Already seen, already known, already lived

Часть 3: дежа векю

Интерлюдия: жемчужина

Сынмину начинает сниться один и тот же сон, в котором он куда-то падает, когда ему исполняется шесть. Ему снится, что он взбирается по горам и корявым деревьям, несмотря на то, что раньше видел такое лишь на картинке в книжке. Ему снится, что он поднимается на самую вершину, но никогда не спотыкается и не спускается. Он всегда просыпается перед самым падением, вздрагивая от ощущения, что летит. Руки его цепляются за простыни, а сердце так бешено колотится в груди, что он боится, что оно выпрыгнет и понесется куда-то вперед без него. Сон уносит его, словно ветер в грозу. В первые несколько секунд он ощущает себя липким, невесомым и ничего не боящимся. Паника охватывает его только после того, как он очухивается и обнаруживает, что в безопасности. Когда он рассказывает о нем своей матери, она говорит, что эти сны ненастоящие и что он может не бояться того, чего нет на самом деле. Он не уверен, когда они перестают ему сниться, но в конце концов это и происходит, и он ощущает, что обязан этим простому осознанию того, что сны эти нереальны. Они снова возвращаются, когда ему стукает уже двенадцать, перед масштабным соревнованием по правописанию, из-за которого он ощущает давление, потому что представляет свой класс. И снова, когда ему исполняется четырнадцать, на следующий же день, после его первого конкурса по дебатам, где он облажался с приветственной речью. Когда ему исполняется шестнадцать, после того, как он только что признался парню, но еще не понял, почему далось это ему так просто. Когда ему семнадцать, после того, как поступил в Йельский юридический и как он рвет письмо и лжет своей матери. Впервые с тех пор, как ему приснился этот сон, в котором он падает, а ему всего семнадцать, и он чувствует все, что угодно, только не гордость от вида официального документа в руках, и он умирает от желания взять свою жизнь под контроль, и он желает мечтать… Ему кажется, что он парит. Проносит это чувство до самого конца и просыпается с желанием снова погрузиться в этот сон. 3.1 — Место действия: Дом братства, Статус: Настоящее, Время: 23:26 Когда Джисон говорит, что они будут играть в «Подсказку», предвзятые предположения Сынмина о том, что ему придется узнать о диковинных играх братства, улетают в трубу. Я уже играл в нее с кузенами, думает он. Насколько жестокой может стать такая простая игра? Собственно, они прекращают играть буквально после того, как начинают, потому что почти все присутствующие принимаются рассказывать все более изощренные кровавые истории, чтобы предположить, как могло произойти убийство в игре, и кто-то начинает добавлять такие болезненные, неприятные детали, что только отталкивает. — Я специализируюсь на биологии, — пожимает плечами Чонин, — просто пытаюсь быть реалистом. — А я специализируюсь на английском, но ты же не думаешь, что при каждом удобном случае я пишу стихи, — возражает Рюджин, взгляд ее скользит по ногтям, которые в самый разгар всего этого красит Черён. — Ты пыталась уйти от ответа, объяснив, каким образом парню выковыряли ложкой глаз, — возражает Чонин. — В игре нет ложки! Тут есть только гаечный ключ. Ты бы могла сказать, что он умер из-за гаечного ключа! Кроме того, кто вообще умирает от потери глаза? Сынмин, что всегда держится особняком, предполагал лишь легкие и непринужденные варианты. Его персонаж, полковник Мастард, ни у кого не вызывал больших подозрений, потому что выяснилось еще раньше, что преступником он не был. Но, естественно, все стало чуточку тяжелее, когда Минхо, без какого-либо промедления, использовал каждое из своих обвинений, чтобы указать на Сынмина. Учитывая, что Ли все еще никак не опровергнул предположения всех о том, что они пара. Всем это казалось немного странным, пока Ким не начал обвинять персонажа Минхо на каждом удобном и не очень шагу, и окружающие быстро приняли это за такую странную, изворотливую связь парней. — Думаю, это мило, — язвит Ёрым, рука ее играется с кончиками свисающих сережек. — Похоже на игру в кошки-мышки. Разве не романтично? Ёрым, как узнает Сынмин, — это имя девушки, что увязалась за Хенджин. Она не играла, лишь наблюдала за ними и время от времени комментировала взаимоотношения Сынмина и Минхо таким образом, что младшему казалось, будто комнату охватывает пламя. Минхо сидит рядом с ним на полу, делая вид, что совершенно случайно носок его кожаного ботинка врезался в открытую кожу на левом бедре Сынмина. Никогда из ношения рваных джинсов не получается ничего хорошего, младший усвоил урок. — Можем ли мы, пожалуйста, перестать об этом говорить? — в конце концов просит Джисон. — Я недостаточно под кайфом для такого. — Забавно. Нужно было сказать, — начинает Хенджин. Каждый раз, когда она что-то говорит, это происходит так внезапно, что Киму кажется, что она буквально материализуется из воздуха и исчезает, когда он перестает на нее смотреть. Девушка молча поднимает пластиковый пакетик с изображением мармеладных конфет, который Сынмин видел чуть ранее в руках Ёрым, и, кажется, понимают все, кроме него. Он слышит вздохи, ахи и охи, и все еще остается в неведении, пока Феликс не заговаривает. — Ого, ты сама сделала? — спрашивает он, наклоняясь вперед, чтобы рассмотреть поближе. — Черт возьми, нет, — Хенджин достает одну конфету для себя. — Я знаю одного парня. — Раньше я сам готовил брауни, — холодно объясняет Феликс, и именно тогда Сынмин понимает, что у Хенджин в руках необычные мармеладки. — О, — выдыхает он сам себе, слишком тихо, чтобы его можно было услышать из-за шума вокруг, что затягивает к тебе всеобщее внимание. К сожалению, Минхо недостаточно заинтересован окружающим, чтобы не заметить. — Что, никогда не был под кайфом? — шепчет Ли. Он не наклоняется к Сынмину, но от его шепота возникает ощущение, что старший дышит ему в лицо. Киму не нравится то, что он не сразу приходит в ужас от этой мысли. Он не отвечает. Отчасти потому, что и не знает, что сказать, но и потому, что реальность всего происходящего обрушивается на него каждый раз, когда он смотрит на Минхо и вспоминает все, что изменилось за последние несколько часов. Сынмин не хочет думать о том факте, что теперь они подыгрывали внезапной уверенности всех в том, что они встречаются, и что это все еще более странно, чем тот факт, что он уже дважды начинал этот вечер заново. И в этот унизительный момент Сынмин осознает одно: Минхо — единственная постоянная вещь в этой комнате, и он знает, что слишком плохо подготовлен, чтобы попробовать что-то вроде этой конфетки. Поэтому он поступает по-умному: очень внезапно поднимается на ноги и говорит: — Мне нужно на свежий воздух. Ноги несут его быстрее, чем он успевает подумать о том, что он имел в виду, и как только Ким выходит за дверь, понимает, что коридор этого тесного дома не подойдет для исполнения его цели, поэтому он двигается вперед. И продолжает идти, пока не находит запасной выход, и пока, наконец, не чувствует покалывание ночного ветра на коже. В этой части двора совсем некуда присесть или расслабиться, так что Сынмин совсем один и благодарен за такой исход. До тех пор, пока тишину не разрезает скрип двери позади. Он слышит, как ее открывают и как осторожно снова закрывают, но ему совсем не хочется оборачиваться, чтобы узнать, кто решил присоединиться к нему в этом тихом уголке. — Прости, что спровоцировал тебя. Сынмин узнает голос Минхо, но все еще решает не поворачиваться к нему лицом. Брови его хмурятся, он не может понять, извиняется ли старший за длинный список провокаций за все их общение или же за мелочь, произошедшую только что. Тем не менее, он должен быть, скорее, больше удивлен. Ему следовало попросить повторить эти слова, снова и снова, и наслаждаться ликованием того, что Ли извинился первым. Но в данный момент это не кажется таким уж ликованием и удовлетворением. И все же он должен спросить: — Ты извиняешься? — Неинтересно спорить с кем-то, если он не собирается защищаться. И это уже заставляет Сынмина обернуться. Он не уверен, удивлен ли, увидев, что Минхо смотрит будто сквозь него. Такое чувств, что он смотрит на Сынмина, но будто совсем мимо. У них что, как бы сложно ни было об этом подумать, момент искренности? Тот самый, который не пропитан презрением, пришедшим на смену бурных событий? — У меня закончились аргументы, — отвечает младший. — Это нехорошо, — напоминает ему Минхо. — Через три недели у нас соревнование. Ким фыркает, пока надежда его угасает. — Я буду готов. Затем снова воцаряется тишина. Ночь такая тихая, несмотря на весь хаос. Сынмин поднимает глаза и смотрит на звезду сбоку от луны. Он удивляется тому, как одна точечка на небе может казаться такой впечатляющей даже отсюда. — Почему ты здесь? — спрашивает он. Слышит шарканье и, обернувшись, видит, как Минхо соорудил место, куда можно присесть, из разбросанных по земле листьев. — Может, мне тоже захотелось подышать свежим воздухом. Сынмин усмехается: — Воздух есть везде. Почему здесь? — Ты что, теперь охраняешь воздух? Сынмин вздыхает. Вот и спор, в котором Минхо так отчаянно нуждался. Младший почти улыбается, но прикусывает щеку, чтобы сдержать этот порыв. Между ними снова повисает еще один отрезок странно уютной тишины. Сынмину не нравится то, что он начинает ценить компанию Минхо. — Ты меня ненавидишь? — спрашивает вдруг Ким. Минхо не шевелится, но его ответ дается просто. — Ты не можешь ненавидеть того, кого и не знаешь толком, — старший приподнимает бровь, будто в его словах должен быть особенный смысл. — Может быть, мне просто ненавистна сама мысль о тебе. Сынмин кивает, отчасти удовлетворенный ответом. Несмотря на ситуацию, он может только надеяться, что будет продолжать знать Минхо как мудака, который чуть не врезался в него, прежде чем продолжить сигналить слишком долго. Теперь, когда он думает об этом, возможно, он просто хочет ненавидеть кого-то без веской на то причины. Возможно, он нашел их взаимное презрение довольно забавным занятием. Возможно, он не хочет знать, действительно ли Минхо хороший парень, из-за страха, что жизнь его не вернется в привычное русло после этого. Но его утешает то, что Ли, возможно, чувствует то же самое. — Мне тоже ненавистна сама мысль о тебе, — говорит он. Темнота окутает так быстро, что Сынмину кажется, что у него отказывает и зрение, и остальные органы чувств. Дрожь окутывает мышцы, проникает в кровь, сковывая его