнул, с отрубленной головой покатившись по ступеням. Второй замер в полушаге, но конь, вздыбившись, вгрызся зубами в его темя, содрав кожу с черепа единым хрустящим рывком. Безумный крик затих после ещё одного взмаха стали. «Прорывная» группа не стала ждать команды, ринувшись в огромный донжон. — Щелкните засовами, крысы! Встречайте гостей! — С упоением прохрипел самурай из клана Мицуруги. Его соклановцы синхронно выступили вперёд, клинки сомкнулись вместе в боевом приёме. Сгустки аурной энергии — алый, как рассвет, и золотой, словно солнце — сплелись в смертоносный вихрь, прочертивший коридор ослепительной дугой. Гул рассекаемого воздуха слился с воплями бандитов, чьи силуэты едва успели выпрыгнуть из-за поворота перед тем, как двойной шквал вдавил их в каменные стены. Аой добил последнего пережившего удар из двоицы Бранвенов одним действием. Чудом уцелевший бандит даже не успел подняться, как бронированные сегменты гигантской перчатки расщёлкнулись с рычанием гидравлик. Из стального капюшона вырвался шестиствольный ужас — миниган взревел каскадом огненных червей, уничтожая остатки ауры и разрывая силуэт в кровавый фейерверк. Сноп искр изуродовал каменную кладку, пока тело, дергаясь в конвульсиях, не рухнуло под ливнем свинца. Гул выстрелов ещё долго эхом катался по коридору, смешиваясь с запахом горелой плоти и звоном гильз. Отряд из двенадцати бойцов двинулся вперёд. Жон, прикрываясь массивным щитом, и Хейли, сжимавший плащ, способный отразить даже снаряды, шли в авангарде. Рядом с ними шагали Аой и Кеничи — бронированные гиганты. Остальные бойцы плотной группой заняли позиции позади, готовые в мгновение ока обрушить на противника смертоносный град из пуль, аурных вспышек и Подобий, едва кто-то посмеет показаться в глубине длинного коридора. — Они бегают как муравьи, — доложил Шино Урицуки, прислушиваясь к собственному ощущению, — впереди четверо аурных бойцов и двенадцать без ауры. Они бегут по коридору. Прямо к нам! Раздалась стрельба — в отряд полетели крупнокалиберные пули, а следом, с рёвом, врезались ракеты. Но Мицуруги, взмахнув клинком, рассек их в воздухе аурными росчерками. Ответный удар не заставил себя ждать. Из-за плеча Жона, ловящего щитом пули, внезапно выдвинулось массивное дуло противотанкового орудия. Это Вальдис, перестроив алебарду в смертоносный арсенал, открыла шквальный огонь. Пулемётные очереди и винтовочные залпы слились в оглушительную симфонию, заполнив коридор грохотом. Вдалеке замаячили фигуры бандитов в рваной, нелепой одежде. Часть из них, застигнутые врасплох, выскочили из казарм, едва прикрытые тряпьём — видимо, чтобы выиграть время, пока остальные спешно облачаются в доспехи и хватаются за оружие. Полуголые тела, покрытые татуировками и шрамами, контрастировали с мрачной громадой коридоров за спиной, откуда уже доносились крики и лязг готовящихся к бою подкреплений. — Нужно поторопиться! — Изаму шагнул вперед, сжав челюсти. Его щёки вздулись, и из приоткрытых губ вырвалось его Подобие — клокочущая река чёрного пламени. Оно вмиг поглотило передовые ряды врага. Воздух заколебался, искривляясь от жара, а стены коридора покрылись сажей. Они двинулись дальше, пробираясь сквозь поле обугленных скелетов — плоть испарилась, оставив лишь чёрные, дымящиеся кости. Горстка уцелевших, вырвавшихся из пасти чёрного пламени, металась в темноте. Но их попытки скрыться были тщетны: аурное чутье штурмующих улавливало каждый предательский шорох, каждый хруст пепла под пятками. Дыхание беглецов звенело в сознании атакующих колокольным набатом, подсказывая направление для следующего удара. Молчаливый Кеничи легким движением запястья высвободил из щита спиралевидный бумеранг — тот вырвался с хлопком. Орудие, оставляя за собой искристый шлейф электрической Пыли, просвистело в темноте. Каждая искра на его пути трещала, опаляя стены, а сами частицы Пыли вибрировали в воздухе, создавая жутковатый гул — словно рой механических слепней преследовал беглецов. Не прошло и секунды — из темноты донесся приглушённый хрип, словно чужие лёгкие наполнил гашеный известняк. Бумеранг вернулся обратной дугой, края снаряда почернели, а искры Пыли погасли. Кеничи поймал его на лету, одним чётким щелчком вернув в паз щита. Железным тараном они пошли вперёд, сметая все преграды. Когда они настигли одного из беглецов, чьи ноги ещё дымились от электрической сетки — отряд даже не замедлил шаг. Стальная подошва сапога гиганта хрустнула, будто раздавила перезрелую дыню. Труп дёрнулся в последнем спазме, а Аой лишь довольно фыркнул, счищая кровавую кашицу о выщербленный пол. Их нагнали несколько Урицуки в качестве подкрепления. — Где тургусы? Они нам не помогут? — Задал вопрос Изаму, не сбавляя ход. — Они с двумя охотниками осматривают подвалы бывшего магистратума. Подозревают, что там могут спрятаться Бранвены или… томятся пленники, — ответил один из Урицуки. Жон заметил, как Хейли, мельком оглянувшись, бросил многозначительный взгляд в сторону прибывшего с остальными Кина Урицуки — то ли монаха, то ли самурая с флейтой. В этом мгновенном контакте сквозила не случайность, а... договорённость. — Впереди уже казармы. Много казарм, — сообщил Шино Урицуки, заучивший весь план крепости наизусть, — в некоторых ещё прячутся Бранвены. Остальные… бегут в сторону главного зала! И несколько впереди, дальше казарм… возможно, чтобы нас задержать. Когда они достигли казарм, Изаму отдавал команды спаренным двойкам втиснуться в боковые двери, пока остальной отряд продолжал двигаться вперёд. Такую команду получили и Жон с Хейли. — Ансельцы! Третья дверь с боку, ведущая в зал! Там несколько аурных сигнатур, будьте осторожны! Жон кивнул Хейли, и они синхронно рванули к указанному выходу, прижимаясь к стенам. Щит скрипел по стене, а плащ Хейли трепетал, как гигантский лист папоротника, отражая редкие выстрелы из глубин коридора. Основная группа, тем временем, катилась вперёд лавиной — гул шагов Кеничи и Аоя сливался с лязгом Вальдис, перезаряжающей алебарду-пушку. Изаму шёл в центре, сжимая невидимые нити тактики, готовый переплести схему основной атаки заново. Они ворвались внутрь, и резкий и слишком яркий свет ударил в глаза. Жон отключил красный визор, возвращая себе стандартный визуальный диапазон. Перед ними предстало пространство, немыслимое для этих древних крепостных стен: зал, больше похожий на пиршественную яму разнузданных мародёров, чем спальню для легионеров. В центре громоздился стол — груда полуобглоданных туш, разбитых бутылок и оплывших декоративных, ароматных свечей, утопающих в разлитых лужах. Воздух пропитался дымом, перегаром и кислым дыханием. Кровати, будто сброшенные ураганом, валялись вперемешку с сундуками и рюкзаками, а кое-где из-под матрасов торчали клинки и стопки грязных карт. С потолка в четырех углах впивались лучи прожекторов: здесь мерцала горка пустых гильз, там — обрывки листков и комиксов с похабными рисунками, а на дальнем конце… целая стена, испещрённая зарубками, словно кто-то вел счёт убитым. Глаза впились в стену, сковывающую