Сквозь личину Соблазна

— Госпожа, вы оскорбляете своего отца своим неповиновением! О, наигнусевейшие Боги, что же с вами сделали мозгоеды? — Замолчи. — Ваш наипокорнейший слуга лишь хочет помочь! Госпожа, ваша безнравственная жестокость была усладой для глаз, так почему же вы отвернулись от себя? Вы и так не внемли моим советам, как же вы победите предательницу без даров великого Баала? — Если ты сейчас же не заткнешься, я вырву тебе хребет. С особым наслаждением. — Ох, миледи! Вы убивали меня сотни раз, и каждое из них было искусством. Что нечестивому слуге еще одно проявление изощренной жестокости, ведь это делает вас собой. Госпожа, прошу вас!..       Заклятие дезинтеграции в очередной раз действует не так, как хотелось бы. Гнуса разрывает на мелкие куски вплоть до костей, не оставляя даже крови. Запах пали заполоняет пространство комнаты, и Тав раздраженно встает из-за рабочего стола открыть окно. Дроу брезгливо морщит нос: ну и вонь. Убить бы кого-нибудь, может полегчает.       Скелеритас регенерирует у нее на глазах, не оставляя и проблеска надежды, что мерзкое создание когда-нибудь сдохнет по-настоящему. И остается лишь раздраженно выдохнуть и понадеяться, что дворецкий соизволит покинуть ее скромную обитель. Хотя бы на остаток дня. — Блаженство! Восторг! — Верещит Гнус, подползая на зарастающих руках — если это вообще руки — к Тав. Сзади безжизненно волочатся тело и ноги с ниточками сухожилий, и дроу невольно думает: «Что произойдет, если его расчленить на куски и закопать в разных местах?». Соблазн проверить слишком велик.       Настойчивый стук в дверь прерывает размышления и воспринимается не иначе как спасение. Ведь нечестивый слуга так не любит быть замеченным чужим взором и точно захочет испариться побыстрее. Тав промаргивается и подходит к двери, бесцеремонно перешагивая через ошметки Гнуса. Тот, как и всегда, мгновенно испаряется, начисто скрыв все следы недавнего пребывания. Кроме вони, пожалуй.       За дверью уже стоит взволнованный Гейл, занесший руку для повторного стука. — Не хочу тебя беспокоить лишний раз, но у тебя все нормально? Я ощутил мощный выброс энергии и, кажется, он исходит от тебя, — волшебник косится за спину Тав. — Я вижу мерцание Плетения в комнате, — мужчина хмурится. — Я тренировалась. Разучивала пассы, которые ты мне показывал. Иногда что-то идет не так, но я стараюсь, — по выражению лица и языку тела невозможно понять, что она врет. Искусство владения харизмой во всех проявлениях чародейка отточила уже давно.       Сколько бы она ни говорила про свои соблазны, жажду крови и нечестивого слугу, верить ей особо не стремятся. Принимают натуру чародейки во внимание, справедливо опасаются и настороженно следят за каждым словом и движением. Но дворецкие? Голоса в голове? Проще лишний раз не упоминать и справляться самостоятельно, чем ловить недоверчивые взгляды, словно смеющиеся над и так шатким состоянием бывшей баалистки.       Бывшей ли? — Тебе нужна помощь? Давай, приходи в гостиную, заодно пустим по стакану горячительного. У Карлах снова вечер невыдуманных историй о жизни в Аверно, — Гейл смягчается и подмигивает, выражая крайнее дружелюбие. Он явно пытается вытащить Тав из ее логова. — Откажусь, — встряхивает головой Тав. — Мне нужно многое обдумать, чтобы мы не расслаблялись и не пропустили самое важное, — легкая полуулыбка. Достаточно, чтобы изобразить спокойствие и намекнуть еще сильнее, чтобы ее оставили в покое. — Хорошо. Ну, ты знаешь, где нас искать, — Гейл пытается беззаботно усмехнуться, но выглядит скверно. — Я приду утром. Не забудьте запереть дверь на ночь.       Как только дверь снова закрывается, Тав благодарит всех богов, что покои почти звуконепроницаемы и можно только догадываться, что происходит внутри. Обустроенные для приема гостей с особыми желаниями — включая самые низменные — покои идеально подходят для изоляции. Неудивительно, что убийства Стелмины никто не слышал, а труп нашли только когда он начал вонять.       