изнутри. Когда Ким ощущает себя снова целым, понимает, что стоит перед дверью ванной. Стакан в его руке, а дрожь пробегает по каждому сантиметру его кожи. Он буквально чувствует, как временная петля тянет его из одного состояния бодрствования в другое, и это намного, намного хуже, чем ощущение пробуждения ото сна и осознания, что стоишь на своих двоих. Он видит, как опускается ручка двери, но происходящее добирается до него так медленно, что он не осознает, что Минхо стоит прямо перед ним, пока стены не перестают клониться к нему, а земля — уходить из-под ног. — Это было ужасно, — говорит Сынмин. По какой-то причине, только после того, как он произносит это, к нему возвращается понимание ситуации, и он снова впадает в панику из-за разрушения реальности, которую он сам себе построил. — О боже, боже, боже. боже мой, о боже мой, — повторяет он по меньшей мере раз пятнадцать, не замечая, как в горле пересыхает. Он смотрит вниз, ощущая, что тень предчувствия неминуемой гибели может поглотить его целиком, и выпивает слишком много того варева, которое держит в руках. После этого Ким стонет, почему-то чувствуя, что напиток этот такой же тяжелый, как и ком в горле. Смотрит вперед и оценивает выражение лица Минхо. Сынмин понимает, что не может. На один пугающий момент он боится, что старший, возможно, ничего не помнит. Что, возможно, ему придется пережить эту, теперь уже, очевидно, нескончаемую ночь в одиночестве. — Я намного серьезнее, так что я не собираюсь говорить, что я тебе говорил, — произносит Минхо, и ведь, по сути, именно то, о чем он сказал, он и делает. — А теперь, может, мы вместе станем чуть серьезнее и начнем разрабатывать стратегию? Сынмин не понимает, почему старший является константой в этом уравнении. Не понимает, почему Минхо не настроен держаться от него подальше. Он не уверен, действительно ли ему так сильно ненавистна мысль о Минхо, как он этого хочет. Но в чем он уверен, это в том, что он не один. — Да. Мы можем это сделать, — отвечает Сынмин, хоть и немного сухо. Минхо, кажется, улавливает его тон, но по этому поводу ничего не говорит. — Мы можем сделать это где-нибудь еще, кроме этой ванной? — Желательно подальше отсюда, — предлагает Сынмин. — Меня уже тошнит от этого дома. — Меня тоже, — соглашается старший. — Хотя у меня такое ощущение, что время у нас ограничено, так что, возможно, нам нужно поторопиться. Сынмин кивает, хотя и хочет выразить разочарование всей этой ситуацией, поэтому поступает так, как поступил бы любой беспомощный, и делает еще один глоток напитка. Это действие не должно нести никакого смысла в минуту отчаяния, но взгляд Кима падает на что-то явно не розовое на дне стакана. Он моргает, взбалтывая жидкость, вертя стакан то в одну, то в другую сторону, чтобы уловить то, что может оказаться на дне. Возможно, он просто заметил реснички краем глаза и запутался из-за всей этой суматохи. — Что ты делаешь? — наконец, спрашивает Минхо. — Там что-то на дне стакана, — просто отвечает Сынмин. — Может, клейкая бирка или что-то в этом роде. Это привлекает внимание старшего. Он сам хватает его стакан, выливая все его содержимое в раковину. Ким с великой мукой наблюдает, как его драгоценный напиток стекает в слив. Любопытство перевешивает желание оплакать потерю, и он смотрит в стакан вместе с Минхо, прищуриваясь, чтобы разобрать текст. Больше похоже на концепцию слова, чем на что-то реальное. — Отправляйтесь в Мифрил Ридж, — медленно читает Минхо. Сынмин прищуривается сильнее и решает, что может понять, что это все значит. — В общежитие? — спрашивает Ли, на что младший кивает. — Я там живу, — отвечает он, а затем спрашивает: — Как ты смог понять? — Мой отец врач, — просто поясняет Минхо. Сынмин не уверен, что ему нужно делать с этой информацией. Ничего не может с собой поделать, но позволяет этому влиться в банку предположений «Вероятно, он вырос в богатой семье», которая постепенно превращается в банку «Информационный центр о Минхо». Они начинают обсуждать природу этого сообщения, время от времени появляющегося в стакане, только когда выходят из душной ванной, и это кажется, скорее, отталкивающим, чем успокаивающим. — Не знаю, что это, но, должно быть, это то же самое, что повторяет этот вечер, — говорит Ли, когда Сынмин спрашивает об этом. Он не придавал этому особого значения. Несмотря на то, что вырос в семье прилежно верующих, ему трудно смириться с мыслью, что это может быть великим замыслом Божьим или даже каким-то его вмешательством. Он думает, что если бы его мать услышала про это и поверила, она, вероятно, сказала бы, что Минхо, возможно, ангел-хранитель, присланный присматривать за ним. Ким же считает, что это абсурд, и, скорее, поверит в то, что Минхо — демон, ниспосланный, чтобы внести хаос в его размеренную жизнь. Что бы это ни было, Сынмин думает, что это что-то большее, чем череда простых событий. То есть большее, чем его жизнь, поэтому, хоть ему и хотелось бы думать, что, возможно, это дело рук божества, он недостаточно духовен, чтобы молиться о том, чтобы все вернулось на круги своя. Сынмин и Минхо быстрыми шагами направляются к выходу, осознавая, сколько отвлекающих факторов может возникнуть на их пути, если они буду медленно двигаться или стоять на месте слишком долго. — Что было в «Сурковом дне»? — спрашивает младший, регулируя громкость своего голоса, как только они оказываются снаружи. — В «Дне сурка», — поправляет Минхо. Сынмин глаза закатывает, чувствуя себя достаточно комфортно, чтобы делать это открыто теперь, когда он чуть отстал и шел позади. — Было что? — Что это было, что закручивало день? Сынмин плетется за старшим, не слишком задумываясь о последствиях. Они чуть не натыкаются на вереницу людей, с которых капает какая-то густая субстанция, заполнившая маленький детский бассейн на заднем дворе, но они достаточно быстро проходят мимо. — Ты реально не можешь просто почитать краткое описание? — спрашивает Ли, и, несмотря на его дерзкий тон, обдумывает ответ. — Не думаю, что там объясняли это. И не думаю, что нужно использовать этот фильм в качестве руководства. — Но что, если… — Ким замолкает, обхватывая себя руками после того, как их окутывает сильный порыв ветра, — что, если сценарий был написан кем-то, кто прошел через нечто подобное? — Это не первая история, в который в качестве сюжетной линии используется временная петля. Так что я сомневаюсь в этом. — Тогда почему ты решил объяснить все, ссылаясь на этот фильм? — Потому что он очень популярный и на слуху у большинства людей! — Минхо внезапно останавливается, оборачиваясь, чтобы убедиться, что Сынмин может четко считать раздражение, написанное на его лице. Младший хочет спросить, зачем они остановились, но запоздало понимает, куда они все это время шли. Небольшая колонна из машин припаркована (в основном хаотично) у подъездной дорожки к дому. Минхо стоит около ярко-вишнево-красной «Мазды». — Мы поедем? — спрашивает Сынмин. — А ты думал, что мы сделаем? — Эм, — Ким чешет затылок, — прогуляемся? Минхо даже не удостаивает это ответом. — Мы на колесах. — На твоей машине? Минхо смотрит на него в ответ. — Да. На моей машине. — И ты повезешь нас? — Что, серьезно? — улавливает намек старший. — Ты боишься ехать со мной? Сынмин тихо хихикает, озадаченный чужим неверием. По прошествии стольких дней первая проблема, возникшая между ними, так и не нашла способа разрешения. — В тот день неправ был ты. Чуть не протаранил мою машину, а потом начал сигналить, как маньяк! — Потому что ты пытался протаранить меня, гребаный псих! — Это не так! Сзади меня ничего не было, когда я выезжал со своего места. Это ты появился из ниоткуда, и это ты не обращал ни на что внимания. — Эм, хэй, ребята? Оба парня замирают, обмениваясь взглядами, прежде чем попытаться определить источник голоса. К счастью, человек сам дает о себе знать, появляясь из-за длинных кусов. Джисон. Волосы его взъерошены, а футболка чуть скривилась на одно плечо. За ним плетется Феликс, хоть и держится смущенным особняком. О, ладно. Сынмин и Минхо неловко отвечают на приветствие, их «Хэй, хэй» растягивается в воздухе. — Вы… в порядке? — спрашивает Хан. Сынмин помнит его вопрос во время самой первой петли. — Вы двое снова ругаетесь? Сынмин не уверен, все еще ожидают ли от них этого подыгрывания, но, учитывая, что Минхо был так решителен ранее, он не видит ничего плохого в том, чтобы довести дело до конца. — Просто небольшой спор, — начинает Сынмин. — Что вы двое здесь делаете? Сознание Джисона, кажется, становится на место, когда он пытается незаметно поправить воротник своей рубашки, который начал сползать на плечо. — Просто дышим свежим воздухом. Ничего такого. Сынмин поджимает губы. — Хорошо. Пока вы здесь, не могли бы оказать нам услугу? Он ощущает на себе ледяной взгляд Минхо, который, словно шип стебля розы, мягко скользит по его коже. Он старается не обращать на него внимания. — В чем дело? — спрашивает Хан. — Ну, мы как раз возвращались в общежитие, и Минхо-хен не может сесть за руль, потому что… — начинает Ким, желая сказать первое, что приходит ему в голову, — пьян. Минхо же не прилагает никаких усилий, чтобы выглядеть соответствующим образом. — Да? — спрашивает Джисон, и Сынмин быстро кивает, не оставляя времени для чужих предположений. — Ага, трудно, конечно, сказать, но было бы здорово, если бы кто-то из вас отвез нас туда. — Ты уже так быстро хочешь вернуться, — комментирует Джисон, слегка хмурясь. — Почему бы тебе просто не сесть за руль его машины самому? Сынмин не может сказать правду, поэтому просто лжет так, как звучала бы, должно быть, эта правда. — Минхо-хену не нравится, когда другие водят его машину. Даже я. — Я могу отвезти вас, ребята, я не против! — вмешивается Феликс. — Это же примерно в пяти минутах отсюда? — Должно быть, случилось что-то срочное, раз тебе нужно так быстро уехать, — размышляет Хан. Сынмин понятия не имеет, на что он намекает. Нет, правда, понятия не имеет. — Конечно, — отвечает он вопреки самому себе. Они забираются в машину Феликса, все, кроме Джисона, и Минхо немедленно решает занять переднее пассажирское. В салоне пахнет сочной дыней и персиками, а мягкие, лишенные текста мелодии разбавляют тишину во время их короткой поездки, и Сынмину почти кажется, что он вот-вот может уснуть. Он заставляет себя этого не делать, чтобы спросить Феликса кое о чем. — Как давно ты знаешь Джисона? Тот, кажется, удивлен. Вероятно, он думал, что они так и будут молчать. — О, думаю, чуть больше года. Сынмин хмыкает, но концовка этого звука затихает от этого признания. Феликс знает Джисона почти столько же, сколько и Сынмин. Он не уверен, почему этот факт заставляет его чувствовать себя так ужасно. Почему Хан никогда не говорил с ним о Феликсе, когда он явно был важной частью его жизни? Прежде чем он сможет продолжить копать яму внутри под названием «Считает ли мой самый близкий друг меня таким же близким другом?», он откидывается на спинку кресла, позволяя ровному ритму гитарных струн успокоить его до помутнения зрения. С того места, где он сидит, ему видна половина лица Минхо, отраженная в зеркале заднего вида. Сынмин видит, как глаза старшего скользят, чтобы поймать его взгляд в отражении, и они начинают смотреть друг на друга украдкой, так, будто им запрещено делать это. Ким очарован всем этим по определенной причине. Чужие глаза покрыты темным мерцанием, и это ничуть не превращает радужки в грязное месиво. Ночь начинается сначала, и они тоже. Все значения взъерошенных волос, помятой одежды и текущего по лицу макияжа сбрасываются. Он смотрит в глаза Минхо, похожие на драгоценные камни, и удивляется, почему старший делает то же самое. 