жуткую находку. Он больше не замечал ни самодовольного мужчину с кроваво-алыми глазами, развалившегося на груде тряпья как на троне, ни его юную спутницу — ту же бестию в облике девушки, чья ухмылка напоминала надрез на кукле пыточных мастерских. Его мир сузился до тела. Юноша, вмёрзший в каменную плоть стены, застыл в последнем судорожном изгибе. Клочья модной куртки, нелепо пёстрой среди черноты подземелья, слипались от запёкшейся крови. Бледные скрюченные пальцы всё ещё цеплялись за звенья оков — смерть застала его в попытке отшутиться, прикинуться «арт-объектом» из галереи столичного денди. Но рваные, безобразные раны на лице, шее и остальном теле, синеватые подтёки от ударов и неестественный выворот левого плеча показывали правду. Игра света от прожекторов заставляла тени плясать на лице мертвеца, то открывая застекленевшие глаза-озёрца, то пряча их в морщинах боли. — Добро пожаловать, крысы Совета! — Мужчина приподнялся, и из рукавов живыми змеями выскользнули кусаригамы: звенья цепей с поблескивающими серпами, — ни ликвидаторы, ни самураи. Хм... Охотники? Молчание Хейли и Жона разрезал быстрый взмах руки. Стальная рука взметнулась, выпустив огненную стрелу, в виде ракеты, которая вонзилась в трещавшего пустословием ублюдка, что пытался их задержать. Бранвен рванулся вбок, едва избежав удара, и резким движением швырнул оружие в противников, но лезвие, вспорхнув птицей, растворилось в мерцающем искажении воздуха. И тут же, с тихим хрустальным звоном, материализовалось в сантиметре от шеи Арка, оставив в пространстве дымчатый шлейф. Жон отступил ровно на рассчитанный заранее шаг. Он знал, кто перед ним — Длинный Серп, чьё настоящее имя неизвестно, только прозвище в досье Урицуки и лицо. Но Подобие и возможности секретом для самураев не были. — Жон, займись девкой! — Только и сказал Хейли, — а этот — мой. — Жон! — Повторил Длинный Серп, — это вейловское имя! Ансельцы, да? Крепкий орешек для пограничья! А ты… Беспощадный...? Я знаю тебя, седоволосый сын собаки! Это же ты убил главу нашего клана сорок лет назад! Мы-то думали, что ты сдох от старости! А этот сучёныш... Очередь из автомата, прошившая воздух пылевым ливнем, захлопнула рот бандиту. Девка извивалась в воздухе, как тонкая ленточка, сорванная ветром, — сальто, кульбиты, неестественные изгибы… Но Жон поймал момент: пара пуль впилась в бок. Хейли ринулся вперёд, отбивая удар сверху. Убрав автомат, Жон принял на щит двойной удар серповидных клинков приблизившейся к нему бандитки. — Доча, убей этого мадзина, пока я убиваю этот кошмар для наших маленьких воронят. — Хорошо, отец! — Задорно ответила Бранвен и мгновенно получила быстрый удар щитом по голове. Её лицо исказилось от злобы. Она пыталась колоть его со всех сторон, вертясь ужом перед стальным гигантом, желая найти слабое место, или хотя бы ударить. Её уколы приносили слишком сильную неприятность: фантомную боль — её Подобие, несомненно, — но Жон продолжал изучать её, делая редкие выпады. Жон не дрогнул от очередной порции ложной боли. Холодные, как сканеры, глаза ловили ритм её прыжков: сломанный такт между третьим и четвертым ударом, микродрожь в левой руке после серии атак. Он отвечал редко — точными, механическими выпадами, — но каждый раз клинок чуть глубже резал пространство рядом с ней. Её движения порывисты и нестройны, приёмы грубы, лишены чёткой формы. Ни дисциплины, ни школы — лишь дикий инстинкт да слепая вера в свою скорость. Возможно, в клане её считали грозой соплеменников. Здесь же она — лишь жалкий дикарь. Взмах клинка в лицо, и тут же ответ, резкий, сокрушающий, выбивающий дыхание. Бандитка пошатнулась, не удержав равновесия под напором. Секунда замешательства, и новый филигранный удар в едва заметный алеющий провал между ключицей и плечом. Аура вспыхнула, ноги подкосились. Оружие с лязгом покатилось по камням. Из голенища метнулся багровый отсвет — узкий клинок, выхваченный с яростью подыхающей лисы. Но сияя белой аурной молнией, Кроцеа Морс уже взметнул искры, перерубив сталь с лёгкостью, словно это было не закалённое железо, а сухая соломинка. — Не убивай! Я стану тебе наложницей! — Взмолилась резко струхнувшая сука, ощутив приближение смерти. Молчание стало ответом, сквозь жилы струился лёд ярости. Пусть почувствует — жгучую искру отчаяния, что высекла в цепях её жертва. Удар. Ещё удар. Стальные вспышки Кроцеа Морс дробили защиту, ломая ауру. Хруст, треск — и женский сдавленный рёв дикого зверя, попавшего в капкан. Он впился пальцами в волосы, перехватил ногу — чужое тело изогнулось в немыслимой дуге, поднятое над землёй. Аура клокотала в теле, сгущаясь в колене — боевой молот, закалённый яростью. Крик. Нечеловеческий — гортанный, рвущийся из перекошенного рта. Хруст... Целой жизни — позвонки щёлкнули, как детская игрушечная цепь. Тело дёрнулось, выгнувшись в дугу, где спина становится грудью, а шея — обломанным стеблем. Колено, обёрнутое белым сиянием, на секунду слилось с хребтом. — Доча? — Голос Длинного Серпа дрогнул, как надтреснутый колокольчик. Ухмылка сплющила губы под сталью шлема — оскал, обнаживший клыки первобытной злобы. «Одной — боль тела. Другому — крушение мира. В самый раз для них!» Рывок, и тело, больше похожее на разбитую куклу с торчащими костями вместо суставов, взмыло в воздух. Отец застыл, зрачки расширились до бездн, втягивая летящий окровавленный комок плоти. Уже не дочь — снаряд из мяса и сломанных надежд, выстрел в самую сердцевину отцовской души. Ракета, взревев, врезалась в останки — взрывом разбросало по камням клочья плоти и багровую пыль. Серп зажмурился, ощутив на лице липкий дождь из осколков костей и крови. Его сознание поплыло, захлебнувшись ужасом — меч Хейли вонзился в бок, швырнув тело в стену. Там, где раньше была дочь, теперь лишь дымящаяся вмятина да алые брызги, впивающиеся в камень. Серп, встряхнувшись, вздымал ауру волнами, словно пытаясь сорвать с себя Подобие иллюзии. Черные всполохи рвали пространство, ярче, яростнее — пока сила не рассыпалась осколками разбитого хрусталя. — Жить воином — жить вечно... — сказал он, посмотрев на них без ненависти, — я буду свободным веч… Клинок Хейли вонзился в его грудь. — Постоянно одно и то же! — Пожаловался Хейли, равнодушно смотря на кровавое безобразие в каменной комнате, — считают себя сильнее всех, а потом пафосные слова перед смертью. Он вытащил клинок. — Этому вас учат в Академиях...? — С отрешённым голосом поинтересовался старик, указывая на ошмётки одной из Бранвен, — в учебной программе Бикона многое изменилось… — Идём, — только и произнёс Жон, взяв обратно в руки Кроцеа Морс и щит, — нам нужно догнать отряд. Он ощущал на затылке обжигающий кожу пристальный взгляд Хейли, когда они выходили из комнаты и двинулись вперёд, слыша на фоне выстрелы и взрывы. Что мог сказать ему Жон? Он уже давно для себя всё решил. Решение застыло в крови ледяной жижей, превратив сердце в каменный набалдашник. Культисты с их поклонением Детям Ночи. Бандиты, чьи души проросли грязью и плесенью. Гримм — ни живые, ни мёртвые, просто