Оборот невзаимности

      Тремор обеих рук, сигарета летит в проём.              Панические атаки для Казуторы — как кофе вместо завтрака, а не на завтрак. Часто и регулярно. Сбивается дыхание, сводит грудную клетку, и вправду ведь клеткой тело казалось. Судорожное, изломанное, дрожащее. На улицу, срочно на улицу, спрятаться где-нибудь, выйти отсюда, упасть на асфальт и судорожно дышать, упасть на асфальт и бесконечно долго смотреть в небо, пока не отпустит, пока не станешь с землёй одним целым, чтоб не так всё больно это было переживать, чтоб не пугало тебя существование твое на первозданном уровне, чтоб не убивало собственное пребывание здесь и сейчас в состоянии именно что живом. К его таким приступам Ханма привык, и сразу их различал. Он его, кажется, из аудитории и вывел — вывел из корпуса, просто вывел, держа за плечи, приговаривая, мол, хорошо всё, мы на улице, дыши, главное дыши, окей? Окей — и он дышит. Понимает, что дышит. Осознает это, когда они поодаль от корпуса учебного сидят в траве невысокой и влажной от ночного дождя, но Ханме, в принципе как и Ханемии, было крайне всё равно, если к одежде налипнет зелень.              Казутора лежал у него на коленях и смотрел в пасмурное, ещё не очистившееся после ночного дождя небо. Взгляд не желал фокусироваться, серость, как и силуэт Ханмы на фоне неё, расплывались акварельными разводами. Кажется, он немного выпал из реальности. Кажется — они пробыли здесь уже какое-то время. Шуджи курил. Как обычно, в принципе, пусть и отводил сигарету в сторону, дым выдыхал туда же, чтобы до Торы это долетало меньше всего. Какая забота. Он даже усмехается невольно такому вниманию до своей неполноценной персоны.              Дереализация — частая шутка его разума после того, как его накрывает тревогой и паникой. Он не помнит, что он такое в такие моменты. Не знает, существует ли он, что делает, дышит ли. Шуджи к его таким приколам привык, а вот сам Ханемия ещё не особенно, и если раньше он сидел в обычном оцепенении, из которого можно было вывести себя пусть и медленно, но всё же. Пусть и щипая себя, кусая и царапая, задавая самому себе нелепые вопросы о том, что —              существуешь ли ты?              о. это твоя рука?              ты точно дышишь?              твоя кожа действительно такая на ощупь? будто резина.              Если сейчас встать и сделать что-то опасно-необдуманное, то что случится? тебе придется проживать последствия этого, или симуляцией данного не продумано, просто не прописано? Не раз хотелось взаправду проверить. Например, шагнуть под машину или сказать то, что действительно думаешь, без лести, чтобы понять, что да, ты существовал. Ты испытываешь боль и стыд. Ты можешь умереть. Можешь отхватить за базар в лицо, и ты тоже ощутишь это всем своим эмоциональным спектром, из разбитого носа хлынет кровь, а из глаз на автомате — слезы. Теперь же он буквально пропадал из мира даже для себя, и признаться, боялся однажды не вернуться или вернуться не полностью, а то, как выглядит это со стороны — он не знал. Спрашивал у Шуджи, но внятного ответа не услышал.              «Ты выглядишь потеряно. Как брошенный на улице кот.»              А дальше — плечами пожимает, пусть и выглядит, признаться, взволнованным настолько, насколько может позволить себе волнение эта физиономия, проявляющая избирательные и особые эмоции лишь в некоторых случаях, а Тора, вроде как, в перечень этих факторов не входил. Насколько он знал и понимал. Он ведь не Тетта Кисаки, в конце-то концов, чтобы выводить Шуджи на новые эмоциональные спектры, но даже такая мелочь льстила. Льстило и то, что он был сейчас с ним. Увлеченный собственными мыслями, одному ему известными, Ханма не сразу подмечает то, что к руке его с сигаретой тянутся, перехватывают ту, отбирая самым что ни на есть наглым способом, варварски и по-собственнически. Казутора зажимает наполовину выкуренную сигарету между губ. Курить совсем не хотелось. Больше — его даже, кажется, тошнило, но суть была не в сигарете, а в том, у кого именно она находилась секундой ранее.               у чьих губ она была.              Ханма брови выгибает удивленно-вопросительно, смеётся, голову набок склоняет. Смотрит на него, растрепав спутанные волосы.              — С возвращением, Хани.              Хани.              