3.2 — Место действия: Общежитие Мифрил Ридж, Статус: Настоящее, Время: 22:40 Общежитие Мифрил Ридж — одно из старейших в университете Гринтрейл. Оно легко бросается в глаза своим старинным видом и размерами. Некоторые говорят, что это дает его жителям некоторое преимущество, потому что живут они в историческом здании, в котором до них жила целая толпа выпускников. Сынмин считает, что это должно послужить мотивацией, потому что его почти не обновляли с момента постройки. Тем не менее, он уверен, что все это ерунда, чушь, призванная компенсировать тот факт, что это просто дешевле, чем жизнь в восточных корпусах. Поскольку сегодня вечер пятницы, в холле не так много студентов, и Минхо с Сынмином заходят внутрь с помощью карты-ключа. Они идут к стойке регистрации, узнавая человека за ней по розовой макушке — Хван Хенджин. Почему он вообще работает здесь в пятницу вечером? Сынмин уже готовится быстро объяснить, что Минхо можно записать гостем чуть позже, в целях срочности. В этот момент он понимает, что ему никогда прежде не приходилось никого приводить сюда, и он не знает, грустить по этому поводу или по тому, что самым первым его гостем вот-вот станет Минхо. Хенджин громко надувает жевательную резинку и во что-то играет на телефоне, облокотившись на спинку стула. — О, снова вы двое, — Сынмин тупо моргает, ожидая, что он продолжит, и Хенджин продолжает, вялым, отчитывающим взглядом смотря на них. — Ладно, слушай, я не могу пустить его, потому что ты уже превысил месячную норму. Сынмин застывает. Забавно, что Хенджин всегда бросал ироничные комментарии по поводу того, что они с Джисоном никогда никого не приводят. И теперь, в этой искаженной петлей времени ситуацией, Ким внезапно превысил месячную норму гостей, которых у него никогда не было. — Эм, ага, но… ты можешь сделать исключение? — решает не вмешиваться Сынмин. Он наблюдает, как Хван снова надувает пузырь, который по цвету подходит к его волосам, и небрежно машет рукой. — Да пофиг, — бормочет Хенджин, и пузырь сдувается из-за движения его губ. — Но в следующий раз просто избавь себя от хлопот и проведи его тайком. Сынмин кивает и бормочет короткое «Спасибо», прежде чем повернуться в направлении зала с лифтами. Музыка в нем не играет, поэтому всю дорогу до нужного этажа они проводят в тишине. Ким живет на двенадцатом, поэтому путь их кажется удушающе длинным. Только когда они останавливаются перед дверью, ведущей в комнату Сынмина и Джисона, он вспоминает, что было внутри до его ухода. Увы, другого выбора у него нет, кроме как подчиниться велению судьбы, которая захотела, чтобы они оказались здесь, поэтому он отпирает дверь и шаркает внутрь. Яростные попытки Сынмина найти одежду для сегодняшней вечеринки привели к тому, что она вся разбросана по одеялу, а некоторые вещи вывалились из комода. Его редко используемые средства для волос остались открытыми и разбросанными по различным поверхностям, включая мини-холодильник. Он не помнит, чтобы устраивал такой беспорядок. Половина Джисона постоянно находится в хаосе, так что делу это совсем не помогает. Он постоянно оставляет пустые коробки из-под еды, чтобы его ночник стоял и светил на кровать определенным образом. А на его реальной прикроватной тумбочке стоит тарелка с чем-то, сильно обгоревшим, а еще слишком много всего, что никогда не было особо важным и привлекающим внимание в их комнате. Взгляд Кима бегает по содержимому комнаты, потому что она не похожа на ту, которой была, когда он уходил. Или, может, это потому, что он смотрит на все это более трезвым взглядом. — Вау, — комментирует Минхо, — мне нравится то, что ты сделал с этим местом. Сынмин, по общему признанию, зрелищем этим совсем не гордится, потому что это вовсе не то, что должен был увидеть его гость. Тем не менее, он не чувствует ничего, кроме укола раздражительности из-за насмешки мистера Шанель номер пять, который, вероятно, живет в однокомнатной квартире за пределами кампуса. — Чувствуй себя как дома, — говорит Ким, устаиваясь в изножье кровати. Это плохая идея, потому что взгляд Минхо останавливается на вазе напротив стопки книг на полке, в которой все еще стоят увядающие цветы. На ней также стоят фигурки, все еще находящиеся в прозрачных коробках, а рядом — приклеенные скотчем плакаты с любимыми группами Сынмина. В обычной ситуации ему было бы неловко из-за всех этих вещей, выставленных напоказ кому-то, кто едва его знает, но цветы во всем этом ощущаются гораздо хуже. — Ты оставил их. Глаза Сынмина горят так же ярко, как и его щеки. Он смотрит туда, куда и Минхо, как будто понятия не имеет, о чем говорит старший, и пытается отмахнуться. — Ага, ну, они красивые. — Они действительно были красивыми, — повторяет Минхо, подчеркивая слово «были». — Напомни мне как-нибудь купить тебе новые. И в этот момент лицо Сынмина, кажется, превращается в саморегулирующийся радиатор. Ему становится некомфортно из-за ощущения жара, растекающегося по коже щек. Какими бы ни были первоначальные намерения Минхо, когда он дарил ему цветы с этим унизительным подтекстом, мысль о том, что он собирается купить ему еще один букет, чтобы Ким мог поставить его в вазу, вызывает волну чувств. Очень новых чувств. Минхо переводит тему быстрее, чем Сынмин успевает что-либо ответить. Старший садится на вращающееся кресло за компьютерным столом Джисона и спрашивает: — Это твой? — Нет, Джисона, — младший смотрит на хаос из проводов, торчащих из корпуса. — Он его сам собрал. Это не самая прилежная и аккуратная сборка, но она определенно лучше, чем смог бы сделать Сынмин — ну, то есть, она работает. — Ты можешь его включить? — спрашивает Ли. Пальцы его скользят по верхней части корпуса, находя кнопку питания и нажимая на нее, прежде, чем Сынмин успевает сказать. — Он не запаролен, — отвечает Ким, объясняя, что его может использовать каждый. Хватает свой стул, чтобы присесть рядом, и следит за тем, как экран загорается и выводит стандартную картинку с экраном Windows. Он еще раз щелкает мышкой, вызывая загрузку рабочего стола. — Серьезно? — недоумение Минхо показушное. Попросите Джисона собрать вам компьютер, и он немедленно начнет искать нужные детали, но попросите его придумать пароль, и он сделает его таким же, какой использует на старой учетной записи Moshi Monsters. — Разве он не на айтишника учится? — спрашивает Ли. — На инженера. — Еще хуже. Минхо тут же начинает копаться в компьютере и решает запустить браузер. Когда рука его резко двигается, чтобы схватить мышь, внимание Сынмина не хватает для того, чтобы убрать свою собственную руку с нее. На секунду ладонь Минхо почти накрывает сынминову, а тот в свою очередь выдергивает руку с такой скоростью, будто ее отбросило взрывной волной. Легкие Сынмина сжимаются, но Минхо, похоже, никак на это не реагирует и лишь начинает вводить в поисковую строку «Краткий обзор фильма День Сурка». Младший вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Я думал, ты будешь ответы искать. — Да, — Минхо выгибает идеальную бровь. — Разве ты не хотел найти их в этом фильме? — Ну да, но ты сказал… — Я знаю, что сказал, Ким Сынмин, — Минхо нажимает на одну из ссылок и указывает на экран, и прежде, чем успевает сам на нее посмотреть, выдает: — Читай. Сынмин незаметно пытается сесть нормально, щурясь из-за ярких, кричащих цветов на странице. Он замирает, когда заканчивает читать первую часть: «Что бы вы сделали, если бы вам пришлось проживать один и тот же день снова и снова… и снова? И снова. И снова…» Сынмин хмурится. — Не думаю, что это нужно читать. По сути, мы проживаем этот сюжет. — Читай давай, — говорит ему Минхо, и тон его голоса говорит о том, что у младшего просто нет другого выбора, кроме как послушаться. Посыл довольно прост. Главный герой, Фил Коннорс, описывается как эгоистичный метеоролог, который начинает проживать один и тот же день, после посещения небольшого городка с задачей осветить ежегодное празднование Дня сурка. Фильм показывает все стадии изменения психического состояния Коннорса на протяжении всего фильм, несмотря на всю его монотонность. Сначала он сходит с ума. Затем использует ситуацию, чтобы совершать аморальные поступки. Потом он впадает в депрессию, а потом ему удается, в самой идеальной манере романтических комиксов, стать лучшим человеком и попытаться изменить жизни людей к лучшему, несмотря на ограниченность его времени. Но, прочитав этот краткий обзор, Сынмин понимает, что не стоит воспринимать сюжет как путеводную звезду. Хотя бы потому, что все сходятся во мнении, что жизнь главного героя должна была растянуться на долгие годы. Ким же прожил всего-то около трех ночей и уже оплакивает потерю каждой. Главная проблема Коннорса заключалась в том, что он был самовлюбленным мудаком и ему пришлось годами терпеть это проклятие, чтобы стать лучше. Он размышляет о своих отношениях с Минхо. Думает о том, что они сразу ощутили эту взаимную неприязнь, как только встретились взглядами на той самой дороге. Он думает о том, что с тех пор прошло чуть больше двух месяцев. За это время они встречались на каждом собрании клуба и большую часть проводили за спорами и целенаправленными провокациями друг друга. Сынмин — с помощью бесцеремонных улыбок, а Минхо — с помощью