ненависть, облачённая в плоть. «Я убью их всех!» Его не послал Бог, чтобы научить истине и милосердию. Он не Всепрощающий, способный касанием извлечь «зло» из людей. Он не Добрый Принц из сказок, чьё копьё сверкало в лучах заката излеченного мира. Он Жон Арк. Палач с клинком из осколков собственной жизни. Сломанный, чей приход рождает не молитвы, а вой. Искалеченное Чудовище, вырвавшееся из зёва Пустоты — не чтобы спасти, а чтобы выжечь. Ускоряясь аурой, они стремительно преодолели разделявшее их с основным отрядом расстояние. По пути Жон заметил очередное уничтоженное препятствие — догорающие обугленные лианы и цветы, а следом за ними тела погибших. Взгляд зацепился за лицо одного из мертвецов: юноша, почти ребенок, выглядел так, будто мальчику на вид не было и одиннадцати. — Урицуки не хотели убивать детей, если они будут в крепости, — остановившись на мгновение, сказал Жон, глянув на Хейли, на что тот только покачал головой. — Он взял в руки оружие и пошёл на битву. Думаешь, Урицуки будут тратить время, чтобы спеленать его? — И всё же, мальчика ещё можно было… перевоспитать. — Никогда не знаешь, получится или нет. Не думай об этом. — Не буду, если прекратишь попрекать в излишней жестокости в бою. Хейли ответил не сразу, издав недовольный хмык. — Я участвовал в освобождении северных городов Вейла в конце Войны, Жон. Я видел трупы намного младше. Намного, ученик, — зловеще и с застарелой злостью в голосе сказал Хейли, — и убивал тоже… но делал это быстро. Хейли собирался что-то сказать ещё — то ли спросить, в чём дело, то ли бросить обвинение. Но они уже добрались до отряда, и им пришлось вернуться на прежнюю позицию. — Мы убили Длинного Серпа, — рассказал Жон, и Изаму коротко кивнул, — с ним была ещё одна Бранвен, имени не знаем, но она тоже мертва. — Дальше несколько залов, а после снова коридоры, — докладывал Шино Урицуки, стоя рядом со старым Кино Урицуки, — сейчас все Бранвены скопились в самом последнем, тронном зале. Не могу понять, что они там делают — что-то начинает меня глушить. Там что-то есть… ну, странное...? — Что именно? — Допытывался командир Урицуки. — Не знаю… это не похоже на ауру. Может, Пыль? Тоже нет… проклятье, я не понимаю! Это точно не человек. Это предмет! И он по ощущениям… ну словно молоко? Блять! — Неважно, продолжаем, — скомандовал Изаму, и отряд двинулся дальше. Они ступили в зал — Жон мысленно окрестил его «залом великих пиров». Возможно, когда-то здесь, под сводами, пропахшими дымом факелов и амбрами дорогих масел, императоры и трибуны Ромуланской династии праздновали свои бесчисленные триумфы. Но история стёрла следы былого величия: ни дубовых скамей с резными подлокотниками, ни столов, ломившихся под грузом серебряных блюд. Но камни помнили. Полустёртые барельефы проступали из стен: то возникал призрачный строй легионеров с копьями, застывшими в парадном салюте, то проступала толпа мистралийцев — фигурами склонёнными в ритуальном поклоне, образовывая живой коридор. Венчала композицию одинокая фигура на пьедестале: высеченный из охры гусь, пожирающий солнце, лизавшее птичью морду лучами-штрихами. Это не был опоэтизированный бастион с резными арками и каминным теплом между страниц рыцарских романов. Перед ними предстала громада, чьи стены, изъеденные столетиями, напоминали челюсти доисторического зверя. В цитаделе, растерявшей смысл существования в кровавой карусели мятежей и гражданских войн — где когда-то решались судьбы династий и государств, теперь ветер свистел в слепых проёмах. Ни окон, впускавших солнечные блики, ни щелей-бойниц для арбалетчиков и стрелков — лишь загрубевшая кладка, местами оплавленная пожарами давних осад. — Ромулан пал, центурион... — проронил Жон, отдавая честь этим людям. И тем, кто в Ремнанте, и тем, кто на Земле. Он поймал на себе несколько странных взглядов, но ему было плевать. Они стремительно пробивались сквозь лабиринт душных коридоров, пропуская мимо бесчисленные залы с позабытыми реликвиями и таинственные ответвления, которые расходились к самым отдалённым уголкам гигантской крепости. Времени на осмотр не было — только движение вперёд, сквозь сырой полумрак, где эхо их шагов сливалось с шепотом древних стен. — Стойте! — Сказал Шино, — впереди несколько Бранвенов, стоят прямо перед нами! Они замерли, всматриваясь в непроглядный мрак, который лишь робко отступал под холодным сиянием прожекторов и трепещущих фонарей — одни были вмонтированы в доспехи, другие сжимались в ладонях. И тогда Жон уловил звук — короткий, металлический. Щелчок! Что предваряет лязг затвора… или скрежет чудовищного механизма, пожирающего снаряд! Кин не ждал. Его пальцы взметнулись, губа прикоснулась к флейте, и воздух взорвался вихрем диссонантных аккордов. Реальность поплыла, расплываясь краями, как растекшийся сургуч, и из размытого марева проступило кошмарное видение: гигантское артиллерийское дуло, замершее в десяти метрах от них. — Блять! Проморгали, сука! Мгновение спустя жерло ствола изрыгнуло ослепительный снаряд, прочертивший в воздухе огненную черту. Ещё до того, как эхо выстрела раскатилось по коридору, вперёд стремительно рванула бронированная фигура Хейли. Его плащ взметнулся щитом, навстречу смертоносному заряду. Снаряд и аурный артефакт схлестнулись в яростном танце — вспышка света разорвала пространство, а грохот сотряс стены. Казалось, само время замерло, наблюдая за их поединком: раскалённая сталь против силы Подобия, вложенная в ткань. Взрыв, подобный падению звезды, опалил чернотой всё вокруг, а волна раскалённого ветра заставила даже их отойти на несколько шагов назад. Когда дым рассеялся, перед потрясёнными взорами предстал Хейли — незыблемый, словно монолит. Его плащ, целый и невредимый, колыхался в такт зловещему пульсу зелёной ауры, что пылала вокруг рыцаря. Аой и Вальдис рванули вперед. Оглушительный треск пулемёта слился с глухими ударами противотанкового ружья, разрывая воздух в тесном коридоре. Пылевой ливень захлебнулся на мгновение — и тогда в дело вступили остальные. Винтовки захлопали, как сухие сучья под ногами, автоматы выплевывали огненные очереди, а пистолеты хрипло вторили им короткими аккордами. И вдруг — пронзительный вой, разрезающий хаос: Жон выпустил ракеты. Огненные бичи рванули вперёд, оставляя за собой шлейфы дыма и искр, превращая коридор в адский тоннель. Бранвены не собирались сдаваться без боя. Их Подобия — мерцающие иллюзии и клубящийся ядовито-изумрудный газ — обрушились на отряд волна за волной. Но всё это было откинуто Кином Урицуки, что вновь запел свою песню, что слышалась даже сквозь какофонию выстрелов. Мицуруги стаей разъярённых хищников рванули вперёд, едва смолк грохот выстрелов. Их звериный рёв всколыхнул воздух, заставив дрогнуть даже стены. Бандиты, едва державшиеся на ногах под грузом ран, с аурой, что мерцала, как догорающая свеча, не успели рвануться в бегство. Мечи Мицуруги вспороли пространство — ослепительные молнии и всполохи огня в кромешной тьме. Удары падали: безжалостные, точные, разрывающие плоть и душу. Ауры врагов, уже