По-больному ёкает сердце от прозвища ласкового, которое Ханма сам придумал. Ханемия. ХАНемИя. Всего-то смешанность букв и вычеркивание лишних, но так, однако, приятно. Приятно, что близко оно было с английским honey, и пусть Шуджи значения этому никакого не придавал, как выяснил Казутора, ему самому это было важно. Важнее, чем стоило бы, можно подумать. Нет, не можно, нужно, но думать он отказывался. Ханемия затягивается сигаретой. Чувствует, как зрение, небо и облака, Ханма — плывут немного, и это уже не оттого, что какой-то частью себя он не здесь, нет, а от сигарет. Но затягивается он глубоко, так, будто хочет легкие свои вмиг довести до состояния цветка увядшего. А выдыхает так медленно, пока Шуджи спрашивает всё тем же, обычным голосом своим, вроде и безразличным, а вроде и неясно, что на душе творится вовсе.              — Эй. Как отойдешь, пройдешься со мной?              Каждое слово Шуджи сказанное для Казуторы начинало походить на задачу неясную.              — Ты же хотел с Теттой…              Ханма отобрал сигарету обратно. Затянулся со странною улыбкой на губах, выдохнул облачко дыма.              Стряхнул сигарету во влажную траву рядом. Передал обратно Ханемии.              — Он не сможет сегодня, — Шуджи пожимает плечами, — Тачибаной занят.              — А…              А что тут ещё говорить? Честно — не вариант, потому что этой новости Тора даже рад был, и пусть чувствовал он себя не лучшим образом, и пусть хотелось доползти до дома, до кровати, он всё равно согласится. Радушно врать, высказывая сожаление притворное абсолютно не было сил, поэтому, чуть в ступоре побыв от такого, волоча вялые мысли по столько же вялому сознанию, он просто произносит:              — Да. Конечно. Если ты хочешь.              Уставший взгляд Казутора отводит в сторону неопределенную, на людей мимо проходящих, на здание колледжа, ещё куда, но лишь бы не на Шуджи, на которого смотреть было отчего-то болезненно. Тора снова затягивается, чувствует, как всё внутри стягивается в узел тугой, и что желудок хочет вывернуть сам себя наизнанку. Выдохнув дым, Казутора возвращает почти выкуренную ими двоими сигарету владельцу. Шу кивает, отбирает, делает затяжки последние, и эти мгновения они проводят в вязкой тишине. Которую Казутора решается прервать.              — Сейчас, ещё немного, и можем.. идти. У меня перед глазами всё плывет.              — Тебя ещё и трясет.              Ох.              И вправду.              Ханемия смеётся нервно.              — Я даже не заметил. И это.. извиняй.              Со стороны Ханмы послышалось хмыканье. Тора так и видел это лицо недоуменно-хмурое.              — За что это вдруг?              За что? Он и не знал. Просто привык. Привык извиняться уже, привык, и если не сделает этого, будет чувствовать себя неправильно. Так и сейчас.              — Ну.. просто так. Просто. За всё.              Потушенная сигарета отлетает в сторону. Шеей, кожей всей, Ханемия чувствовал на себе его взгляд. А взгляд у Ханмы был пробирающий, это знали многие люди, что общались с ним чуть более, чем в рамках драки очередной и… довольно жестокой, какими они обычно были. Простой мордобой.              — Когда не знаешь, за что, то лучше не извиняйся. Скажи мне, как будешь готов идти.              Казутора обернулся резко, хотел было возразить что-то, но увидел лишь то, как Ханма слегка голову приподнимал к сероватому небу и влажному воздуху, прикрывая веки. Так он дал понять, что разговор окончен.              Возражать у Ханемии точно также не было сил, или, быть может он потихоньку смирялся с тем, что извиняться за всё своё существование всегда и всякий раз — не самая правильная идея.              Возможно?              ***              Ханемия аккуратно перелезает через разбитое окно. Не хотелось порезаться о стекло, что валялось повсюду, абсолютно повсюду. Пыльное, грязное, как и все вокруг, стены и потолок, разбросанные вещи по полу, сломанные столы и стулья, книжные полки. Много грязи, бутылок и сигаретных окурков. Ну, из-за Ханмы их станет здесь с десяток больше, но это уже мелочи, на это Казутора никак не повлияет, хотел бы он того или нет, но ему, впрочем-то, все равно. Руки отряхивая о штанины звонко, от пыли этой, что на подоконнике скопилась, Тора к Ханме подходит тут же, что забрался сюда уже и стоял посреди комнаты, развалин, бардака полнейшего. И все это вместе с тишиной вечерней, воздухом пропахшим чем-то… сырыми обоями? Сыростью самой. Плесенью. Аж дыхание сперло. Ханма здесь даже освежителем воздуха был — вишневые сигареты вдыхать приятнее, чем вот это вот всё, так ещё приправленное разлитым кем-то алкоголем и не только… алкоголем. Казутора поморщился, сунул руки в карманы, потянувшись на носках и осматриваясь.              — Ну и места у тебя для свиданий. — Заявил он, смеясь скрипуче.              Ханма выдавил из себя усмешку.              — Завались. Ему бы здесь… понравилось, думаю. Тут много оставленных книг в состоянии… более-менее. Возможно, он хотел бы их посмотреть.              Шуджи выдохнул облако дыма, пока Казутора вздыхал несколько устало. Это было звучало так тоскливо. Отчасти даже отчаянно, и что так, признаться, злило. Было у них с Теттой нечто общее — полная неспособность видеть чувств, что распускаются прямо под носом, только наклонись чуть-чуть. Ну или общее желание не обращать на эти бутоны внимания.              Последний вариант делал неприятно, ножом по внутренностям.              Солнце игралось с тенями в этом полуразрушенном здании, заходя всё ниже и ниже, становясь все насыщеннее и насыщеннее в своем кроваво-рыжем, и шествуя за Ханмой по коридорам узким, заваленным не пойми чем, где под ногами трескалось стекло, — хорошо, что ботинки для этого были подходящие, — Ханемия засматривался на эти полосы, фигуры поломанные, солнцем нарисованные.              Когда Ханма попадал в них, застывая вот так на солнце на толику секунды, у Казуторы, кажется, ноги немели на эту же несчастную секунду. Так он чуть не споткнулся в момент, но Шуджи вовремя обернулся, вовремя придержал.              — Эй. Поверь, ты не хочешь падать здесь.              Усмешка его извечная.              — Верю. — Хмыкает Тора, на ногах удерживаясь, делая вид отрешенный от произошедшей только что ситуации. Ханма коротко кивнул неизвестно зачем, пошел дальше, немного дольше необходимого придержав Казутору за рукав куртки.              Шприцы, бутылки, разбросанные вещи и книги, порванные и растерзанные влагой и временем. Тряпки неизвестные, одежда старая. Тумбы перевернутые, упавшие полки, съеденная всё тем же временем мебель.              Скрипучие, жутко скрипучие доски, обвалившиеся лестницы.              Они поднимаются на крышу, когда небо приобретало краски, близкие к фиолетовому. Поднялся ветер, прохладнее и пробирающее, чем до этого. Куртку Ханемия застегнул, глянул на Ханму в одной толстовке, что стоял непринужденно, и ветер растрепал его распущенные, отпущенные ниже плеч волосы.       Красивое зрелище, по правде.              «Солнце вышло покурить на балкон…»              Тора моргает, в глазах отпечатывается силуэт оранжево-фиолетовый, на сетчатку пятном мерцающим отдается.              — Чего застыл?              Ханемия тут же взглянул на него. Мотнул головой с полуулыбкой, подходя ближе.              — Ладно, признаю, место неплохое…              Ханма молча садится на землю. В очередной раз вынимает пачку сигарет из глубокого кармана своей толстовки.              — Только неплохое? — Говорит, зажимая губами сигарету.              — Мне следует ещё подумать.              Он бросает на пол рюкзак свой, садится на него рядом с Шуджи, колени к себе подбирая и положив на них голову. Смотрел он туда, где и находился его курящий собеседник прямо сейчас.              Если смотреть вот так — то, независимо от места, оно становилось ещё прекраснее и ещё безнадежнее в этой своей красоте, ведь Шуджи умелым образом совмещал в себе тоску небрежную вместе с очарованием, какое вызывает нечто потустороннее, до чего хочется добраться и раскрыть, понять, в чем суть. Разгадать древнегреческий или что там обычно делают в фильмах этих те самые искатели проблем на свою голову, связываясь с тем, что изначально для этого мира не было создано и не подходило ему.              Тора тоже был таким: проблем искал, ведь Ханма был проблемой сам по себе, это необходимо было признавать, чтобы полюбить его всецело, всего и безоговорочно. Ханемии показать ему хотелось, мол, вот, смотри, я умею так, Шу, я умею, разве не это самое главное? Зачем тебе Тетта, для чего тебе Тетта, он внимания на тебя не обращает, ты был нужен ему для другого, почему он, а не я, Шу? Я знаю, он также зовет тебя, когда зовет к себе на то, чтобы лишь ночь вместе провести, уехав наутро, я же от тебя никуда не денусь, не уйду, только ты не уйди, Шу-…              Щелк.              Ханма щелкнул пальцами у него перед глазами, Казутора едва ли взглядом концентрируется на нем, на том, что вообще происходило вне черепной коробки как таковой. Взгляд плыл, а глаза, так долго смотрящие в одну точку, заслезились. Тора вздрогнул, поняв, что Ханма что-то говорит ему, и смотрит на него неясно снова, мол, что?              — …Чего завис, спрашиваю?              Ханемия только и мог что рот приоткрыть и тут же закрыть. Мотнуть головой отрицательно, рассеянно. Он проморгался, в рукав тут же уткнулся, чтоб следы убрать от влаги лишней. Ханма был близко, и это было рискованным положением.              — Мм.. — А что отвечать? Чего завис? Задумался, о тебе, блять, думал, как и всякий чертов раз, когда ты перед глазами мелькаешь. — Просто. Просто задумался.              — А. Ладно. А то я уже подумал, что ты снова не здесь. О чем думал хоть?              Возможно, именно что к сожалению — он здесь, потому что всё внутри кипело, вынуждая приблизить их обоих если не к краю крыши, то как минимум к диалогу этому паршивому, что было почти одно и то же в своих истинных смыслах.              — Ханма, можешь, пожалуйста, поделиться сигаретой?              Вот что слышит Шуджи вместо ответа, как он думал, простого. Может, снова дома проблемы, с родителями? Может, с учебой? Ещё с чем? И Ханма знал, как каждый из этих разговоров начинается, и ни разу не было так, чтобы Казутора сам попросил сигарету перед тем, как начать. Шуджи пожимает плечами, но кивает, вынимает помятую пачку сигарет.              Протягивает, чтобы Тора взял первым. Себе не достает, лишь зажигалку вынимает, помогает ему зажечь.              — И так… — Спрашивает, убирая пачку обратно. — Это должен быть серьезный разговор?              Ханемия смеётся нервно, но звонко, смеётся протяжно.              — Может быть?              Это даже не было ответом, скорее — ещё большим вопросом, чем задал Шуджи. И ладно, он не торопит, они медленно раскуривают половины сигареты на двоих, проходит время некоторое, может, минута, а может больше, чем голосом странным, будто и не Торы вовсе, доносится до ушей обрывочное, оборванное на полуслове, пусть и добавить было нечего:              — Я извиниться хотел.              Темные брови выгибаются вопросительно-удивленно, Шуджи всё внимание своё на него обращает, передавая сигарету обратно в руки чужие, — Ханма только замечает, — подрагивающие.              — …Допустим, удивил. Но, ха, за что?              Он не понимал искренне, что по голосу слышно.              Казутора не смотрит на него, но рассказывает, словно и не самому Шуджи, а заброшке этой, солнцу заходящему, небу с перерезанным горлом, деревьям шелестящим.              — За то, что кажется, влюбился… влюбился.              Злополучное «в тебя» застревает где-то в глотке, перекрывая кислород. Тора старался дышать глубоко, чувствовать, как бьется сердце, чувствовать, как легкие вбирают кислород, но он всё равно, несмотря на это, не усваивался. Будто ему, как существу вида чужого, и дышать нельзя этим воздухом.              Ну и бред, — в мыслях, — ну и бред.              Ну и бред, — снова повторяет Ханемия уже одними губами, утирая рукавом дорожки влажные, нежеланные совсем. На Ханму он так и не посмотрел, но чувствовал то, как пристально следили за ним, за реакцией его, и от этого становилось только хуже, хуже. Испариться хотелось.              Проходит минута, две, три? Четыре, может. Пять? Тоже может. Когда ветер обдал мерзкой прохладой влажное лицо, Казутора думал, что здесь, на крыше, он уже один. Но нет. Обратное доказывают объятия, в которых его прячут от холодного ветра, и сразу так комфортно становится. По-родному. Но над ухом, голосом спокойным, что и страшно, даже бесцветным, раздается:              — Терпеть не могу извиняться, ты знаешь. Но вынуждаешь. Прости, Тора. И думаю, ты понимаешь, почему.              Это было так очевидно. Так очевидно, что Казутора рассмеялся, слезы роняя в толстовку чужую. Вместе с этим он радовался. Радовался тому, что с ним сразу же объятия не разорвали, не отстранились, не оставили. Шуджи держал так крепко, что казалось: независимо от его ответа, он бы не ушел, не оставил бы. Может, даже шанс был, что с ним продолжат дружбу? Может! Было бы славно, да, Ханемия? Было бы, пожалуй. Только не плачь и не смотри в эти янтарные, опустевшие за секунды глаза, иначе увидишь мгновенную потерю интереса к себе и плотоядную скуку.              Ему не хотелось чувствовать это, но Шуджи ничего не мог с собой поделать, а объятия, что для Казуторы были самыми нежными и теплыми, стали для него колючими, пронзающими насквозь, холодными, словно сам ветер пробирался в открытые раны.              Становилось холодно.