Дополнительную комнату в таверне выделили не сразу: поначалу хозяин возмущался, что и так несет убытки из-за бесплатного проживания кучки недоумков во главе с излишне наглой и языкастой дроу. Впрочем, в скором времени «кучка недоумков» оказала неоценимую услугу, выдворив из таверны пару особо ретивых пьяниц, что регулярно действовали посетителям на нервы, и хозяин сменил гнев на милость. Конечно, Тав понимала, что после инцидента с культистами комнату вряд ли удастся сдать кому-либо еще, но решила не давить лишний раз: их проживание и так затянулось надолго, а ночевать за пределами города в полевых условиях никому не хотелось.       Комнату Тав забрала себе. Не из желания уединиться в отдельных покоях, а из нужды никому не навредить. Чем больше она находится в городе, тем отчетливее и настойчивее становятся мысли об убийстве. Жестоком, кровавом и массовом. Подавлять соблазн с каждым днем приходится все сильнее, и вот Тав уже не уверена, где очнется следующим утром и с какими последствиями столкнется.       Вариант отдельных покоев виделся лучшим решением: второй этаж без балкона, узкие карнизы и замок, что закрывался на ключ со стороны коридора. Звукоизоляция и толстые стены — она продумала абсолютно все. Возьми Соблазн верх над разумом, дроу никак не сможет выбраться из комнаты, не наделав шума. Уходя спать, Тав оставляет единственный ключ от своих покоев в общей комнате, чтобы не знать, кто закроет комнату на этот раз. Чаще — просто не забирает. Отряд воспринял методы дроу со скепсисом, но это хотя бы было безопасно для всех. Впрочем, никто не хотел спорить с лидером по поводу лечения ее недуга.       Быть лидером сложно. На тебя смотрят, равняются, записывают поступки в книжечку, а воспоминания откладывают в черепушку, чтобы в сложный момент вытащить и поступить правильно. Проблема в том, что Тав — это не про «правильно». Ее поступки — четко продуманы со стороны возможного успеха с минимальными потерями. Ее планирование — это шахматная партия, где каждому члену отряда отведена своя фигура. Ее рациональность — последствия необходимого самоконтроля, где первое, что лезет в голову — убийство. Самое желанное разрешение любой проблемы, но отнюдь не лучшее.       Дроу не помнит, в какой момент ее лидерство и желание контролировать всех взяло верх над товариществом, но сейчас, когда соблазн просто выйти и перерезать всю таверну столь велик, ее это устраивает.       Уединение — не лучший союзник, когда в голове творится хаос. Иногда казалось, что Соблазн ведет с ней полноценный диалог, подобно Гнусу, а руки сжимались в кулаки, чтобы не дернуться за ножом.       «Мне просто интересно: чего ты добиваешься, раз за разом отвергая свою истинную сущность?»       «Быть может, мне не по душе такое соседство. Как и не нравятся методы, которые ты предлагаешь.»       «Я — это ты в твоей идеальной ипостаси. Лишенная недостатков, мелочных привязанностей и смертных желаний. Я — это ты в том виде, в котором тебя создали. Отвергая меня, ты лишь погружаешься в ложные самокопания. А кто ты без меня?»       Тав не имеет ни малейшего понятия. Обрывок личности, без воспоминаний, со смутными кусками прошлого, которое едва ли хотелось бы воспроизводить. Зачем ее создали — вопрос риторический. Очевидно для убийства и бесконечной жатвы. Кем она была до этого и было ли в ее жизни хоть что-то, не связанной с сектой Баала? Множество вопросов, на которые ответа она не найдет никогда. Верный дворецкий на весь ряд вопросов отвечать также не стремится.       А кто вообще Гнус? Возможно, дворецкий и выступает голосом Соблазна, — ведь тезисы у них до боли схожи — но убить его, как она уже поняла, невозможно. Оттого чародейка настойчиво пыталается отвлечься за чтением книг, изучением новых заклинаний, тренировкой пассов, медитацией. Жаль только, что все без толку. Тогда дроу открывает блокнот и в остервенении пишет. Чиркает, рисует, расписывает страницы любым бредом — нужно чем-то занять себя, чтобы просто не думать. Отвлечься. Не осознавать. И так до тех пор, пока не сломается очередное перо, а ладони не вымажутся в чернилах и не заляпают собой весь стол. Порой, выплывая из обезумевшего транса, Тав перечитывала написанное и в гневе сжигала свежие страницы.       Ладонь с пером замирает над свежим листом блокнота. Задерживается на первой строчке и пишет мелким прямым почерком:       «Смерть едина и непреклонна. Она может быть дарована из жгучей ненависти или величайшей любви, но исход всегда один».       