изрешечённые пулями, рассыпались при первом же касании клинков. Кровь брызнула дугами, смешавшись с лязгом металла и предсмертными хрипами. В этом хаосе Мицуруги двигались как единый механизм — отточенный, смертоносный, превративший коридор в место кровавого ритуала Богу Войны. — Шино, как ты, блять, их пропустил! — Взревел один из Урицуки, быстро перезаряжая свою винтовку. — Не знаю, — недоверчивым тоном ответил он, — я не чувствовал их до тех пор, пока мы не приблизились к ним. Ещё и Подобие… Кин жестом обратился к Изаму. Жон знал: старик способен говорить, но соблюдает обет молчания — не из убеждений, а до исполнения своей цели. Среди ликвидаторов, уничтоженных Вороньей Сукой, был его сын. Пока Рейвен Бранвен дышит, седой самурай не раскроет рта. — Кин говорит, что не он уничтожил Подобие. Оно рассеялось само. — Мистика какая-то! — Ругнулся Аой. Жон молчал, сжимаемый странной тяжестью. Той самой, что давила на него в Биконе перед возвращением в Мистраль. Она была рядом с Озпином — в миг пробуждения, но растаяла, едва они покинули склеп Арков. — Впереди могущественный Пылевой Маг, — сказал Арк, — это её работа. — Её? — Ухватился за слово Изаму, — Воронья Сука?! Шино отрицательно покачал головой. — Её нет в крепости, командир. — Впереди Дева, — не стал больше молчать Жон. Молчание в такой момент могло погубить их. — Дева? — Не понял сначала Изаму, а Хейли напрягся и очень внимательно посмотрел на своего ученика, — из сказок? — Да. Это она, — без всяких сомнений ответил он, — Дева или тот, кто смог пробудить её кровь в себе. — Ты бредишь, парень, — вмешался лидер охотников, Ноктюрн, — веришь в сказки? — Во мне течёт кровь множества сказок, — огрызнулся в ответ Жон, — мы живём в мире, где есть Гримм всевозможных видов и возможностей. Наши Подобия подобны магии… так почему же ты не можешь поверить в то, что есть что-то ещё? — Может, потому что их не видели? — Киан! — Вмешалась Вальдис, — но это и правда было странно. Вспомни те лианы, что мы уничтожили! А Гримм! Они не сбегаются сюда! — Подобия. Кин снова подал знаки, смотря на Жона тем же взглядом, что и Хейли. — Идём, — только и сказал Изаму, расшифровав слова старого самурая, — идём, не теряем время! Если Арк прав, значит, мы неизбежно столкнёмся с ней! Приготовьтесь пустить в ход всё, что только есть! Дальнейший путь превратился в смертельную головоломку. Бранвены усеяли коридоры коварными ловушками — не просто преградами, а изощрёнными орудиями расплаты. Каждый шаг отныне требовал дотошного расчёта: под ногами сквозило едва заметное провисшее полотно мин-пауков, меж каменных плит мерцали нити растяжек, готовые низвергнуть гранатный ливень. Но куда страшнее были артефакты, вмурованные в само подземелье — те самые «объятия Молоха», где неверный шаг пробуждал Тёмную Обитель. Каменные плиты с гулким скрежетом проваливались, выпуская из щелей раскалённые когти огненных смерчей, а стены внезапно сходились в чудовищных тисках, оставляя после хруст костей и кровавую кашицу. Именно эти механизмы смерти выдавали чужеродное происхождение. Ромуланцы — исчезнувшие архитекторы кошмаров — явно вдохнули в ловушки душу своей извращённой инженерии. Бранвены же, цепкие крысы, лишь приспособили древний ужас под свои нужды, но даже их жестокость меркла перед холодным гением создателей. Казалось, сам лабиринт дышал ненавистью, помня руку, что высекла его из камня века назад. Враг не жаждал честной сечи. Его оружием стали стены и тьма — коварные душители, что душат не тело, но волю. Каждый метр коридоров скрипел ловушками-насмешками, своды залов дышали ядом сомнений. «Сломайтесь» — шелестел камень под ногами. «Уйдите» - сквозило в перекошенных барельефах. «Вы уже проиграли» - выла древняя кладка, сотрясаясь от подземных толчков. Но закованный в железо отряд не отступит. Потому что железо было не только снаружи, но и внутри. Они точечными выстрелами нейтрализовали ловушки и тут же расчищали завалы обломков. Те механизмы, которые невозможно было уничтожить, несколько Урицуки блокировали своими Подобиями или иным, хитрым способом — чтобы подкрепления не наткнулись на смертоносные устройства, и они могли беспрепятственно отступить при необходимости. Они достигли входа в последний зал, где, по словам Шино, укрылись все Бранвены. Но самого входа не существовало — лишь чудовищно плотное сплетение древних стволов и лиан, словно сама природа восстала на защиту беглецов. Ни ракетные удары, ни взрывы гранат — ничто из их арсенала не оставило на преграде даже трещины. Даже черное пламя Изаму, пожирающее всё на пути, оказалось бессильным: оно не смогло ни прожечь, ни обратить в пепел непроницаемый живой барьер. Жон видел на ней слабые места и сам несколько раз рубанул Кроцеа Морс, оставляя тонкие просеки в дереве, мгновенно зараставшие. Аоя облепила фиолетовая броня, принявшая облик древнего воина. Призрачная катана, возникшая в её руке, взметнулась в ударе, пытаясь рассечь преграду, — но лезвие оставило лишь тонкую щель, которая тут же исчезла. — Проклятья Великого Моря на них! — Что будем делать, командир? — Спросил один из Урицуки, пока Мицуруги и охотники тоже попытались прорубить преграду. Бестолку. Изаму застыл, погружённый в раздумья. Тайных выходов здесь быть не могло: это был тронный зал, где трибуны, а порой и императоры, вершили суд и правление. Бранвены захлопнулись в своей же ловушке! Или нет? Лианы и плющи на стенах внезапно затрепетали в судорожном танце, будто их пронзили электрическим током. Каменная плита под ногами вздыбилась с хрустом ломающихся костей, и из трещин вырвалась на поверхность чудовищная ладонь — сплетение древесных жил, шипов и орхидей, чьи лепестки шевелились как щупальца. Каждый палец этого кошмара был толщиной с дубовый сук. Шино отпрянул, но запоздал на долю мгновения. Монструозная длань сомкнулась вокруг его торса с треском ломающихся рёбер. Аура воина вспыхнула аурным протестом, но когти из тисовой коры впились глубже — сквозь латы, мышцы, прямо в кости. Давление нарастало с чудовищной силой, будто невидимый гидравлический пресс вминал тело в абстракцию ужаса. Металл доспехов слился с кровавой кашицей плоти, брызги биологической жидкости смешались с искрами стекольного треска ауры. Там, где секунду назад стоял Урицуки, теперь пульсировала клейкая масса — сюрреалистичный коллаж из осколков позвоночника, смятой кирасы и остатков его оружия. Цветы на пальцах твари жадно впитывали алыми венчиками капли, распускаясь в гротескные тюльпаны цвета венозной крови. Чёрное пламя вгрызлось в сплетение орхидей и шипов, превращая лепестки в пепельные хлопья. Но ядовитый нектар уже сделал своё дело — там, где секунду назад стоял боец из отряда, теперь зияла лишь воронка из переломанных костей. Алые корни, словно пиявки, втягивали в каменные швы кровавую жижу, оставляя только искорёженный шлем. Отряд понёс первые потери. Жон подозревал, что не последние, сжимая в руках Кроцеа Морс. — Сука, Шино! — Взревел Аой, вновь пытаясь прорубить проход, но тщетно. — Командир, нужно отступать, — предложил