Придурки

      Южный ветер полз по рыжим, скользким улочкам и срывал головные уборы с прохожих; он заглядывал в самые глубинки, пока не достиг двух парней, стоявших меж стен кирпичных домов. Джошуа был готов рыцарски возразить ветру, спрятав хрупкий цветок от его громких порывов за своими плечами.       — Ох, ветер становится слишком любопытным.       Джонхан вздёрнул голову и едва не врезался в лицо Джошуа. Тот уместил руки на его бедра и закрыл собой, будто так и должно быть. Он затаил сбившееся дыхание, опасаясь своей реакции. Кого ему видеть в Джошуа: союзника или хищника?       — О чём ты?       — Ш-ш-ш. Он услышит тебя, — Джонхан почувствовал касание руки у своих губ и поморщился, отходя в сторону.       — Вау, я знал, что ты странный, но ты, кажется, действительно чокнулся, — пряча одышку за уничижительным смешком.       — Не будь таким грубым, Хан-и, иначе ты мне разонравишься.       Джошуа встал рядом с ним, коснувшись лопатками стены. Она была холодной и кривоватой, съезжающей вбок, будто сейчас накренится и сплющит им черепа. Может быть, оно того стоило. От её шероховатости заскрипели зубы.       — Это мой характер. Объясню для мудаков, без него я бы не был мной...       — Но должен признать, что твоя привлекательность от этого не возрастает.       Джонхан вновь закатил глаза, но вовсе не пытался оспорить его слова. В этот вечер он закатывал их слишком часто: как бы они не выпали из орбит. В конце концов, Джошуа надоел ему своей убогой провокацией и пришлось смириться.       — Если серьёзно, то как дела на фронте? Мне из-за твоей тощей лебединой шеи ни черта не видно.       — Что, завидно? Никого.       — Он не собирался бежать за нами, вероятно понимая, что не догонит, — с гордостью хмыкнул Джонхан, высовывая голову навстречу фонарному свету.       — Я бы поспорил.       Джонхан пропустил руку через вспотевшие волосы и стёк вниз по стене, застонав.       Как же всё-таки они оказались здесь?       Хороший вопрос.       Боюсь, на него нет определенного ответа.       Это был беззвёздный вечер. Ветер зашумел ближе к ночи.       Тогда же и произошло убийство.       Скрытым от чужих глаз, беззвучно упало чьё-то сердце.       А на его месте уже билось новое.       Обновлённое.       С той посиделки в дешёвом кафе прошла будто вечность. Сквозь него проходило само время, начинаясь где-то у порога и заканчиваясь примерно там же, у мусорки на входе-выходе с надписью «для одноразовых стаканчиков». Джонхан крутил в голове разговор с этим несносным американцем и мечтал получить чёртову пиццу прямо сейчас. Стало быть, он её никогда не пробовал.       Не с таким парнем.       Поэтому, едва преодолев порог кафе, он ступил на него ещё раз, чтобы вернуться к тому мягкому взгляду. Можно ли сказать, что он никогда и не переступал его?       Его встретили улыбкой.       Они вышли из кафе, отрезав от себя привязку ко времени, спустились вниз улицы и пошли по прямой, наблюдая, как один за другим зажигались фонари, точно гирлянда, и исчезали люди. Руки в карманы, голову в чёрный потолок и ориентацию на Джошуа, его хриплый смех и длинные шнурки кед, которые то и дело руки чесались завязать.       Эти кеды...       — Джонхан, Джонхан.       — М-м? — он выдохнул облако воздуха, с раздражением пнув камешки, осыпавшиеся со стены. Джошуа кивнул на его обувь. — Я не думаю, что это поможет...       — На войне все методы хороши. К тому же, он видел только меня.       Джонхан был против. Это всё не имело смысла, если бы только они не разверстались на перекрёстке; или наглый придурок Джошуа пользовался случаем, чтобы поиздеваться над ним и довести до смерти от обморожения. Он бы стал настоящим идиотом, если бы поддержал его абсурдную идею.       Когда они обменялись обувью, Джошуа остался в ботинках, а Джонхан — в бежевых кедах и с кепкой на голове, как у преступника. Расставаться со своей осенней бини было тяжело, но отрицать, что Джошуа всё к лицу, он не мог.       — Доволен?       — Очень даже. Теперь ты вылитый айдол! Если бы не мешки под глазами, ты мог бы стать моим биасом. Сделаешь фото на память с фанатом?       Эту улыбку, полную спеси, хотелось сбить с его лица кулаком.       Но фотографию они сделали.       Пока они шли, Джонхан много думал. Джошуа много и беспричинно смеялся. Джонхан думал о том, отчего он смеялся, и был уверен в том, что смеялись над ним. Тем временем последние люди в чёрном растворились в осенней дымке.       Он ничего не знал об этом молодом человеке, кроме того, что ничего не знал. Ему не было интереса до того, где он родился, работал и умер. Он хотел столкнуться не на самом месте преступления, но в преступных, запретных мыслях. Поэтому он спросил.       