Опять. Тав в остервенении зачеркивает строчку.       «Почитатель Бога Убийств должен даровать смерть с ликованием в сердце и четким умыслом подарить убиение во славу нечестивого бога».       Перо мерзко скрипит по бумаге, практически продирая лист. Резким движением дроу выдирает лист и сжигает простым заклинанием. Сдувает остатки пепла и откидывается на спинку кресла, буравя взглядом потолок. Когда это закончится? Только когда сама Тав перестанет бояться, взглянет страху в лицо и нанесет визит Орин. Но где находится обитель Баала и как туда попасть? Очередной вопрос без ответа. Дроу гоняет спутников по всему городу, выясняет нюансы, но пока что однозначного ответа нет. Словно сама жизнь говорит: «еще не время» и продолжает тянуть. Как будто нужно узнать еще что-то важное перед самой судьбоносной вылазкой в ее короткой, лишенной воспоминаний жизни.       Пальцы нервно барабанят по столу, отбивая одним богам ведомый такт. Выплывая из мыслей, Тав задумывается: в каком-то классическом произведении это было бы красиво. Как если бы было исполнено на клавишном инструменте. Взгляд скользит к ежедневнику с вырванной страницей, и бровь изгибается. Тав озадаченно наклоняет голову. Откуда в ее тетради нотный рисунок? Ладонь аккуратно трогает строчки: свежие чернила отпечатываются на подушечке пальца, да и почерк схож. Нет, это определенно сделала именно она. Именно сейчас, в момент очередного приступа. Причем нотный рисунок читается без труда.       Очередной вопрос без ответа. Быть может, когда-то даже у Тав была жизнь вне служения Баалу, где она умела играть или хотя бы изучала нотную грамоту. Возможно, в ее прогнившем прошлом был хоть один светлый момент.

***

      Ночью ей снится, как она играет. Сон или явь? Трюки подсознания или умышленное воспоминание, посланное искореженным разумом? Кто знает.       За окном близится закат, освещая оранжевым заревом просторный зал. Кажется, это приемная для гостей или танцевальный зал. В центре за фортепиано сидит Тав. Пальцы семенят по клавишам инструмента, мысли сосредоточены на чтении нот, а слева на невысоком, обитом бархатом стуле, сидит мужчина, внимательно следя за игрой. Строгий взгляд эльфа подмечает положение рук, наклон спины, четкость ритма, но терпеливо ждет окончания партии. — Согласно нотам ни единой ошибки. Молодец, — заключает мужчина, одобрительно кивнув. — Хотя иного я и не ждал. Но меня волнует настроение композиции. — Что не так, отец? — Поворачивает голову Тав. Тяжелая коса за спиной шелестит по шелку платья — она явно росла в достатке.       Отец? Высший эльф не может быть отцом чистокровной дроу. Тут что-то не так. — Каждая твоя новая композиция мрачнее предыдущей. Я опасаюсь, что, умей ты петь в той же степени, что и играть, исполнять бы смогла только в похоронной. — Быть может, я не хочу играть бессмысленные героические партии, — девушка хмурится, но быстро берет себя в руки. — И я вполне неплохо пою, — глупая, по-детски вставленная ремарка, как будто хочется просто немного уколоть в ответ.       Конферансье. Точно, этот мужчина работает конферансье в Верхнем Городе. — Иногда, снежинка, приходится переступать через себя и свои желания. Ты же хочешь играть? — Он пересаживается со стула на широкую банкетку для фортепиано, заглядывая Тав в глаза. — Тогда нужно понимать публику и соответствовать ее ожиданиям. Ты сможешь диктовать свои правила только когда докажешь, что достойна статуса королевы бала, — он беззлобно усмехается. — А сейчас предлагаю закончить: у тебя час до начала занятий юриспруденцией.       Тав театрально закатывает глаза. — Сначала хвалишь, а затем отправляешь на пытку? — Отнюдь. Мне показалось, что вы неплохо ладите с господином Анкунином. — Тебе показалось, — колко отвечает Тав, отводя взгляд. — Почти каждое наше занятие превращается в дебаты или спектакль: для магистрата он слишком своеволен в интерпретации закона. — И что в этом плохого? В современном мире чрезвычайно важен гибкий ум. К тому же не так давно он оказал госпоже Адулаиз неоценимую услугу, спася от беспрецедентного скандала.       