кто-то из Урицуки, — если это действительно, Дева из сказок… Они замерли, услышав нарастающий гул. Металлический перезвон копыт, удваиваясь эхом, бился о стены исполинских коридоров. Из мрачных глубин лабиринта выплыли дрожащие языки пламени — два факела плясали в такт бешеной скачке. Мрак расступался, обнажая жутковатое зрелище: кони, чьи сияющие гривы вздымались, неслись по залам с неестественной лёгкостью. Чудовищные своды высотой в три человеческих роста позволяли всадникам не склонять головы — их силуэты резали воздух, а боевые мундиры отсвечивали медным блеском. Земля дрожала под тяжёлым топотом, а по стенам метались искажённые тени. — Безумные тургусы! Мы же договорились, что коней в крепость не нужно брать! — Мы прибыли, как только смогли! — Закричал Алтан, когда он и Ундэс добрались до них, — снаружи немного жарко! Остальные держат оборону от внезапно проснувшихся Гримм! Ублюдки вспомнили, что они тоже зачем-то существуют. — Пленные? — Горячо спросил Ноктюрн, — вы нашли их? — Много! — Только и ответил Алтан, — вы не можете пробиться?! Используйте свои Подобия! — Наша аура не бесконечна, — напомнил Изаму, — а там, за этой стеной засели остальные Бранвены. — Тогда я сделаю это сам! — В гневе воскликнул Алтан. Жон заметил на его мундире множество пятен крови, — мой конь сможет пробить эту хуйню! — Ты уверен, Алтан? — Вклинился Ундэс. — Да! Эти ублюдки не спрячутся! Ты забыл, что сделала Воронья Сука?! Она убила нашего друга! Она убила последнего прямого потомка Великого Хана, и Закон Неба требует отмщения! «Законы Неба давно не актуальны», — пронеслось в голове Жона забавной мыслью, мгновенно ушедшей под грузом других, более мрачных. — Мы не отступим, мы убьём воронят в их логове! — Мне нравится твой дух, тургус! — Закричал лидер Мицуруги, — давай, ломай ворота и дай убить Бранвенов! Сэтэр, конь Алтана, вздыбился в яростном порыве, и зал мгновенно поглотило звенящее марево изумрудного света. Лезвия, доспехи, лица воинов, древние фрески на стенах — всё заиграло отблесками зелёного пламени. Тургус, подобно бронзовому идолу, вскинул йилду — прямой клинок с двойным лезвием, где мерцали слова забытого языка. И прозвучал древний клич — тот самый, что некогда эхом раскатывался над бескрайними равнинами Анимы, заставляя камни петь, а ветра замирать. Клич, от которого неколебимые рыцари Вейла стискивали длани на мечах, вспоминая, как под Робеном и Амьеном стальные лавины Белых Степей сметали всё на пути. Клич, что в Великую Войну обращал доспехи в дрожь, а копыта степных жеребцов стучали в единый такт — словно сам Чёрный Ветер вышел на жатву под кровавым небом Ремнанта… Это был зов не к людям — к бурям, что носят в гривах ураганов, к звёздам, что видели рождение степных богов, к самим небесам, слишком давно забывшим вкус человеческой ярости. Сэтэр бил копытом, высекая искры из плит — и в этот миг даже тени в зале замерли, вспомнив древний закон: Когда кричит степь, дрожит земля. Когда кричит тургус — дрожат империи. — АЛГА! Конь рванул вперёд вихрем из древних саг. Секунда и Подобие обрушились на преграду — и мир вздрогнул. Древесина взвыла глухим треском, рассыпаясь щепьями и золой опилок, стебли и лианы обратились в прах под сокрушительным ударом. Сэтэр рвался сквозь дерево неумолимой судьбой. Его путь отмечали рвы в древесной броне, клубы трухи и яростный рёв ломающихся стволов. Каждый шаг подтверждал древнее предание: конь Великого Хана некогда сокрушал семь великих ворот Мистраля. Не вымысел, а быль — и сейчас земля стонала вспоминая. Мгновение… Второе… Алтан вонзился в преграду, оставив за собой зияющую рану. Ундэс ворвался следом. А после — все. Они ворвались в зал, словно ураган. Их голоса слились в рёв, повторяя древние кличи Ремнанта — полузабытые, но ещё живые. Стены задрожали, воздух зазвенел от воплей, а следы копыт горели на каменном полу. — Бандзай! — Кричали Мицуруги и Урицуки, врываясь на шокированных Бранвенов, не ожидавших, что они прорвутся. — Арк! — Голоса Хейли и Жона слились в один. Их лезвия взмыли вверх, рассекая плоть и воздух с безупречной синхронностью, — Арк! Битва разгорелась стремительно, и хотя первые минуты казались хаотичным водоворотом, воины сохраняли железный порядок. Сбившись в закалённый клин, они методично рассекали оборону Бранвенов, словно раскалённый меч — восковую преграду. Жон, едва переводя дыхание, успел оценить силы: против них сражалось не больше пятидесяти бойцов. Остальные остались навсегда в лабиринтах каменных коридоров или на стенах Сегментаты. На них обрушился фавн, облачённый в кричаще-яркие наряды, с трансформирующимся оружием в цепких тигриных ладонях. Двуручный топор в его руках то и дело превращался в массивный дробовик — выстрел отшвыривал даже ауро-пользователя, а простого человека разорвал бы на куски. Хейли вступил в яростную схватку, пока Жон, парировав удар катаны Кроцеа Морс, перекрывая второму Бранвену путь с фланга. Аой поддержал товарища, шквальным огнём из минигана отбрасывая противника в клубах пыли. Над их головами пронесся сверкающий бумеранг, рассекая воздух, чтобы вонзиться в цель у горизонта. Тем временем Алтан и Ундэс, на скакунах, рубили напролом пятерых врагов, оставляя за собой лишь всполохи стали и кровавые брызги. Чёрное пламя взметнулось ввысь, испепеляя трёх Бранвенов. Над полем боя пронзительно зазвучала мелодия Кина Урицуки — звуковые волны обрушились ментальным взрывом, разрывая связь вражеских Подобий с носителями. Жон успел заметить, как один из Бранвенов, рубанув по ветвистым рогам Мицуруги, спровоцировал ответный выброс: отростки вспыхнули, и огненный смерч обрушился сверху, на атакующего. Старый, как Мистраль, подлый приём самураев. Кроцеа Морс взвился вверх, рассекая плохую ткань и жалкое подобие доспехов на животе бандита. Кишки вывалились на камни с шуршащим хлюпаньем, а немой вопль жертвы растворился в свисте щитовой кромки — та с хрустом костей раскроила череп, словно спелый плод. Свистя смертоносным металлом, с обеих сторон пронеслись гранаты, и воздух наполнился оглушительным грохотом, сотрясая зал мощными взрывами. Красный визор замер, уставившись вдаль зала. Там, у искорежённых ступеней расколотого трона, застыла женская фигура со светлыми волосами до плеч. Её лицо скрывала белая маска Кицунэ — лисы-Гримм. Она носила красно-чёрные одеяния Бранвенов, щедро укреплённые бронёй, — хороший знак для определения командира бандитского гарнизона. Её холодность и равнодушие в битве настораживала, но взгляд цеплялся за странный артефакт рядом, в её руках: чёрная сфера, монолитная, с идеальными геометрическими трещинами, сквозь которые лился мерцающий серебром свет. Всё её внимание было приковано к артефакту, словно происходящее вокруг лишь неважный фон. Рядом рухнул распоротый надвое фавн — дело рук Хейли. Среди обломков мелькнуло обугленное лицо Вороньего Шлюхана из клана Бранвенов, чьё тело ещё дымилось от чёрного пламени Изаму. Бандита добил Урицуки, вспоров пило-катаной так, что от былой славы соблазнителя остались кровавые лоскутья. Теперь ублюдок