ехидных замечаний. Думает о том, что, как только старший появился в его жизни, в ней стало куда больше хаоса. И о том, как он обрадовался этому хаосу в ту секунду, когда решил, что хочет развязать холодную войну между ними. Он думает о том, насколько силен этот хаос, и о том, что факт того, что они оба были выбраны в качестве шахматных фигур на чьей-то доске, не может быть простым совпадением. — О чем ты думаешь? — спрашивает Минхо. Сынмин, должно быть, слишком долго сидел в пугающем молчании. Младший бросает на Ли быстрый взгляд, но тут же опускает его на свои колени, где начинает теребить нитку, свисающую из прорези на джинсах. — Думаю, что, возможно, тот, кто все это устроил, хочет, чтобы мы что-то в себе изменили. Как в фильме. — Я тоже думал об этом, — подтверждает старший. — Обычно в таких историях речь идет о морали. Типа о необходимости загнать кого-то в клетку, чтобы заставить его пересмотреть взгляды. — Так ты согласен? — Нет, — Минхо качает головой. — Я хороший человек. — Это субъективно. — Слушай, — отмахивает от него старший, — должна быть причина, по которой все это началось. Аномалия, которой не было в наших жизнях до этого. Сынмин на мгновение кажется сбитым с толку, но потом вспоминает, что привело его сюда в первую ночь перед началом этого цикла. — Люди думают, что мы встречаемся. — Верно, — кивает он. — Мы как будто попали в альтернативную реальность. Все вокруг представляют наши жизни иначе. Откуда мы знаем, что только на этом все и заканчивается? Что, если другие вещи тоже изменились? Сынмин не хочет в это верить. Все остальное кажется таким же нормальным, как и было всегда, особенно на фоне этой странной ситуации, о которой говорит Минхо. Тем не менее, его поражает сама идея, он заинтригован. — Фотографии, — выпаливает он. — Что? Сынмин поднимается на ноги и направляется к своей кровати, прежде чем запустить руки в груду одежды прямо на ней и почувствовать прохладу поверхности своего ноутбука ладонями. — Фотографии — это как визуальные линии времени, — он присаживается на край и открывает ноутбук, наблюдая за тем, как загорается экран. — Я работаю над одним проектом для семинаров, используя фотографии. Большинство тем — люди из моей жизни. — И ты думаешь, что я волшебным образом мог стать одним из этих людей? Несмотря на эти слова, Минхо, похоже, удовлетворен таким предположением. Он отодвигает часть одежды, чтобы присесть рядом. Довольно близко, достаточно для того, чтобы его лицо было рядом с лицом Сынмина. А младший же пытается смотреть только перед собой, смертельно боясь, как бы его сердце не отреагировало на такой близкий контакт. Папка, в которой он хранил свои фотографии, открывается долго, продлевая эту пытку. И как только она, наконец, открывается, он чувствует, как Минхо склоняется ближе, чтобы рассмотреть снимки вместе, и, видимо, слишком занят эти занятием, чтобы сформулировать хоть одну мысль по этому поводу. Сынмину приходится просматривать множество фотографий, которых он видел миллион раз до этого. На некоторых из них Джисон в их комнате, потому что именно здесь они чаще всего видятся друг с другом. Есть фотографии его старшей сестры, на которых она водила его в британские чайные, которые так любит. Также есть несколько снимков с участниками команды по дебатам. Чонин и Рюджин, которые провели незабываемую дискуссию один на один, нарушая все правила. Черён, которая допивает шестую банку бананового молока, пока остальные пять стоят прямо на столе перед ней. Крис, который нарисовал для них на доске шлепанцы, потому что на одной из встреч назвал их стрингами, что вызвало непонимание. Хенджин (Ким), которая разрезает ножницами верхушку банки из-под кока-колы, чтобы, как предполагает Сынмин, смастерить смертельное оружие. Минхо — единственный, фотографий которого нет. Сынмин осознает это, когда пролистывает их все. Несмотря на свои прежние переживания и страхи, он поворачивает к нему голову. Минхо не двигается, глядя через чужое плечо своими глазами, обрамленными камушками, в глубине которых мелькает недоумение. Взгляд же Сынмина похож на тот, что был у него во время поездки на машине. Будто он смотрит на лицо Минхо, отраженное в чем-то. Немного не по себе. Они ничего не говорят. Сынмин продолжает листать фотографии и находит еще несколько из тех, которые помнит, как делал, чтобы его предыдущая теория подтвердилась. — Стой, — тормозит его Минхо, прежде чем младший успевает пролистать дальше. Сынмину кажется, что Ли заметил себя, но он указывает на фотографию, на которой изображено совершенно другое лицо. — Откуда ты знаешь эту женщину? Ким разворачивает изображение на полный экран, задаваясь вопросом, не ошибся ли Минхо. Когда старший ничего не говорит, он слегка усмехается. — Эм, эта женщина — моя мать. Фотография получилась хорошей. Единственная, где его мама была настоящей, единственная, на которой она не улыбается и не выбирает, как позировать перед камерой. У нее стойкое отвращение к фотосессиям, что является сильной стороной Кима, но она согласилась устроить эту по причине, которую Сынмин явно не ожидал услышать. «Здесь я похожа на хальмони», сказала она ему. Она так лучезарно улыбалась, что в уголках глаз появились морщинки вместе с капельками слезинок. С губ ее срывался громкий смех, и это звучало так знакомо, что Сынмину хотелось смеяться и плакать вместе с ней. На фотографии она была одета в ее любимый сарафан с цветочной вышивкой, а на голове была широкая шляпа, которые появились у нее с тех пор, как Сынмин был маленьким. Несмотря на тактичность ее наряда, погода была ветреная, а на полпути к их импровизированной фотосессии на крыльце дома ее шляпка слетела, а мама изо всех сил пыталась удержать ее, пока та развевалась на ветру. В тот момент, когда он сделал снимок, шляпа была на небольшом расстоянии от нее, а черты лица женщины были напряжены от недовольства. «Хальмони всегда делала такое лицо.» Сказала она ему. «Используй ее для проекта, Сынмин-а». Сынмин вроде бы не хотел этого делать. Она казалось слишком личной. Но это была ее просьба, и он подумал, что таким образом она хотела запечатлеть частичку памяти о бабушке. Конечно, ничего из этого Минхо он не рассказывает, но долгое время просто молчит, вспоминая все это наедине с самим собой. Момент спокойствия был ему необходим, потому что он никак не может предугадать, что Минхо скажет дальше. — Ким Сынмин… — медленно начинает он, не отрывая взгляда от фотографии так, как зачарованный мотылек летит на свет. — Думаю, наши жизни связаны куда больше, чем мы думали. — Что ты имеешь в виду? — Твоя мама — руководитель моей стажировки. Тони Брюз — это небольшой киоск с кофе и выпечкой, расположенный в самом сердце Мифрил Ридж. Внутри стоят два торговых автомата: один с холодными напитками, другой с закусками. Они являются неотъемлемой частью общежития. Иными словами, если бы здесь не было этих двух торговых автоматов и причудливой кофейни, здесь вообще не было бы так многолюдно, как обычно. Несмотря на то, что сейчас — в очередной раз — вечер пятницы и почти полночь, Сынмин и Минхо не единственные, кто сидит около входа, от которого до киоска и автоматов рукой подать. Обычно Киму не хотелось бы вести личный разговор на открытом воздухе, когда вокруг недостаточно шума, что мог бы заглушить его слова. Тем не менее, поскольку он уверен, что все это вернется в начало, он не может найти в себе силы беспокоиться о том, что кто-то может подслушать. Шок от новости, которую ему только что сообщили, еще не спал. Чувство это разрастается в груди лишь сильнее, чем тогда, когда он был заперт в той ужасной ванной и, наконец, осознал, что в полной и необратимой заднице. Откровение Минхо не повергло его в панику, как случилось с «петлей». Шок, заставивший его замолчать, вызван не тем, что он не знает, как ответить или как задать вопросы, что роятся внутри его головы, а тем, что он не может перестать думать. Ли не обязательно говорить, что он понимает. В тот вечер в «Брэдстикс» он увидел, как Минхо сидит через несколько столиков от него с таинственной женщиной, чья фигура казалась ему знакомой, и в волосах которой была заколка, что, Сынмин может поклясться, есть и у его матери. И, о-о-о, теперь все это имеет смысл. Его мать была учителем. Некоторое время учила детей в детском саду читать и писать, а затем начала строить собственную программу обучения, внедряя некоторые из лучших программ из своей старой школы. Она также была первым учителем Сынмина, несмотря на то, что он никогда не был на ее уроках в классах. Любая комната, в которой он учился в ее присутствии, в некотором смысле становилась классом. Сынмин знает лучше, чем кто-либо другой, что она не бросит свою деятельность даже после выхода на пенсию. В течение последнего года или около того она помогала начинающим воспитателям дошкольных учреждений, которые искали стажировку. Сынмин знает, что она мониторит рынок и соискателей, следит за их работой, но никогда особо не задумывался о том, какие люди будут находиться под ее покровительством. И даже если бы он думал об этом, симпатичное личико Минхо никогда бы не пришло ему в голову. Возможно, потому что он не учел момент, что они могут быть примерно одного возраста. — Если тебе станет от этого легче, то, возможно, ты испортил мне все шансы на стажировку своим подарком-базиликом. Конденсат на банке с холодным кофе, что в руке держит Сынмин, липнет к коже и напоминает ему пот. Он почти ничего не говорил с тех пор, как Минхо предложил ему что-нибудь купить, чтобы они могли все обсудить. И это первое, что говорит старший. когда они присаживаются за стол. Он пьет холодный чай со вкусом персика. — Нет, — отвечает Сынмин, по-прежнему глядя в одну точку пространства. — Это, наверное, заинтриговало ее. Соискателям нужно чем-то выделяться, не так ли? Она будет думать о тебе как о парне, которому во время важной встречи подарили базилик. Это хорошо. Она тебя запомнит. — Это твой способ намекнуть, что иначе я бы не выделялся? Сынмин, наконец, позволяет себе встретиться с Минхо взглядом. Глаза его все такие же притягательные, как и всегда, и он слегка сутулится. Уголки губ приподнимаются в лукавой улыбке. Она едва заметная, но такая привычная. Киму эгоистично хочется верить, что Минхо, возможно, пытается разрядить обстановку, подначивая его, но небрежно решает, что он просто вот такой вот и есть. — Не принимай близко к сердцу, — младший пожимает плечами. — Ты