Герцогиня Адулаиз была поймана за руку на работорговле и должна была ответить перед законом со всей строгостью. Если бы не Анкунин, она бы уже сидела за решеткой. Но изворотливый магистрат применил одни ему ведомые чудеса манипуляции законом, и герцогиня вышла сухой из воды. Чего стоило подобное покровительство, девушка предпочитала не задумываться. — Закон есть закон. Когда-нибудь он оступится на собственной безнаказанности, и ошибка будет ему стоить очень дорого. А пока что он превращает каждое заседание в цирковое представление с ним в главной роли. И это — магистрат? — Чтобы манипулировать чьим-либо мнением, и, в особенности, в зале суда, нужно очень хорошо знать свое дело, — тут отец был бесспорно прав. — И в том числе поэтому мы попросили его немного тебя поднатаскать, — старый эльф пытается звучать строго, но его тон скорее менторский, нежели недовольный. — Или же дело в чем-то другом? — И дроу видит блеск интереса в зеленых глазах напротив. — Только в этом, — ответ звучит, пожалуй, слишком резко, но об этом Тав разговаривать точно не хочет. Дроу заканчивает диалог и закрывает крышку фортепиано. — Спасибо, что провел со мной время, отец.       Высший эльф снова кивает ей и улыбается той самой теплой улыбкой, что дарят самым близким в кругу семьи. Девичье сердце приятно дергается, а Тав не может сдержать ответной улыбки. — Отдохни немного перед занятием, снежинка.       О, да, эти занятия юриспруденцией. По правде, она не питала настолько негативных чувств к новому преподавателю. Занятия были интересными, а господин Анкунин умел рассказывать просто о сложных вещах. Его речь была чистым экспромтом, и Тав могла только восхищаться в душе, как тому удавалось настолько живо вещать, жонглируя сложными терминами, афоризмами и беззаботными шутками на грани допустимого. Очевидно, ему нравилось, когда его слушали, и Тав это видела по мимике, языку тела, активной жестикуляции и блеску в желтых глазах преподавателя.       И все же он не мог не вставить свои пять копеек в каждый параграф юридической науки, чем приводил Тав в замешательство. Ей импонировало своеволие преподавателя в личном плане и подвижный ум, но она не понимала, как совесть может позволять настолько сильно манипулировать законом. И это бесило и отталкивало.       Каждый их дебат превращался в обмен колкостями, которые одновременно будоражили и раздражали до румяных щек и гулко стучащего сердца. В конце одного из таких господин Анкунин отметил, что ему нравится спорить с Тав и испытывать ее ум на поприще колкостей, и что он бы с удовольствием провел с ней время вне занятий. «Должен признать, твои партии звучат как мед для ушей. Странно, что при этом ты все еще играешь как часть оркестра филармонии», — пронеслось стыдным воспоминанием в голове. «Мне нравится твой ход мыслей, и я бы с удовольствием пригласил тебя в Блумбридж для приятной беседы. Беседы, не дебатов. Если ты не против, конечно», — Тав до сих пор помнит, как ее бросило в жар от прозвучавшего буквально позавчера предложения.       Она обещала подумать, но сегодня господин Анкунин пожелает узнать о решении, и она почти решила, каким образом согласится, чтобы не прослыть распутной девицей. Особенно в обществе самого желанного кавалера Врат Балдура.       Тав резко пробуждается, рывком садится на кровати и хватается за голову. Растирает виски, хмурится и пытается вспомнить. Сон был настолько живым и полным деталей, что это точно было очередным воспоминанием. Дроу силится вспомнить больше. Кто был ее отцом? Почему ее отец — высший эльф, а она — чистокровная дроу? Где она жила? Кто ее мать? Что за господин — как его? Ансумин? Эта фамилия размывается, и Тав не может вспомнить, как она произносится или пишется — и почему это воспоминание вообще пришло к ней сейчас? Где они все, что произошло в промежутке между этим бесспорно теплым воспоминанием и реками крови, что она пролила впоследствии?       Вопросы, вопросы, вопросы. Пожалуй, стоит наведаться в Верхний город за ответами. Наплевать на слова Императора, она обязана докопаться до истины. А сейчас, пока ее накрывает столь теплым воспоминанием, Тав берет перо и блокнот и, зажигая магией свечи в покоях, пытается нарисовать картину увиденного. Рисовать дроу не умеет, но ей кажется безумно важным запечатлеть этот момент.