не сможет обманом и соблазном приводить в племя девушек, будь то простая гражданская или же даже охотница. Алтан бился, уйдя Подобием в сверхконцентрацию, сдерживая троих, пока Ундэс множил иллюзии. Те мелькали за спинами врагов, отвлекая — и тогда его клинок находил шеи и бока. Кони в ярости принимали удары на себя, а их зубы рвали плоть, оставляя на земле окровавленные пряди волос и лоскуты кожи. В них снова полетели гранаты, и отряду пришлось рассеяться. Хаос вскипел с новой силой — в рёве взрывов и остроты клинков уже не было ни тактики, ни строя, только слепая дробь смерти. Жон вновь устремил взгляд на командира. В его груди тлела сила, разгораясь всё жарче. Рядом с ним стояло магически одарённое существо — Дева. Сомнений не оставалось: он чувствовал её мощь, целый океан энергии, что бушевал внутри хрупкого тела, сдерживаемый лишь тонкой пеленой воли. Эта сила пульсировала в такт её дыханию, жадно выискивая малейшую лазейку, чтобы вырваться наружу. Она резко оторвала взгляд от сферы, устремив его на него. Она ощутила ту же силу, что и он, но теперь уже в нём самом. Её голубые глаза, холодные и пронзительные, впились в него с гипнотизирующей сосредоточенностью, будто пытались раскрыть каждую тайну его существа. Но через мгновение взгляд резко сместился, найдя другую цель — Хейли. Сфера в её руках затрещала, испуская из трещин слепящие всполохи света. Она резко подняла артефакт — и зал взорвался серебряным сиянием, на миг парализовав сражающихся. Когда свет рассеялся, перед ними возвышался… исполин. Восемь метров стали, почти касающегося сводов зала. Его тело, отлитое из металла, цветом напоминало мифический белый кирпич Атласа, но материал был иным — мерцающие прожилки серебра пульсировали под поверхностью, словно древние руны. В руках у голема была огромная алебарда, из того же металла, из которого был отлит гигант. — Подчинись! — Крикнула командир Бранвенов, и Жон чувствовал магию в её голосе. Это не было знанием — это было интуитивным пониманием, ворвавшимся в мозг, — подчинись мне, ибо я твой Создатель! — נִבְרֵאתִי מֵאוֹר כסֶף וּמִברְזֶל מְצֻרף. נָתְנוּנִי לִשמֹר עָרֵי מַלְכוּת רוּדִיה וּגְבוּלֶיהָ. דם נִדה לֹא יִמְשל בי — כן חֻקת עוֹלָם. Исполин ответил, хотя рта у него не было и в помине. Голос невозможно было причислить ни к чему земному — гибрид механического гула и призрачного шепота, сплав света и стали. Не мужской и не безжизненный, а пугающий синтез обоих начал, будто сама бездна обрела звучание. — Подчинись! — Повторила командир, не поняв чужого языка, но осознав намерение. Магии в её голосе стало больше, — подчинись и свергни моих врагов! Исполин замер, поводя безликой головой — движение слишком осознанное для груды стали. Его лицо, лишённое даже намёка на черты, было просто гранью, отражающей битву как кривое зеркало. Командир открыла рот, желая отдать очередной — приказ? Предупреждение? — но всё смешалось: дробящий рёв противотанкового ружья Вальдис перекрыл свирепый вой реактивных ракет из перчаток Жона. Она отбила выстрелы всего одним взмахом руки, создавая полупрозрачный барьер и снаряды, расплавленной жижицей стекли по нему. — Что ты натворила, сука самурайская! — Взревел боец Бранвенов, но голос его оборвался — серебряный исполин сплющил мужчину в кровавую жижу одним движением. Творение древних не колебалось. Анализ — холодной логикой артефакта. Мгновенный расчёт. Решение: искоренить угрозу. Стальной бог пришёл в движение, методично стирая с поля боя и Бранвенов, и Урицуки — всех, кого счёл отбросами, недостойными жизни. Грязной Кровью. Жон не находил в нём ни единого слабого места. Это значило лишь одно: он был бессилен пробить или разрубить загадочный металл. Даже легендарный Кроцеа Морс, острейший из всех клинков здесь, мерк перед прочностью этого творения. Пока остальные сражались с новой угрозой, Жон заметил командира, отчаянно трясущего артефакт в попытке обуздать вырвавшееся чудовище. Собрав всю остаточную силу в ногах (запас ауры таял на глазах), он рванул вперёд. Ослепительная молния — и вот Арк уже видел, как гигантская алебарда просвистела в сантиметре от его виска. Но серебряный исполин не стал преследовать храбреца: чёрное пламя уже лизало его доспехи, оставляя дымящиеся вмятины. Повреждения тут же зарастали серебристыми переплетениями, будто живой металл насмехался над разрушением. Кроцеа Морс взметнулся ввысь — и в тот же миг на него устремился ледяной взгляд голубых глаз. Взрывной шквал опрокинул его назад, сбивая дыхание даже сквозь тяжёлые доспехи. Но он не сдался. Собрав волю, рванул вперёд, ощущая, как под кожей бурлит странная мощь, готовая вырваться наружу. Он позвал её. Не властным окриком. Не угрозой. Мольбой. И сила ответила. Новый удар шквала не сбил с ног, но отшвырнул на шаг назад. Стебли уже опутали его ноги, цепкие и холодные, но в ответ взорвалось пламя — белый ореол испепелил хватку в дымящийся пепел. — Не надо, Жон. Уходи. Голос прозвучал как приговор. Он замер, впиваясь взглядом в командира. Она встретила его взгляд — ледяной, пронзительный, зеркаливший его собственную синеву. И в следующий миг его поглотила бездна тьмы. Оружие растаяло в ладонях. Шлем рассеялся, обнажив бледное, искажённое яростью лицо. Вокруг сгустился не просто мрак — полупрозрачные стены камеры мерцали призрачным сиянием, сотканные из дыма и лжи. Он сжался, вырвав из глубин души всполох ауры. Белый свет бился в клетке — трещины, тонкие как паутина, поползли по иллюзорным границам. Готовясь к новому удару, он стиснул зубы: резерв ауры иссякал, но в жилах ещё пылали остатки силы — хватит. — Прекрати, Жон, — прозвучало за спиной. Он резко развернулся, и дыхание перехватило — перед ним стояла женская фигура, с лицом, чьи черты за пять лет успели поблекнуть в памяти, но теперь проступали с пугающей чёткостью. Холодные пальцы воспоминаний впились в виски, когда знакомый тембр продолжил: — Здесь тебе ничего не угрожает. Голос скользнул по затылку, обогнул плечо и замер в сантиметре от губ. — Это моя реальность. Моё Подобие. Он застыл в немом оцепенении, пальцы бессознательно впивались в ладони, пока сознание медленно перемалывало случившиеся. Холодная ползучая истина, сначала обволокла мысли чёрной паутиной, потом просочилась глубже — ядовитыми каплями в трещины души, оставляя жгучие следы там, куда свет никогда не заглядывал. — Ну же, скажи хоть что-нибудь, Жон. — Я считал, что ты мертва, — честно сказал он, давя горький хрип в горле, смотря в глаза Азэми Ноэда, — я уже не верил, что увижу тебя. И вот, ты здесь. — Я здесь, — согласилась она, и её мягкий, нежный голос разнёсся по всему иллюзорному пространству. Перед Жоном больше не стояла та милая, нежная девушка, чьи черты когда-то напоминали ему Сафрон — хрупкий цветок, распускающийся под летним дождём. Нет. Теперь он смотрел на совершенно другого человека. В её глазах исчезли следы былой боли — той, что годами копилась от ударов материнской руки и едких упрёков, пропитанных ядом. Исчезла и прежняя робость, сковывавшая каждое движение. Вместо неё появилась