просто не так уж много можешь сделать, чтобы выделяться среди всех остальных. — Думаю, ты просто хочешь взять ответственность за мое одобрение на себя. — А почему ты так уверен, что тебя вообще одобрят? — спрашивает Ким. Он скрещивает руки на груди и наклоняется вперед, и… Ладно, да, решение Минхо начать подшучивать вполне смогло вывезти Сынмина из ступора, но неважно. — Ну то и это, и я умею ладить с детьми. Ты хочешь поговорить о слоне в комнате или нет? Сынмин хмурится. — В этой комнате много слонов. Мы переживаем бесконечную ночь, и она даже не особо хорошая. Кроме того, все думают, что у нас с тобой отношения, и почему-то ты принимаешь слишком активное участие в моей жизни, что это заставляет меня задуматься, не говорит ли мне вселенная, что у нас просто нет другого выбора, кроме как объединиться. — Да, это мы уже выяснили, — отвечает Минхо довольно скучающим тоном, особенно, если учитывать, какой эмоциональный монолог выдал Сынмин. — Следующий вопрос, который нужно решить, — это как мы собираемся из этого выпутываться. Сынмин пытается вспомнить, до чего они дошли, когда начали этот разговор, до того, как на него обрушился шквал новостей об отношениях его матери и Минхо. Он понимает, что не может. Ким вздыхает из-за тысячи дурных предчувствий. Делает глоток своего восхитительного горького напитка и смакует терпкие нотки, что оседают на языке. Минхо настолько неподвижен, что Сынмин не уверен, моргал ли он вообще в течение последних нескольких минут. — Ты говорил об аномалиях, о нашей уникальной ситуации и о том, что теперь все может измениться, — медленно вспоминает Сынмин, надеясь, что старший поделится своей неспособностью прийти к какому-либо выводу. — Возможно, тебе не понравится идея, которую я собираюсь предложить. Я и сам не в восторге от этого, — Минхо делает небрежный глоток своего чая, смакуя его вкус так долго, что может сойти на преднамеренную пытку, в то время как Сынмин ждет. — В чем дело? — Может, нам стоит подыграть? — Подыграть? — Ким думает о том, как они безоговорочно согласились с запиской, нацарапанной на дне стаканчика. — Ты знаешь, — старший неопределенно ведет рукой. Сынмин не знает. — Нет, я не знаю. — Может, нам стоит притвориться, что мы встречаемся? Сынмин слышит, как банка в руке хрустит, когда он неосознанно сжимает ее. Впервые за все время Минхо застенчиво отводит взгляд. Теребит руки, будучи больше не в силах оставаться неподвижным. Прямо как в тот день в «Брэдстикс». Он нервничает рядом с ним. Ким, наконец, становится свидетелем того, что еще день назад казалось невозможным, но сейчас он не испытывает удовольствия от этого. — Разве мы вроде как уже не делали этого? — спрашивает он. — Да, ну, не знаю, как ты, а я просто хотел подыграть тогда. Сынмин быстро делает еще один глоток холодного кофе, надеясь, что это поможет смочить горло. — Да нет, я тоже, — лжет он. — Но теперь мы должны отнестись к этому более серьезно, — объясняет старший. — Все остальные должны повестись. — Как, по-твоему, мы это сделаем? Это, безусловно, правильный вопрос. А что насчет того, что Сынмин и Минхо в настоящее время являются «убедительной парой»? Минхо не успевает ответить, как они снова погружаются в привычную непроглядную тьму, уносясь прочь от завтрашнего дня. 3.3 — Место действия: Дом братства, Статус: Настоящее, Время: 22:28 Ванная с все той же плиткой. Коричневая дверь. Одинокий стаканчик. Потрепанные кроссовки. Раскалывающаяся голова. Сынмин даже не дает себе времени, чтобы осознать остроту от удара хлыстом, от этого пронзающего иглами возврата, и тянется к двери. Как и в самый первый раз, Минхо проделывает то же самое с другой стороны, и они едва не натыкаются друг на друга, когда дверь распахивается. Не говоря ни слова, старший хватает стаканчик из рук Сынмина и снова выливает содержимое в раковину. Киму все еще немного печально это видеть. Он с удрученным видом смотрит на стакан, затем поворачивает его, чтобы рассмотреть стеночки, и бесцеремонно ставит на поверхность тумбы, убедившись, что на дне больше нет никаких надписей. — Тебе не обязательно было все это выливать… — тихо ворчит Сынмин. Минхо же не обращает на него внимания. Он роется в карманах и достает бальзам для губ, ключи от машины, заколку для волос и свой телефон. Переворачивает первые три предмета, внимательно их рассматривая, словно в надежде найти подсказку. Затем он включает телефон и лихорадочно просматривает уведомления. — Думаю, нам следует… — Ким замолкает, когда Минхо поворачивается к нему. — Сними куртку. — Что? Зачем мне это делать? — младший хватает Ли за руку, когда тот пытается стянуть с него вещь. — Хен, успокойся! — У нас полтора часа, — Минхо, наконец, успокаивается и глубоко выдыхает, будто он не дышал с тех пор, как вновь оказался перед дверью в ванную. — До тех пор, пока…? — Пока ночь снова не начнется заново! — напоминает ему Минхо. — У нас нет целого дня. У нас нет времени. Если и есть какая-то зацепка, я бы предпочел найти ее сейчас, потому что в противном случае… Старший замолкает, но Сынмин улавливает суть. Потому что в противном случае им придется осуществить свой план. На несколько мгновений воцаряется удушающая тишина, пока Ким ее не прерывает. — Почему ты хотел, чтобы я снял куртку? — Не знаю. Подумал, что у тебя на руках могут быть какие-то надписи. Сынмин смотрит на оголенные руки Минхо. Видит лишь предплечья, остальная же часть рук (едва) прикрыта просвечивающим материалом рубашки, обтягивающей и его торс. Он все время забывает, что красное пятно навсегда останется на ней, и думает, что Минхо уже не желает избавляться от него снова и снова. Ким вздыхает и снимает куртку, чтобы успокоить Ли. Разводит руки в сторону, чтобы тот мог их увидеть. Вот. Ничего. — Погоди, — Минхо хватает его за руку. Сынмину требуется слишком много времени, чтобы понять, почему старший начинает водить пальцами по чему-то, нанесенному на кожу, и даже более тщательно, чем можно было ожидать. Минхо заметил татуировку Сынмина. — Это, э-э, — Сынмин быстро прячет тату от посторонних глаз и снова натягивает куртку. — Это было до всего этого. — О, — в голосе Минхо звучит приятное удивление. — У тебя есть татуировка. — Да, — Ким ощущает, как лицо заливает краска. Ему приходится приложить все усилия, чтобы не закрыть щеки ладошками в надежде, что так все пройдет быстрее. — И что? — Просто немного удивлен, — старший пожимает плечами, улыбаясь так, что становится немного жутко, — что из нас двоих тату есть только у тебя. Сынмин усмехается. — Полагаю, ты слишком высокого мнения о своей драгоценной коже, чтобы оставлять на ней какие-то неизгладимые следы. — Ты считаешь, что моя кожа драгоценна? — Нет, я считаю, что ты так счита... Неважно, — Сынмин быстро прошмыгивает мимо него к двери, стараясь скрыть румянец на лице. — Хэй, хэй, — старший останавливает его, когда они уже почти выходят из ванной, потому что Ким выглядит так, будто вот-вот весь зальется густым гневом, но это не так, он просто желал спрятаться под более тусклым освещением. — Помни, мы должны вести себя как п… как п… п… Сынмин закатывает глаза. — Как пара? — Да. — И? Люди уже думают, что мы пара. Самое трудное позади. И что нам теперь делать? Минхо моргает, переводя взгляд из стороны в сторону, прежде чем затихнуть. Сынмин следит за этим взглядом. Рука старшего на расстоянии миллиметра от его руки, и он, кажется, изо всех сил старается схватить его за руку, вместо того, чтобы просто дернуть за рукав и потащить за собой. Ким издает едва слышный смешок, наблюдая за тем, как Ли пытается скрыть разочарование, бросая на него раздраженный взгляд. Сынмин методично двигает пальцами, осторожно протягивая ладонь, в то время как Минхо не выказывает особого желания отстраниться. Наконец, младший нежно сжимает пальцы Ли и наблюдает за тем, как они переплетаются, словно во всем этот есть какой-то иной смысл. Сынмин улыбается. — Я уверен, это убедит всех, что мы настоящая пара. — Заткнись, — ворчит Минхо, увлекая его за собой по маленькому коридору, по которому они уже не раз ходили. — У тебя рука холодная. — А у тебя теплая. Минхо на мгновение поворачивается, чтобы посмотреть на Кима, и на его лице отражается замешательство. Сынмин больше ничего не говорит, поэтому старший снова переводит взгляд прямо перед собой, пока они не проходят мимо достаточного количества людей, чтобы Ким понял, куда они направляются. — Погоди, зачем мы сюда идем? — Ким глядит на дверь, за которой находится бильярдный стол, гамак и друзья с клуба. — Потому что… — старший замолкает. — Видимо, нам придется? — Что, почему? — Не знаю. Потому что нас пригласили, так что, естественно, именно так и должен был пройти этот вечер. Сынмин старается сдержать усмешку. Этот вечер не должен был пройти так, потому что Сынмин не должен был переживать все это с ненастоящим парнем, а оставить все это в стороне… — Мы уже пытались, помнишь? — возмущается он. — Мы даже подыграли. И никто не заподозрил нас. Какой смысл делать это снова? — Только вот дело в том, что мы не делаем это снова, — произносит Минхо. Сынмину требуется всего одна секунду, чтобы представить сценарий, который предлагает старший. Они заходят, держась за руки, разыгрывают самый отвратительный спектакль несуществующей взаимной любви и стараются не придираться друг к другу. Звучит невероятно. — Я… я не согласен, — смягчается Ким. — Ты не согласен? — Люди уже думают, что мы встречаемся, даже несмотря на то, что ты продолжаешь задирать меня, — напоминает Ким. — Может, не так надо. Подыгрывать. Может, надо что-то другое. Минхо стонет. — Если ты еще раз предложишь эту штуку с оправданием, я клянусь… — Неужели это так безумно? — спрашивает Ким. — Слушай, мы уже воплотили твою идею в жизнь, так что… Речь Сынмина внезапно прерывается звуком удара дерево о дерево. Он смотрит влево, наблюдая, как кто-то пытается открыть дверь, у которой они остановились, и тяжело вздыхает. Это Чонин. — О, вы двое, — говорит младший. — Знаете, здесь тонкие стены. Они больше ничего не говорят и смотрят на паренька так, словно их застукали за чем-то ужасным. — Я надеялся, что мне удастся подслушать очередное расставание, — Ян достает что-то из кармана своей ветровки, и Сынмин мгновение думает, что это ингалятор, пока Чонин не затягивается, и в воздух не поднимается аромат клубники. Минхо раздражённо отмахивается от клубов пара, наполняющих воздух. — Сегодня твой счастливый день. Это расставание номер