***

      Утром Тав в нетерпении ждет поворота ключа в скважине. Спешно натягивая плащ, вылетает из комнаты и выходит в общую гостиную раздать отряду задачи на день. Мысленно отмечает, что Астарион еще не вернулся с полуночной вылазки, и на секунду напрягается. Впрочем, Тав сомневается, что с вампиром что-то могло приключиться. Дроу берет себя в руки, чтобы не показаться излишне взбудораженной, когда проходит по комнате, перечисляя дневной план. Когда все члены отряда получают свое задание, Тав легко кивает — «прямо как неназванный отец» — проносится в голове — и разворачивается к выходу.       Ответы на вопросы сами себя не найдут.       Верхний город встречает ее ослепительными шпилями башен особняков богачей, ухоженными улицами и аккуратными оградами. Ноги сами ведут в неизвестном направлении, но Тав будто помнит каждый поворот. Пройти по улице, свернуть направо, обогнуть ратушу, обойти фонтан, и…       И вот перед ней высится здание филармонии. Дроу задумчиво закусывает щеку: могла ли она и вправду когда-то тут играть? Работает ли здесь эльф из ее воспоминаний? Найдет ли она ответы на хотя бы часть вопросов? Ответ может быть только один. Заходи и ищи.       Залитый светом холл филармонии просто огромен: высокие, увитые золотой лепниной в форме лозы колонны, фигурный пол, витражные окна и такой же потолок, сквозь который бликует солнце. Шаги отражаются эхом от стен и потолка, и Тав теряется, что делать дальше. Девушка спешно проходит мимо стойки с улыбчивой женщиной, — слишком улыбчивой, что хочется вырезать этот оскал на ее морде — и, уточнив, есть ли в филармонии подобие исторической секции, направляется к залу достижений. Если ее отец был конферансье, то, может, здесь она найдет хоть одну небольшую зацепку о его судьбе и своем прошлом? Мысли о том, что Тав может столкнуться с ним лично, пугают, и она пока что не готова к этому повороту. Натянув капюшон плаща сильнее, дроу толкает тяжелую дверь с золотыми оттисками и проходит в зал.       Зал достижений пуст и тих. Девушка неспешно проходит по залу, всматриваясь в каждый объект, вчитываясь в любую запись.       «История создания лютни», «Великие музыкальные деятели позапрошлого столетия», «Достижения Балдурской филармонии» — и еще много информации, совершенно не дающей ответы на вопросы. Тав двигается дальше.       Дроу останавливается у секции с бюстами выдающихся деятелей филармонии. Холодные, безмолвные, отдающие былым величием… и такие мертвые. Тав скользит взглядом по изваяниям, и сердце пропускает удар. Вот он, ее неназванный отец, с ювелирной точностью высеченный в мраморе. Прямые волосы до плеч, густые брови и умудренные возрастом глаза — его глаза, что так тепло смотрели на нее в воспоминании, сейчас прожигают Тав с высоты постамента. Усилием воли девушка опускает взгляд к табличке на изваянии.       «Джавьен Кордиалис. Годы жизни: 782 DR — 1395 DR. Выдающийся музыкальный деятель. Более 140 лет заведовал филаморнией Врат Балдура. Принимал участие в качестве конферансье во всех постановках. Вместе с супругой Сареттой проводил бесплатные музыкальные вечера для беднейших слоев населения. Активно занимался музыкальным просвещением. В 1243 году основал школу музыкальных искусств для детей. За свои заслуги в сфере музыкального образования удостоен высшей награды деятеля Врат Балдура».       Резко становится холодно и неуютно. Он умер почти век назад. Значит, ее воспоминание случилось сильно в прошлом. Это настолько омерзительно, что хочется разнести тут все. Тав потирает охолодевшие ладони и снова вперивает взгляд в мраморный бюст.       