резкость: жесты стали короткими, порывистыми, словно она в любой миг готова была броситься в бой. Глаза — зеркало души. Но теперь в них не осталось и тени прежней Азэми Ноэда. Лишь холодное отражение, разбитого временем на осколки, воспоминания. — Среди воронья. Среди убийц и похитителей. Среди Бранвенов. — Они лишь расходный материал и слуги. Не более. Важна лишь я и наставница. И ты, Жон, — она приблизилась к нему, невесомой дымкой, пытаясь погладить по щеке, — однажды я уже встретила тебя, и мы тогда чуть не убили тебя. Я смогла разглядеть тебя в той машине. — Рейвен Бранвен, — сразу догадался, о какой наставнице шла речь, — она… — Такая же, как и я. Дева. Но если она Дева Весны, то я Дева Лета — сильнейшая из всех, та, кто по легенде смогла окончательно излечить душу Мудреца. Во мне течёт кровь иных Дев, как и в тебе Жон. Мы с тобой одной крови. — Значит, ты знаешь о своём отце, — он сделал несколько шагов назад, избегая руки своей тёти, — и знаешь, почему я не могу ответить на твои чувства. — Я всё же Ноэда, а мы не раз соединялись близкородственными узами. А ты Арк и в тебе тоже течёт кровь спавших в одной постели братьев и сестёр. — Я не они. — Да. Ты мой. Жон не знал что чувствовать. Вот так, встретить Азэми среди ублюдков Бранвенов? Его взгляд снова утонул в её глазах — бездонных колодцах льда, где когда-то мерцали звёзды. Холодное отражение. Тот же овал лица, те же ресницы, вздрагивающие на ветру… но она исчезла. Гнев поднялся из глубин, как раскалённая лава, сжигая грудь. Чистота, что он когда-то сравнивал с утренней росой, теперь была грязью. Робость, не решавшаяся коснуться его руки, стала жестокостью, способной перерезать глотку без дрожи. Бранвен. Племя, где честность — слабость, а невинность — клеймо изгоя. Здесь выживали только те, чьи руки знали вес ножа, чьи клятвы тонули в крови. «Сколько раз Азэми пришлось переступить через себя?», — пронеслось в голове. Сколько жизней, слов, обетов растоптала она, чтобы её душа стала зеркалом этого проклятого клана? Он сам себе дал ответ в своей голове: племя не спрашивает «сколько». Оно требует «ещё». — Отрекись от племени. Отрекись от своего прошлого, Азэми. Пойдём со мной, в Ансель. — Ты требуешь многого, Жон. — Я не требую, я прошу. Даже если я не смогу быть с тобою, ты можешь найти другого. Ты можешь найти другую жизнь, спокойную или нет, но лишённую убийств невинных. Ты можешь найти дом, где тебя не будут упрекать или заставлять работать. Ты можешь найти место, куда всегда хочешь возвращаться, а не кочевать по всему континенту, словно крыса. Пойдём, со мной. Пойдём, Азэми! — Мы, Девы, лишены права Выбора. Мы лишь марионетки в руках двух бессмертных чудовищ. Будь то Волшебник или Ведьма. Он не слушал её. Внутри волной поднялась буря. — Умоляю… — Нет, Жон. Нет. «Разве я многого прошу?», — застучало в голове. Почему, когда он просит — не требует, не угрожает — его слова растворяются в тишине пустым звуком? Почему даже сломленная кротость натыкается на глухую стену? Неужели… это так сложно? Сказать «Да»! — Жон? — Почему? — Жон, твои глаза… Жон, прекрати! — Разве это так сложно? Красные жилы извивались в лоне иллюзии, разрывая ложную пустоту на клочья. Они ползли, шипя ядом алчности, выворачивая саму тьму наизнанку — голодные тени, которым мало даже бесконечности. — Я так решила! Я не променяю свободу на цепь у Волшебника! — Разве это свобода? Свобода убивать, свобода творить дерьмо по желанию левой пятки? Это свобода? — Да! Да. — Я не принимаю твою свободу. Я не принимаю твой выбор. Азэми рванулась прочь, зрачки её метались, остекленевшие от ужаса. Иллюзия трещала по швам, обнажая гниющую изнанку бытия. Алчные алые спирали — уже не линии, а паразиты — глумились над пространством, впиваясь в хребет чужой реальности. Их рты, беззвучные и бесчисленные, шептали: «Слишком поздно. Ты уже внутри пасти». — Ты! — Её голос треснул, — Метка… Она прёт из тебя, как гной из раны! Наставница была права… его крысы везде… даже ты! Он не слушал. Он взывал к Миру. И Мир ответил, улыбнувшись оскалом. Азэми рванулась в бег, вцепившись в обломки иллюзии, что рассыпалась прахом под её пальцами. Собственное Подобие, теперь слепое и ядовитое, рвало её кожу. Жон — уже не человек, а гиена на поводке безумия — резал воздух когтями. Каждый взмах оставлял в пространстве шрамы, сочащиеся красным смехом. Они вели её не к спасению. К ущелью, где ждал только крах. Он побежал за ней. И иллюзия треснула окончательно. Реальность вернулась, но из иллюзии пришло уже не холодное чудовище, а разбушевавшееся и злое. Он стремительно рванул к Азэми, ощутив под пальцами привычную тяжесть Кроцеа Морс и шершавую поверхность щита. Но прежде чем он успел сократить дистанцию, земля вздыбилась под ногами. Из трещин, с грохотом разрывающих каменную плитку, хлынули извивающиеся лианы — плотные, покрытые шипами, словно обезумевшие змеи. Они обвили его доспехи с мстительной яростью, швырнули в сторону, а затем прижали к колонне, пытаясь раздавить стальными объятиями. Азэми стояла в эпицентре зеленого урагана, её пальцы сжимались в жестах, а глаза пылали решимостью вычеркнуть его существование из мироздания. Оглушительная очередь пулемёта впилась в пространство — первые пули завыли, расплющиваясь о мерцающую ауру, словно о стальной лист. Но следующая волна уже врезалась в барьер, взметнувшийся по взмаху её руки: магическая защита заискрилась багровыми прожилками. Мир в глазах Жона покраснел. Сердце билось в такт мыслям. Меч вырвали из захвата, обвив клинок лианами-удавками; щит поглотила паутина стеблей, впивающихся в суставы. Когти взметнулись, разрубая листву, рубя и кромсая. И тогда магия ответила — не зову, а рёву его плоти. Путы вспыхнули ослепительным белым пламенем, сжигая даже тени на камнях. Кровавые прожилки на гранитном полу пульсировали, как вены, превращаясь в зловещий каскад трещин. Каждая линия жадно тянулась к Азэми, воплощая слепую ярость — не просто убить, а растерзать, превратить в кровавую пыль, стереть саму память о существовании. Девушка метнулась в сторону, вытащенный клинок в её руках звенел, высекая снопы искр под градом пуль — снайперы и пулемётчики методично прошивали пространство пылевым ливнем. В эпицентре бойни царил Белый Исполин. Его молчание было страшнее рёва толпы — каждый взмах алебарды оставлял за собой урожай из переломанных тел. Бранвены рассыпались как глиняные куклы, Урицуки в доспехах захлёбывались кровью, цепляясь за распоротые животы. Когда клинок смерти взмыл в смертельном пируэте, голова жеребца Алтана на миг застыла в воздухе, сохраняя благородный изгиб шеи, прежде чем с мокрым стуком удариться о плиты. Всадник рухнул, обнимая окровавленную культю скакуна. Его вопль — не боли, но потери брата — разрезал зал. Его спас Ундэс, ухватив за руку и оставив после себя ложный образ, мгновенно разрезанный алебардой. Жон мчался сквозь пекло, сквозь рёв пламени и гул шагов второго исполина, чьё золотое тело пылало, как расплавленное солнце. Аура сгущалась у его ступней, взрывая плиты зелёными всполохами — каждый толчок оставлял кратеры в камне. Стальные когти, выдвинутые из подлокотников перчаток, звенели, жаждая плоти. Бранвены лежали в лужах собственной крови, словно сломанные марионетки. Лишь одна ещё цеплялась за свою жалкую жизнь. Но Жон не видел их. Его мир затянуло багровой пеленой — та же ярость, что когда-то выжгла душу, снова стучала в висках, зовя к расправе. И линии ответили. Алые жилы, как голодные тени, рванули из-под его сапог. Они взламывали стены, оплетали пол, впивались в своды — целая паутина смерти, сотканная из гнева. Каждая щель шипела, превращаясь в коготь, в клык, в лезвие… Всё стремилось к одной цели — к Ноэда. Перед ним вздыбилась стена — мерцающий кокон. Жон ощутил, как магия бьётся в крови раскалённой лавой. Его когти, окутанные белым вихрем, вонзились в защиту. Стеклянный гул заполнил зал, и барьер рассыпался на сверкающие осколки. Азэми вскинула руки, пальцы уже выписывали новый узор. Но мир вокруг неё взорвался хаосом: снайперская пуля срикошетила в сантиметре от виска. А потом они материализовались — три клинка Мицуруги. Первый удар скользнул по горлу, вынудив отклониться; второй и третий сошлись на рёбрах, словно ножницы, готовые перерубить талию. Она метнулась назад, но боевые шнуры уже опутали её лодыжки — тройка действовала как смертоносный механизм, отточенный для убийства. Молнии и ветер откинули их, словно игрушки. Он впился в неё взглядом. Красные жилы, сомкнулись над Азэми в гибельном танго — не просто опутали, а вплелись в плоть, как корни, разрывающие мрамор. Иллюзорные тела трещин дрожали, сжимаясь в смертельных объятиях… но вместо хруста костей — лишь хриплый скрежет. Линии начали гаснуть, тускнеть, как угли под дождём. «Не хватило». Аура выгорела до дна, оставив звуковое послевкусие разбитого стекла. Лишь одна трещина — та, что тоньше клинка и острее ненависти — рванулась в последнем рывке. Она скользнула по маске Азэми, и та раскололась с хрустальным звоном. Под обломками маски дрожали глаза — два осколка летнего неба, слишком широкие, слишком человечные. В них читался ужас, растерянность, детская беспомощность… Может, даже проблеск той Азэми. Жон чувствовал, как этот взгляд разъедает душу как кислота. Слепящая вспышка когтей взметнулась в воздух, обрушиваясь на нее с яростью раненого зверя. Еще миг — и острия, искрящиеся магической свирепостью, вонзились бы в горло… От отчаяния она выставила перед собой артефакт, что не отпускала до этого. Когти, усиленные магией с лёгкостью прошили прочный на вид чёрный камень. Вспышка серебра осветила мира. Когти продолжили свой ход. Длинная жилистая рука, вынырнувшая из кроваво-багрового мерцающего портала, с лязгом остановила его удар. Сквозь пелену овального вихря проступила фигура — алые глаза Невермора, пылающие как раскалённые угли, впились в Жона из-под забрала, медленно материализуясь из искрящейся красноты. Жон скрипнул сквозь стиснутые зубы — неведомая сила выкручивала его запястье с хрустом, от которого звенело в висках. Аура, всегда обволакивавшая тело незримым щитом, давно рассыпалась искрами. Даже магия, что секунду назад клокотала в жилах бурным потоком, отступила, подавленная чужеродной энергией — захлебнувшись в собственном могуществе, погасла, оставив после себя лишь горький привкус на языке. Он знал, кто это. Но ничего уже не мог поделать. Был слишком слаб. Алые зрачки, сузившиеся в щели, изучали его с хищной осторожностью. Взгляд женщины скользнул по силуэту магического одарённого существа, вспыхнувшего перед ней в вихре искажённой реальности, и Жон ощутил, как тот пронзает плоть, добирается до глубин души — и замирает, наткнувшись на что-то… Что-то, отчего огни в глазницах дрогнули, наполнившись зловещим холодом. Арк стремительно полетел, доспехи звенели, разрезая воздух. Он пролетел сквозь великана, чьё тело рассыпалось мириадами серебряных хлопьев, сверкающих как зимний иней. Приземление оглушило: Жон врезался в каменный пол, и боль, острая и жгучая, пронзила каждую кость, будто камни впились в плоть. Рейвен Бранвен втолкнула ученицу в мерцающий вихрь портала, даже не обернувшись на её крик. Три клинка Мицуруги со звоном обрушились на неё в тот же миг, но её длинный прямой клинок, описал в воздухе огненную дугу, отразив удары. Не успела она перевести дыхание, как Алтан, взревев, как раненый зверь, бросился вперёд, поднимая меч, от которого трещало пространство. Рейвен взметнула руку — и кроваво-багровый щит вспыхнул перед ней, мгновенно преобразившись в пасть чудовища с клыками из энергии. Шипы впились в четвёрых: Алтан рухнул, искажённое лицо застыло в немом удивлении; один из Мицуруги рассыпался кровью и костями. Двое других, проклиная всё на свете, захлёбывались кровью, цепляясь за последние секунды жизни. Гибрид, сотканный из золотой и зеленой ауры, воплотивший причудливый симбиоз самурая и рыцаря, взметнул двуручный клинок, обрушив удар на Рейвен. Двое людей, скрытых внутри него, управляли созданием и поддерживали его мощь. Кин Урицуки, погружённый в состояние вечного покоя, смотрел на кровного врага пристальным, цепким взглядом. Хейли приходилось тяжелее — поддержание конструкта давалось ему куда сложнее, чем само создание. Он видел, что происходит с учеником, но годы закалённой воли не позволили старому рыцарю остановить трансформацию. Это был апогей аурного мастерства — высшая точка, где отступление означало крах. Подобие — искра молнии в человеческой плоти. Оно вспыхивает спонтанно, как прорыв безудержного потенциала, сокрушая границы возможного в миг экзистенциального кризиса. Магия — длань судьбы на челе избранных. Её мерцающая мощь, дарованная родством или прихотями высших сил, струится через носителя, словно река, чьё русло проложил Бог Тьмы. Аура же — алмаз, рождённый в тисках воли. Её сияние не вспышка, а нескончаемый рассвет: десятилетия медитативного горна, годы сражений с собственной немощью превращают смутный отблеск души в светило, способное затмить даже дар Подобия… или бросить вызов чарам магических плетений. Удар! Отблёскивающий краснотой клинок Бранвен отбил огромный меч конструкта, высекая искры. Словно это была пушинка. Второй удар. И снова искры. А потом… Красная вспышка. Безумно горячий огонь врезался в центр конструкта, вгрызаясь в золотую иллюзорную плоть. Вгрызся… и потух. Вспышка. Ещё одна вспышка. Тишина накрыла всё тяжёлым саваном. Звук хлопнувшего портала. Конструкт распался по воле его хозяев. Гулкие шаги — тяжёлые, размеренные — эхом раскатились в пустоте, растворяясь в темноте. Жон лежал на спине, уставившись в черноту высоких сводов. Стекло его шлема пронзила паутина трещин. Каждая клетка тела вопила от боли — рваные мышцы, вывихнутые суставы, тупая тяжесть в груди, — но он не издал ни звука. Он чувствовал такой забытый вкус Пустоты. Холодно. Тишина. Покой. Что есть Покой? Может Истина? Или Порок? Что есть Покой? И как его Понять? Покой есть тогда, когда Душа не знает Страсти. Покой разбил её на Части. И эти Части не вернуть. Ответ довольно прост. Покой есть Смерть. А за Смертью… Тишина.