два. Внимание Кима переключается на Минхо, который неотрывно смотрит на Чонина, что вальяжно прислоняется к стене. Сынмин пытается показать глазами замешательство, но Минхо не смотрит ему в лицо. Он лишь ощущает, как старший сжимает его руку, и знает, что таким образом Минхо пытается подбодрить его, но это ощущается настолько непривычно, что он не знает, что с собой делать. Теперь он чувствует, как начинают потеть ладошки. — Ну да, ага, — хихикает Чонин в свою сигарету. — Ты говоришь это, наверное, каждую неделю. — Что ж, на этот раз я действительно это имею в виду. Затем, с драматичной серьезностью, Минхо отпускает руку Сынмина и толкает его в грудь. — Я так больше не могу! Я больше не могу быть с тобой, ты меня с ума сводишь! — Чт… — Я пытаюсь говорить искренне, но ты говоришь только о своем дурацком фотопроекте или что там. Боже упаси, если я начну говорить про свою работу! И даже говорить не хочу о твоих ужасных способах делать подарки! Базилик? Серьезно? Кто, черт возьми, так делает? Чувак, у меня был такой длинный и тяжелый день, и, конечно, я надеялся, что мой парень подарит мне базилик, чтобы облегчить мои страдания. До Сынмина, наконец, доходит. Он помнит, что в первой версии этой ночи Юнджин спросил его: «Боже мой, мы что, импровизируем?». — Ты… Ты любишь базилик! — Люблю. Мне нравится добавлять его в некоторые блюда. Но мне не нравится, что ты решил, что это будет отличным подарком. — Ты бросаешь меня из-за какого-то базилика? — Я бросаю тебя, потому что ты меня совсем не слушаешь! Потому что не понимаешь, что я бы не хотел получить в подарок базилик после того, как сам подарил тебе такой красивый букет. Сынмин усмехается. — И потому что ты всегда говоришь о себе, — добавляет старший в свой поток. — И потому что ты ужасный водитель. — Это ты, блять, ужасный водитель! — громко восклицает Сынмин, удивляясь тому, с какой энергией делает это. — Ребята! Их бурное выступление привлекло внимание многих людей, как и в прошлый раз. Как знакомых, так и нет, и все они смотрят на них, наполовину ошеломленные, наполовину печальные. Крис стоит ближе всех к ним, поскольку именно он был тем, кто их прервал. Чонин, как и следовало ожидать, снимал всю их ссору. Минхо, не теряя времени, хватает Сынмина за руку и тянет к до боли знакомому дверному проему. Они слышал звук метлы, падающей на пол, и щелчок дверного замка, который отдается в крошечной комнате зловещим эхом теперь, когда они знают, что надежно заперлись. — Хен, я не понимаю… — Ким замолкает, и его охватывает ощущение дежавю, к которому он уже должен был привыкнуть. Ему не нужно долго думать, прежде чем последовать примеру Минхо и прижаться ухом к двери. — Может, нам просто оставить их в покое? — Крис. — Кто вообще заводит кого-то в чулан, если только не для того, чтобы пососаться? Я не хочу быть рядом, — Чонин. Минхо осознает все раньше Сынмина, отходя от двери и раздраженно вздыхая. — Я надеялся, что в этот раз все будет по-другому. Сынмин повторяет за ним, скрещивая руки на груди. — Ты пытаешься воссоздать ту первую ночь. — Да, без этого разочарования, — Минхо бормочет себе под нос, прежде чем усесться, скрестив ноги, на покрытом ковролине полу. Сынмин видит, как он достает телефон. — Что ты делаешь? — Пишу, — объясняет он, но это ничего не проясняет. — Пишешь… что? — Просто сядь, Ким Сынмин. К настоящему моменту Сынмин уже достаточно хорошо привык к отсутствию у Минхо привычки описывать свои действия, поэтому он молча занимает место напротив него. Между ними как раз достаточно места, чтобы не вторгаться в пространство друг друга, что лишь играет им на пользу. Тем не менее, Киму приходится слегка наклониться вперед, чтобы разобрать, что Минхо начал печатать на своем телефоне. У него открыты заметки, и Сынмину требуется немного времени, чтобы понять, что написано в заголовке. «Пока что временная шкала». — Временная шкала? — Пытаюсь сопоставить все, что мы знаем, и то, с какой скоростью это происходит. — А какой смысл? Все равно все сотрется в следующий цикл. — Нужно быть оптимистами, — Минхо на мгновение поднимает взгляд, прежде чем снова сосредоточить внимание на экране. — Тебе же нужен был план? Сынмин бормочет что-то по-детски злорадное и читает, сколько пунктов Ли написал: — 10:28 — Автоматический респавн в туалете на первом этаже. — 10:35 — Крис пишет мне, что мы встречаемся в бильярдной. — Где–то около 10:40 Джисон ищет Сынмина. — Чанбин тоже меня ищет, — добавляет Сынмин. — Зачем ему тебя искать? — Это… долгая история. — Об этом я должен знать, — напоминает ему Минхо. Сынмин вздыхает. — Он просто хочет, чтобы я вступил в братство. — Что? Ты? В это братство? — Минхо смеется так, словно сто лет не слышал ни одной шутки, и ему приходится хвататься за живот и упираться рукой в пол, чтобы не упасть. — Что в этом смешного? — Ой, умоляю, — с трудом выговаривает Минхо между приступами смеха. — Что смешного? Телефон Сынмина пиликает как раз в тот момент, когда Минхо приходит в себя после истерики, которая овладела им несколько мгновений назад. Он смотрит на всплывающее сообщение и ощущает, что Ли делает то же самое. Оно от Джисона и гласит: «Чувак. нам нужно поговорить. надеюсь, вы с Минхо снова просто дурачитесь, но, судя по видео, которое опубликовал Чонин, у меня такое чувство, что эта ссора немного серьезнее обычных, надеюсь, у вас все хорошо» Сынмин и Минхо обмениваются взглядами. Сынмин теребит пальцы, прежде чем спросить: — Что мне ответить? Минхо же себя ответом не утруждает, сам протягивает руку к телефону. Уверенно вводит в строку сообщений: «Видео, которое опубликовал Чонин?» И только тогда до Сынмина полностью доходит смысл этих слов. Джисон немедленно отвечает. «о, черт, чувак, прости, я думал, ты знал». А потом: «Ты хочешь, чтобы я попросил его удалить?» Сынмин и Минхо отрываются от телефона, чтобы снова встретиться взглядами. Минхо, кажется, ждет, что скажет Сынмин, поэтому он качает головой. Минхо кивает, похоже, соглашаясь. Он печатает: «Нет, все в порядке, пусть оставит» Будто по велению предчувствия, их телефоны начинают дребезжать от потока уведомлений. Сынмин выключает звук, наблюдая, как Минхо делает то же самое, смотря прямо ему в глаза. — Что теперь? — Будем ждать, — отвечает он, и Сынмин понимает, что Минхо имеет в виду «ждать в этом замкнутом узком пространстве». Только тогда он, кажется, осознает, что значит делить это самое пространство с Минхо. Это не совсем тот сценарий, который позволил бы легко побеседовать. — Знаешь, на самом деле мы же не расстаемся, — говорит Минхо, и Сынмин впадает в ступор. — Я имею в виду, — тот, похоже, видит замешательство Кима, — мы не притворяемся, что расстаемся. Мы просто заставляем их так думать. — А потом… мы притворяемся, что снова вместе? — Типа того, — Минхо пожимает плечами. Сынмин не совсем понимает логику всех этих слов, но это лучше, чем притворяться, что встречаешься с Минхо открыто, поэтому он ничего не говорит против. Он рассчитывает посидеть подольше в тишине, которую так часто делили на двоих, но Минхо не дает ей затянуться, прежде чем задать вопрос. — Почему падающая звезда? Ким моргает, на мгновение сбитый с толку, прежде чем вспомнить все, что произошло до повтора их вечера. Его тату — просто, маленький след падающей звезды. Она находится на локте его левой руки, и ее можно заметить, только если постараться приглядеться. Вопрос больше всего удивляет его, потому что он не знал, что Минхо достаточно увидел, чтобы понять, что там изображено. Тонкие, переплетенные линии, исходящие от пятиконечной звезды. Его падающей звезды. Инстинкт подсказывает напомнить Минхо, что ему не обязательно знать о нем все, чтобы успешно притворяться его парнем. Хотя бы потому, что никто не спрашивал. — Мой учитель по английскому в старших классах рисовал звезды вместо галочек, когда проверял контрольные работы. Она… — он тщательно обдумывает слова, прежде чем произнести их. — Она была моей любимой учительницей. Я хотел, наверное, почтить все, что она для меня сделала. Попросил ее нарисовать мне последнюю падающую звезду перед выпуском, чтобы я смог сделать татуировку, и ей понравилась эта идея. Минхо улыбается. И улыбка эта не язвительная, не грубая и не режущая. Она самая маленькая, которую он когда-либо видел, но самая яркая. — Это мило. Я надеялся, что ты сделал ее по глупости. — Могу и я спросить тебя кое о чем? Ли складывает руки на колени, подтягивая ноги к груди. Медленно кивает. — Ты всегда хотел стать учителем? Тот коротко усмехается. Не насмешливо, а так, словно на мгновение его охватило веселье. — Нет. Определенно нет. — И кем тогда ты хотел стать? Минхо пожимает плечами. — У меня не было точного плана. Я постоянно переходил от одного увлечения к другому. Ветеринария была сильным соперником в течение примерно двух лет. Он замолкает на мгновение и смотрит на тихо слушающего Сынмина, будто удивляясь, зачем он все это ему рассказывает, но все равно продолжает. — Психология с одной стороны, антропология — с другой. Я застрял в странном круговороте, находя слишком много интересного, но понимая, что не могу посвятить себя ничему из этого. — Так почему тогда преподавание? Минхо улыбается. — По той же причине, по которой ты сделал себе тату. Осознание, насколько полезно иметь возможность формировать умы. Может быть, это своего рода проявление эгоизма, но я не думаю, что это так уж плохо, — прежде чем Сынмин успевает что-то добавить к слегка амбициозному замечанию Минхо, он продолжает. — Ты всегда хотел стать журналистом? Сынмин находит этот вопрос забавным, но знает, что он не совсем притянут за уши. Он мечтал писать аналитические статьи на темы, которые могли бы варьироваться от тривиальных до новаторских, возможно, ему было бы лучше придерживаться этих амбиций. — Я хотел изучать юриспруденцию. Минхо тихо присвистывает. — Ха. Юриспруденция. Сынмин думает, что Минхо собирается пошутить над этим, потому что его этот тон «я собираюсь тебя высмеять» был отчетливо слышен, но Ли ошеломляет его в очередной раз. — Хорошо, что ты не пошел туда, — говорит Минхо. — Я имею в виду, хорошо, что не пошел учиться. Тебе это не подходит. Сынмин хмурится, не понимая, хочет ли он обидеться. — Это намек на то, как я веду дебаты? — Нет, я просто не думаю, что парень, который любит спорить и фотографировать, подойдет для чего-то подобного. Для тебя это слишком жестокая профессия. Ты сделал правильный выбор. Сынмин должен чувствовать себя