Выдающийся деятель, основатель школы музыки, заслуженный герой города…как у него могло получиться такое, как Тав? Что могло выдернуть ее из почетной семьи и привести к Баалу? Это просто смешно и не может быть правдой. Или может?       Дроу продолжает безмолвно таращиться на бюст, вычленяя каждую полузабытую черту лица, каждую морщинку. Бюст не передает цветов, но девушка почему-то помнит, что волосы у него были русого цвета, а брови — на пару оттенков темнее, немного покрытые сединой. А еще она так некстати вспоминает, как он задорно улыбался ей одними глазами травянистого цвета, притаскивая в поместье очередную игрушку для дочери. Ей видится, что мать любила беззлобно ругаться, что отец слишком сильно балует дочь, но никогда не отнимала игрушки и всегда приходила играть с маленькой Тав перед сном.       Мать.       … А кем была ее мать, эта Саретта Кордиалис? Очередной вопрос без ответа. Почему они умерли? Тав нервно трет виски, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок. Узнав ответ на один вопрос, она открыла ящик Пандоры, и теперь загадок только прибавляется. Знание того, что ее отец был благородным во всех смыслах эльфом, не придает никакого облегчения. Было бы лучше узнать, что она росла с тиранами. Возможно, это бы оправдало ее поведение хоть на толику. К осознанию обратного дроу готова не была.       Мысли, мысли и еще раз мысли — их слишком много, и одна накладывается на другую, перебивая и задавая лишь новые вопросы. А где найти ответы?       В балдурском архиве — а он обязан быть во Вратах как и во всяком большом городе — точно должна быть информация о ее семье. Возможно, даже о самой Тав. Проблема только в доступе: по-хорошему, нужно получить пропуск для входа. Даже если она скажет свои новообретенные имя и фамилию — Тав Кордиалис — если это вообще ее реальное имя — в лучшем случае на нее посмотрят как на привидение и выставят вон, и никакое убеждение тут не поможет. С другой стороны: а кто вообще пустит даже жительницу города за информацией? Насколько дроу знает, в архив есть доступ только государственным деятелям, но никак не зевакам с улицы. Единственным, кто мог бы оказать содействие, был Энвер Горташ, и, пожалуй, лучше выбрать бесславную смерть, чем просить его вообще о чем-либо. Посвящать напарников в открывшуюся информацию Тав также не хочется.       Это слишком личное.

***

      Еще несколько часов она просто гуляет по Верхнему городу. Здесь все одновременно до боли знакомое и такое далекое. Тав разглядывает каждое поместье, каждый дом, плитку под ногами и цветочные узоры клумб. Пытается вспомнить, но ничего не выходит. Архив она решает не искать, сославшись на сложность задачи и не особо высокую приоритетность. Да, хочется, но пока что вариантов она не видит. К тому же, она не знает, что там найдет и как это повлияет. Дроу благодарит всех богов, в благодать которых не верит, что воспоминания не обрушиваются снежным комом и за раз, иначе бы она не знала, что делать и куда бежать от свалившейся информации. Тав все еще нужна отряду как лидер и глас разума, и ей необходимо оставаться в рассудке.       «Глас разума? Рассудок? Ты себя слышала вообще? Все, что тебе хочется — это прирезать ту воркующую парочку на скамейке», — как нельзя кстати напоминает естество. Нет, она обязательно узнает все о себе, о своей семье, о господине Ансумине-или-как-его-там, но не сейчас.       Пора возвращаться в таверну, пока ее не спохватились и не начали задавать вопросы. Они будут ни к чему.