оскорбленным, когда кто-то вроде Минхо проводит его психоанализ, но он лишь чувствует себя непривычно. Так, как он всегда хотел. — Спасибо, наверное. Минхо не отвечает, только ненадолго берет свой телефон, чтобы посмотреть время. — Сейчас 10:47, — говорит он. — Пора переходить к делу. — Что, как? Минхо, похоже, тоже не знает. Затем Сынмин замечает, как в чужой голове зарождается идея, и желание ее реализовать отражается на его лице. Из любопытного выражение становится слегка встревоженным, а затем решительным. Сынмин молча наблюдает, как старший снова лезет в карман, прежде чем вытащить тюбик бальзама для губ, который он так часто видит. Наблюдает, как тот открывает его, а затем, без предупреждения, наклоняется вперед. Он находится так близко к маленькому пузырю Сынмина под названием «личное пространство», что этот факт практически разрушается, и любая иллюзия расстояния между ними исчезает. Ким, не в силах оправиться от шока, пытается отстраниться, но тут же чувствует, что упирается в стену спиной, прежде чем Минхо пытается успокоить его и заставить перестать ощущать удушающую близость. — Успокойся. Я просто намажу, — он жестом показывает на вишнево-малиновый бальзам. Сынмин знает, что Минхо пользуется именно этим, потому что несколько раз ловил себя на том, что смотрит на блеск чужих губ. Он не понимает, почему его собственные губы должны сочетаться по цвету с губами Минхо, пока не замечает, как Минхо поджимает свои, и в голове Кима сразу возникает образ, и… О боже мой. Минхо хочет, чтобы все выглядело так, будто они целовались все это время. — Э-эм, я… Э-э… — Сынмин может лишь выпускать из себя эти звуки, пока он не приходит к логичной мысли. — Я… Я могу и сам. Осознания того, что они пытаются сделать, Сынмину достаточно, чтобы ощутить себя так, словно его вышвырнули прямо на солнце, и у него нет другого выбора, кроме как чувствовать, как тают его крылья. Дело не в том, что образ, возникающий в голове, плохой, а в том, что это не так. И это немного пугает. — Можешь, но это будет слишком очевидно, все поймут, что ты сам нанес бальзам, — заявляет Минхо, явно будучи экспертом в этом деле. Затем он неожиданно спрашивает: — Ты не против? Сынмин не уверен, должен ли быть озадачен, услышав, что Минхо просит его согласия, ведь он считал его человеком, которому никогда это не требуется, что много раз доказывалось. Он догадывается, что этот сценарий и его последствия просто требуют другого отношения. Сынмин не уверен, почему он отвечает: — Да, я не против. Минхо склоняется ближе, и Сынмин чувствует, как усиливающийся барабанный бой ударяет прямо в грудь, словно группа детишек марширует по улице. Он почти прижимает ладонь к груди, будто это способно унять тяжелые удары сердца, но слишком боится, что Минхо заметит, что все это заставляет Сынмина нервничать, а он не хочет иметь дело с последствиями. Ли выглядит сосредоточенным, пока наносит бальзам на губы Сынмина, стараясь не шевелиться настолько, насколько это возможно, хотя его старания не сравнятся со стараниями Сынмина. Он наблюдает, как тот наклоняет голову, нанося бальзам на нижнюю губу, а потом на кожу вокруг нее. Затем старший тихо выдыхает, изучая остальную часть лица Сынмина. Тот подумал бы, что, если бы сам проделывал такое с кем-то, ему хотелось бы смотреть куда угодно, только не на человека перед ним, но действия Минхо требуют внимания. Есть что-то опьяняющее в том, как он старается, словно создает произведение искусства. Сынмин наблюдает, как Минхо снова зажимает бальзам в руке, словно раздумывает, не нанести ли его куда-то еще. Но он этого не делает, вместо этого выдавливая бальзам на свои пальцы, прежде чем решительно прикоснуться ими к подбородку Сынмина, а затем стекая вниз по шее. Ким не идиот, он понимает, почему было бы недостаточно просто накрасить губы, но он настолько не в себе, что считает, что, возможно, ему снится сон. Он ощущает, как пальцы Минхо прижимаются к его коже, и все, о чем он может думать, — это о том, что ему больше не холодно, и о том, что жаль, что прикосновения Минхо не были такими нежными, потому что сейчас он может думать только о том, были бы его губы еще нежнее. — Ты в порядке? — он слышит, как Минхо спрашивает. Сынмин замечает, насколько он потерял контроль. Ощущает, как быстро поднимается и опускается его грудь, как помутился рассудок, и он фантазирует о странных вещах. — Я…Я в порядке. А что? — Ты выглядишь взволнованным. Пальцы Минхо все еще поглаживают кожу на шее Сынмина, так легко, что можно подумать, будто он держит в руках что-то хрупкое. — Как это? — Я чувствую твой пульс, — шепчет Минхо. Сынмину хочется забиться головой о стену позади него и почувствовать, как он разлетается на миллион стеклянных осколков. — Ты действительно близко. — Да, — кивает Минхо, — так вот в чем дело? — Да. В этом, — подтверждает Сынмин, хотя этот ответ в любом случае не сулит ему ничего хорошего. — Выглядит не так, — комментирует Минхо. Он хмурится, глядя на дело рук своих. — Это не похоже на следы от губ. Это потому, что единственный способ добиться этого — это по-настоящему поцеловать меня, хочет сказать Сынмин. Вместо этого он произносит с гораздо меньшим красноречием: — Может быть, они бы хотели… чтобы мы… действительно… Я имею в виду, может быть, если мы хотим притвориться парой, нам правда нужно… — Поцеловаться? Сынмин сглатывает. Пальцы Минхо оставляют на его коже легкие, как перышко, отпечатки, и сердце Кима совсем не может успокоится. Он понятия не имеет, каковы его мотивы, но про себя желает, чтобы Минхо снова стал самим собой и уступил его просьбе. Скажи нет, думает он. Оттолкни меня, скажи, что это ужасная идея. Начни оскорблять меня снова; напомни, почему ты должен мне не нравиться. Минхо ничего из этого не делает. Он откладывает бальзам в сторону. Его прикосновение исчезает с кожи Сынмина, и все тепло, которое оно могло бы вызвать, начинает улетучиваться. — Ты смелее, чем я думал, Ким Сынмин, — говорит он тоном, похожим на шепот. — Попроси меня еще раз. Сынмин не моргает. Он не может. Он хочет уловить каждый проблеск радости в остекленевших глазах Минхо и почувствовать, как он отказывается от любой доли своей уязвимости ради него. Хотя бы на мгновение. Только на мгновение. — Поцелуй меня, — это не вопрос. Минхо на мгновение выглядит приятно удивленным, и Сынмин думает, что вот и все. Сейчас он оттолкнет тебя, напомнит о твоем месте и посмеется над тобой за то, что ты мог даже подумать, что Минхо поведется. Но, опять же, он ничего такого не делает. Вместо этого он упирается рукой в пол, его пальцы слегка подталкивают его, прежде чем почувствовать, как он наклоняется достаточно близко, чтобы его дыхание коснулось дыхания Сынмина. Когда Сынмин коротко выдыхает, он ощущает аромат чего-то приторного и сладкого. Он вдыхает и вместе с туманным глотком воздуха ощущает искрящийся аромат пудрового жасмина, который оседает на шее Минхо. Глаза его полуприкрыты, создавая полотно из карих самоцветов и мерцающих теней, и Сынмин изо всех сил старается оставаться неподвижным, ощущая, как нос Минхо касается его собственного с той же нерешительностью, с какой они касались друг друга руками. Минхо так быстро тянется к нему, что Сынмин задается вопросом, не приходила ли ему в голову эта мысль и раньше. Он нависает над ним, едва касаясь. Скользяще. Дразняще. И затем, как раз перед тем, как Минхо успевает прижаться губами к его губам — даже перед тем, как они успевают по–настоящему поцеловаться, — они слышат, как со скрипом открывается дверь. И тут их разрывает на части. — Ты злишься на меня? Бильярдный стол. Болезненно-желтые кресла. Гамак. Зона отдыха с балдахином и занавесками. «Бильярдная комната» братства, как ее теперь называет Сынмин, имеет одно существенное отличие от других версий этой ночи. Ладно, может быть, два. Во-первых, Сынмин сначала насчитывает меньше людей, запоздало осознавая, что Хенджин, Ёрым — девушка с вишневыми серьгами — и Феликс растянулись на полу за полукругом кресел. Они лежат под ярким торшером из Икеи и, как заметно, «купаются в лучах света». Они, вероятно, уже съели пару мармеладок. Во-вторых, настроение стало чуть менее радужным. Сынмин думает, что это как-то связано с неразберихой, связанной с их Минхо статусом, если судить по взглядам, которые были брошены на него, когда он зашел в комнату с Джисоном. Сынмин задается вопросом, кто они с Минхо сейчас, когда буквально поставили их отношения под сомнение. Но, подобно быстрому развороту гамака, этот вопрос застрял между молотом (мозг Сынмина) и наковальней (другая, отвечающая за логику, часть мозга Сынмина). Сразу после случайного вмешательства Джисона, Минхо вскочил на ноги и извинился, не уделив Сынмину больше ни секунды своего времени, прежде чем раствориться, как призрак. Хан был слишком занят, выливая истеричные извинения, чтобы заметить, что Сынмин пытается вернуть свою душу обратно в тело. И когда у него получилось, Джисон предложил отвезти Кима домой, и ведь даже не подозревал, что делает это в четвертый раз. Затем, когда Сынмин сказал, что ему нужно выпить, он подчинился, как хороший друг, и вскоре после этого принес ему стаканчик с чем-то, на что Сынмин не собирался обращать внимания и чему просто позволил политься внутрь горла. Первый глоток он делает слишком большой, и вкус напитка сразу же опаляет терпкой, сухой горечью, но вскоре за ней следует всплеск персиковой сладости. Такая передышка была приятной, пока Сынмин не вспомнил, что всего несколько часов назад Минхо пил персиковый чай со льдом, и ему захотелось еще. Но Джисон забрал коктейль, потому что Кима он только расстроил. И теперь друг запер его в закрытом навесом углу бильярдной, оставив наедине с разговором, к которому у него никакого желания. — Нет, я не злюсь на тебя, — бормочет Сынмин, выдерживая слишком долгую паузу после вопроса Джисона. — Ты… злишься на Минхо? — Пожалуйста, мы можем поговорить о чем-нибудь другом? По правде говоря, Сынмин хотел бы рассказать, как разочарован всеми этими ужасными событиями, которые произошли. Он хочет просто усадить Джисона рядом, сказать ему прямо о том, что они в альтернативной реальности, где эта ночь никак не может закончиться, и они с Минхо никогда не встречались, и да, он зол на Минхо потому что тот так хотел работать вместе, но оставил его разбираться с последствиями в одиночку. Но даже Джисон, чье воображение не знает границ и который любит скрывать свое неверие в потусторонние миры, не поверил бы ничему из этого. Все это слишком сложно объяснить односложно: он действительно зол на Минхо или просто зол на себя за то, что напугал его и, возможно, пожертвовал своим единственным билетом на выход из этой петли? Сынмину кажется, что голова его может взорваться, если он решит думать над каждым вопросом, что стучится о стенки его сознания. — Я бы на твоем месте не слишком беспокоился. Сынмин, наконец, поворачивается к Джисону. Он сидит, откинувшись на большую подушку, и смотрит в потолок. — О чем? — Ну, ты же не из-за этого расстраиваешься, да? Я имею в виду, базилик и вождение? Это и была та причина, по которой вы расстались? Сынмин хмурится. Конечно, это все еще их выдуманный сценарий, случившийся по велению вселенной и их с Минхо воображения, но он не может не ощущать желание защититься. На самом деле, это очень даже весомые причины. Ну, плохое вождение — это одна из худших вещей, которые ты можешь делать. Полное пренебрежение безопасностью других людей или неспособность застраховать свой автомобиль. Джисон хмурит брови. — Это ужасно специфично. — Неужели? — Сынмин почесывает затылок. — Послушай, Джисон, я правда не хочу больше говорить об этом. Можем, пожалуйста, прекратить? Тот хмурится, как песик, у которого только что отобрали косточку, что он нашел, бегая по улице. — Да, извини. Сынмин не собирался переходить к другой теме, пока краем глаза не увидел, как Феликс поднимается, оказываясь в сидячем положении. Он поднимает прядь рыжих волос Хенджин и подносит к своему лицу, будто в попытке определить, подходит ли этот цвет Феликсу или нет. — Как долго вы с Феликсом вместе? Сынмин все еще смотрит прямо перед собой, но краем глаза замечает, как вздрагивает Джисон, словно его спросили о чем-то из рядя вон. — Я знаю его столько же, сколько и тебя. Он участвовал в некоторых моих отборочных… — Нет, это я знаю, я имею в виду, как долго вы встречаетесь? Когда Ким сталкивается с молчанием, он решает повернуть голову и посмотреть на источник этого молчания. Джисон теребит подол своей рубашки, слегка прикусывая губу. — На самом деле, мы… не вешали на это никакие ярлыки. — Но вы больше, чем друзья, уже… некоторое время? Ким больше всего на свете хочет подойти к этой теме непринужденно, но ничего в его тоне не помогает. Он не уверен, как поднять тему, чтобы это не звучало выговором, и еще больше он не уверен в том, что Джисону пойдет на пользу то, что его забросают большим количеством вопросов. — Не знаю, наверное? Что вообще значит это «некоторое время?» — Джисон, — выдыхает Сынмин, не давая понять, что собирается отвечать на этот вопрос. — Я просто хочу знать, почему ты никогда не рассказывал мне. Не то чтобы Джисон и Сынмин не говорили о вещах, выходящих за рамки их отношений — студентов, живущих в одной комнате. Сынмин знает, что Джисон вырос в Санта-Фе, что у него есть младшая сестра, и большую часть школьных лет он играл в группе. Он знает, что Хан играл на гитаре, хоть теперь почти этого и не делает, и он все еще носит футболки, которые живут с ним более десяти лет. И все же он никогда по-настоящему не слышал о Феликсе. — Я просто… я не… — Джисон замолкает, судя по всему, не в состоянии понять, было ли это противостоянием. — Я никогда не думал, что тебе стоит говорить. Сынмин не немеет, он просто ощущает волну эмоций, которая захлестывает его, пока он пытается определить, что чувствует по этому поводу. А затем, решительно настроенный, спрашивает: — Почему? Брови Джисона опускаются, как это бывает, когда он испытывает что-то вроде разочарования или замешательства. Сынмину немного не по себе, но он знает, что иначе этот разговор не состоится никогда. — У меня нет причин. Просто никогда не приходило это в голову. — Почему? — Сынмин, я не знаю. — Бессмыслица какая-то, — выдыхает Ким. Он обычно говорит немного громче, когда хочет получить ответы на свои вопросы, даже если не хочет выставлять свой гнев напоказ. — На это есть причина, просто ты не хочешь называть ее. Джисон замирает, пытаясь подобрать слова для ответа, и с придыханием хихикает, давая понять, насколько он озадачен этим разговором, что не может поверить, что это происходит на самом деле. — Я не понимаю, ты злишься на меня? За то, что не рассказал тебе об отношениях, которым и названия нет? — Я не говорил, что злюсь, — Сынмин хмурится. — Я просто в замешательстве. Мы живем под одной крышей уже больше года, а ты никогда не упоминал его, хотя вы знакомы так давно, и как только я вижу вас вместе в непосредственной близости, вы чуть ли сознание не теряете, прижимаясь друг к другу так, будто были в разлуке целую вечность. — Ладно, я понял. Ты проецируешь. — Я — что? — Сынмин недоумевает. — Ты проецируешь на меня свое разочарование из-за проблем в отношениях. Ким усмехается, не веря своим ушам. Как он может оценить то, каким другом является для Джисона, если это будет появляться через призму отношений, в которых он даже не состоит? — Это не имеет отношения ни к кому другому, я говорю о нас с тобой. — Обо мне и тебе? — Да, я и ты, ты и я, о нас. — Мы друзья, Сынмин. — Друзья делятся друг с другом важными жизненными событиями! — заявляет Сынмин. — Мне нравится, когда можно поделиться о важных людях в своей жизни. — Господи, Сынмин, мы не женаты, — подавленное выражение лица Джисона, наконец, сменяется более узнаваемым и отчетливым разочарованием. — Я ничего тебе не должен. — Ты мой единственный друг, придурок, — наконец, признается Сынмин. — Ты мой единственный близкий друг. Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо другой, и… Сынмин замолкает, надеясь услышать от Джисона хоть что-нибудь, прежде чем сможет продолжить. Жизнь вокруг них кипит, люди по-прежнему полны энергии, они болтают и смеются. Ким слышит звук шлепанья карт по столу. Кто-то подпевает караоке-ролику в ютубе. Джисон смотрит на него в ответ, и Сынмин никогда не видел его таким спокойным. — И, может быть, я просто хотел услышать непосредственно от тебя, что я не один так считаю. Морщинка между чужими бровями никуда не пропадает, но глаза его кажутся задумчивыми и остекленевшими от эмоции, которая хуже, чем кто-либо когда-либо мог испытывать к Сынмину. Жалость. Ким знает, что ему нужно сказать еще что-то, потому что ситуация никак не решилась в сторону примирения, но он чувствует, как в кармане звонит телефон, и быстро извиняется. Джисон не пытается остановить его, хотя глаза по-прежнему смотрят с жалостью. Ким не смотрит на имя абонента, прежде чем ответить на звонок, прижимая телефон к уху, пока топает по знакомому коридору к выходу на задний двор. — Да, — отвечает он, как только дверь за ним закрывается. — Ты всегда так на звонки отвечаешь? У Сынмина на мгновение перехватывает дыхание. Ему не нужно смотреть на экран, чтобы понять, кто звонит ему. Он прекрасно знает этот голос. В голове возникает множество ответов на чужой вопрос. Не многие из них приятные, а большинство так вообще подпитаны случившейся ссорой, и это лишь становится сильнее из-за того, что с ним разговаривают. Он хочет сказать Минхо миллион вещей, но легкость, с которой тот может поддерживать с ним непринужденную беседу, слишком сильная, чтобы сопротивляться. — Я немного рассеян. А что, ты надеялся на радостное «привет, как дела»? — Да, было бы забавно. Сынмин слышит его. Слова Минхо такие же тихие, как и слова Сынмина, а легкий ветерок совсем их не перебивает. Он хочет спросить Минхо, где тот находится. Хочет знать, чувствует ли себя некомфортно с Сынмином прямо сейчас, ненавидит ли его еще больше или же он нравится ему чуть больше. Он хочет знать, все ли из вышеперечисленного хоть немного похоже на то, что с ними происходит. Однако он молчит, надеясь, что Минхо сам скажет ему, зачем звонит. Но он этого не делает, все же задавая вопрос, который на мгновение настораживает Сынмина. — Ты в порядке? — Да, замечательно, — бормочет Ким. — Единственное — парень, с которым я должен сойтись, пропал без вести. — Он бы извинился за это. Сынмин смеется. — О, я бы на это посмотрел. — На что? Как я извиняюсь? — Да. Звучит как что-то из области фантастики. Сынмин слышит, как Минхо хмурится. — Я могу сделать это. — Тогда сделай. — Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что отказался от плана, который мы разработали. — Окей, во-первых, это не извинение, если ты даже не можешь сказать «прости», и мы ничего не разрабатывали. Это сделал ты. — Да, и бремя, которое я нес в одиночку, привело к провалу. Тебя бы убило, если бы ты хоть немного помог? Сынмин не отвечает. Минхо, должно быть, чувствует, что он уже достаточно надавил на все нужные кнопки. — Ладно, извини. Я не думал, что план сработает, и мне нужно было побыть одному, но я должен был сказать тебе об этом. Счастлив? — Слишком, — Сынмин пытается сдержать улыбку, растягивающую его губы, но понимает, что не может. Он надеется, что через голос этого не будет слышно. — И что теперь? — Ты все еще хочешь сделать это вместе? Сынмин обдумывает предложение Минхо. Минхо ничего не сказал про их «почти поцелуй», и он прямо заявил, что план его провалился до того, как его можно было осуществить. Это было просто помехой. Неровный кусок. Ненужное препятствие. Ему не нужно поднимать эту тему, ничего не должно поменяться. — Да, конечно, — решает Сынмин. — Мы должны, ведь так? Минхо несколько секунд молчит, но Сынмин слышит, как на том конце трубки что-то шаркает. — Я боялся, что ты захочешь продолжить без меня. Сынмин ощущает, как губы свои облизывает, прежде чем успевает сообразить что-либо. Слабый привкус бальзама со вкусом персика и вишни оседает на языке. Он думает о сладком, как ириска, дыхании Минхо тогда, когда оно касалось его. — Я не могу сделать это в одиночку. — Я тоже, — отвечает Минхо. Сынмин настолько привык к тому, что Минхо оставляет темы без ответа, что это должно шокировать, но он бы знал, даже если бы Ли решил не озвучивать это вслух. Он отводит телефон от уха, чтобы посмотреть на верхний угол экрана, глядя на время. Сейчас без десяти полночь. Он думает о том, как в последний раз был здесь, погружаясь в одиночество. Он снова прижимает телефон к уху. — Хен? — Минхо мычит. — Не мог бы ты, пожалуйста, не бросать трубку? Я знаю, что уже почти двенадцать, но я не могу оставаться в одиночестве. Минхо снова мычит. Сынмин прислушивается к его дыханию на другом конце провода или к его едва слышному хмыканью, и пытается снова ощутить тепло его объятий.