Он спросил:       — Что ты видишь, Джошуа?       Что он видит.       Учения, учения, много учений, наставлений, напутствий. Красные индикаторы над головами прохожих.       Их размытые лица и открытые рты.       Не то, что есть, но то, что Джошуа видит; в этом и была суть — в обозревавшем взгляде, а не в том, что здесь было на самом деле. Кому известно, было ли что-либо вообще. Джошуа замер и кивнул на скамью, заправив волосы за уши (хотя бини их и так прижимала).       — Это серьезный разговор, — сказал он. Почти комично.       — Тебя, — наконец ответил он. — Я смотрю через твой посреднический взгляд на Сеул. Если быть грубым, то я поселился в тебе, чтобы легче освоить ассимиляцию.       Как паразит, добавил Джонхан молча.       — Как это? То есть ты не видишь этих высоток, биллбордов. И деревьев?       — И деревьев.       — Ну.       — Только когда ты обратишь на них внимание, как сейчас. Но ты так не делаешь. Твое внимание обычно направлено на ворчливых бабушек и твоего соседа, одержимого женщинами в юбках.       — Боги. Ты что, мнения своего не имеешь?       — Почему же?       — Боги. Получается, всё это время я формировал твоё мнение о Сеуле.       Я бы выбирал истории получше и послал бы соседа в жопу.       — Нет, ты не понял.       — ...       — Ты — очки, которые я выбрал. Моя личность — такие же очки, разве что выплавленные обществом. Так почему я должен считать анархичным то, что является повседневной нормой? Как говорят: если бы мир был полон убийц, убийц бы не было.       — Мир итак полон дерьма.       — Я могу стать собой в любой момент.       — Не стоит.       — Спасибо.       — Разумеется.       После этого они недолго посидели, объятые молчанием качавшихся веток на ветру. Джошуа захотел газировку, так что Джонхану пришлось идти с ним, лишь бы не сидеть одному. Он всё думал, кто такой этот Джошуа Хон и отчего он представляется его, джонхановским, образом. Возможно, для контраста в пустой голове Джошуа должны размножаться тревожные мысли о всякой мелочи. Придавать всему значение — цель путешествия американца.       Наверное.       — Что это?       — Что это?       Может быть.       Смена интонаций. Джонхан нашёл знакомую голову у отдела с алкоголем. Вздохнул. Все бутылки имели корейские этикетки без транслитерации на английский, может, она была на обратной стороне, чёрт его знает. Джонхан глянул на квадрат бутылки в чужой руке, жарой, венистой и… впрочем. Он пояснил.       — Водка.       Глаза Джошуа странно засветились. Он обернулся к Джонхану и по-ребячески искренне заулыбался, будто водопад впервые увидел, а не водку.       — Я бы с удовольствием попробовал.       — Нет.       Вот так просто: нет. И точка.       — Почему?       — Мы что, в Америке?       — И почему ты все время отвечаешь вопросом на вопрос?       — Так общаются настоящие парни, ты что, не знал?       — Суть в том, чтобы так и не добиться ответа? Ну, тогда я не хочу быть парнем.       — Ты не достиг совершеннолетия.       — Я совершеннолетен с пометкой без пары месяцев. Этого будет достаточно?       — Нет.       Вот так просто: нет.       — В честь нового знакомства нужно обязательно выпить.       Традиции.       Грёбаные традиции.       — Ладно.       Вот так просто: ладно. И точка.       Поскольку в севен-элевен им сказали катиться к чёрту, хотя бутылку колы продавщица отдала — с толикой презрения — Джошуа пинал пыль, отыгрывая на ней свою злость. Джонхан тоже был не в восторге: он очень уж хотел напиться и не просыпаться никогда, на этой улице или следующей; не просыпаться на улице но и дома у него не было чтобы просыпаться дома так или иначе Всё было одинаково: что Сочи, что Сеул, и эти американские горки дорог. Он попросту не хотел просыпаться, вот и всё.       — Сколько у тебя осталось? — небрежно поинтересовался Джонхан, шаря в собственных карманах.       — Три тысячи, — ответил Джошуа и улыбнулся до невыносимого очаровательно. Джонхан поморщился. Они могут купить один кофе на двоих, или жвачку. Или жвачку. Клубничную. Уезжать никто не хотел.       Они помолчали, пока Джонхан не остановился посреди проезжей части, чтобы прокашляться.       — Гм... Тебе не кажется наша прогулка неловкой?       — Даже если так, то что с того?       — Я знаю, но.. мне кажется, что мы должны бы разговаривать. Как все знакомые.       — Я думал, что мы на свидании.       — Что?       — Говорю: я хотел бы тебя поцеловать.       Джонхан почуял издёвку, однако предложение заставило его сердце смутиться и вздрогнуть.       — Ты?       — А что?       Джошуа вздохнул, забавляясь.       — Ты мне нравишься, — в его взгляде проскочил озорной огонёк. Джонхан заметался.       — И как это понимать?       Джошуа толкнул его плечом.       — Как душе угодно. Пойдём быстрее, я хочу баночку пива.       За недолгий вечер Джошуа сказал тысячу своих «хочу», Джонхан ни одного не запомнил. Сбылись все. Если бы он это предусмотрел, то слушал бы внимательнее, и зашил бы себе рот. Но тогда ведь спирта в желудок не упадёт. Какая бы растрата это была — оставить всё американцу, и без закусок, безобразие.       В ста метрах заблестела вывеска ларька и стекло холодильника. Под козырьком стоял пышный мужчина. Он обернулся к Джошуа и Джонхану, размял потлевшую сигарету носком ботинка и вошёл в кабину продавца, кивнув в знак приветствия.       Джошуа оставил Джонхана в стороне, под фонарным столбом, и подошёл к холодильнику.       — Я возьму пиво, — Джонхан недоверительно покосился на две банки, зажатых в его руках.       Мужчина пробубнел.       — Четыре тысячи.       Оббирают простой народ черти. Джошуа бросил в кассу самую маленькую купюру и, отойдя, сунул одну банку Джонхану. Он схватил его запястье, холодное и мягкое, как поток воды. Его сконфуженное лицо по-прежнему оставалось приятным.       — Пойдём.       Через десять секунд мужчина крикнул им вслед.       Через двадцать поднялся.       Пока они думали, что за ними кто-то гонится, они продолжали бежать.       Они бежали от своей идеи, лелея её же. Джонхан уронил банку и бросился за ней, Джошуа дёрнул его обратно и оба они шлёпнулись на землю, стесав кто локти, кто задницу.       — Чёрт...       — Вставай, ну же.       Джошуа поднял его, не переставая озабоченно оглядываться, и осмотрел на наличие царапин.       — Он бы не стал нас догонять. К тому же, сколько ты ему дал? Тысячу? Он и десять прокурит.       — Кто знает, твоя красота никого не оставляет равнодушным.       Джонхан закатил глаза и простонал.       — Ты вандал грёбаный.       — А ты соучастник.       — Терпеть тебя не могу, придурок.       — О, я всё-таки сумел вывести тебя на эмоции. Что ещё скажешь?       — Мудак ты этакий, чтоб тебе в аду гореть, понял? Кражи к хорошему не ведут! Не надо меня в это ввязывать! Я порядочный гражданин.       — Порядочный.       — Да, именно так. Придурок.       — Я тоже был, пока в другую страну не приехал. В чужом государстве соблазн совершить преступление выше, — Джошуа насмешливо прищурился и пошел в сторону, влача за собой потрепанного Джонхана. Они забрели в убогий райончик, затесались меж домов. Джошуа щёлкнул кольцом на крышке помятой банки и добродушно протянул её Джонхану. — Первый глоток старшему.       Взятка его не взяла. Но пива он отпил.       — Думаешь, американцу дадут поблажку? В Корее иностранцев не чествуют. Убьют в межнациональных водах, а матери горевать.       — Волнуешься за меня?       — За твою мать.       — Слишком притеснился ты ко мне, не думаешь?       — Просто дразню тебя.       — Дай-ка мне, — обычно мертвецки спокойный, Джошуа со злостью выхватил пиво. — Знаешь, твоя красота вынуждает людей делать ложные выводы о твоём характере. И имя твоё тебе не подходит.       Джонхана позабавила внезапная смена настроения, но рёбра, сдавливающие сердце, отвлекали от созерцания иноземного лица, едва искаженного эмоциями. Он вздохнул и поднял голову: небо было рыжим. Потому что небом служили кирпичи.       — Ты говоришь, что страна меняет людей. Что ты здесь другой человек.       Джошуа помотал головой в отрицании.       — Люди. Точнее, отсутствие людей, сковывающих свободу. Если перевезти птиц, заключённых в клетки, они увидят иное небо, но им так и не доведётся вспорхнуть в него.       Начинал он с деловитым видом.       Они замолчали, обратив лица друг на друга. Джошуа смотрел так, будто Джонхан был его клеткой и был его небом сразу.       Признание.       Вот о чём говорили его глаза.       А ещё они были пьяными, поэтому не стоит доверять воспоминаниям.       Джошуа взял его ладонь, холодную и мягкую, как поток воды, и перевернул, согревая с обеих сторон.       — Поэтому их нельзя заключать в клетки. Птицы должны летать и понимать, что небо повсюду одно и то же.       — А если птицу захочется приручить? Захочется себе       Джонхана забавляла ситуация.       Ситуация была забавной, в самом деле.       Мусорка.       Коробки.       Зашторенные окна, как будто жёлтые.       Фонари, мигалки и сирены.       И коробки.       Он был опьянён идеей незаконно проникнуть в гостиницу. Он так и не смог вспомнить, кто её подал.       — Мне абсолютно не терпится натворить безумств.       На плечах американца нетерпеливо устроились чёрные кожаные ботинки Джонхана, в нос забилась пыль с их подошвы. Упёршись руками в кирпичную стену, Джошуа попытался заглянуть наверх и тут же услышал благой мат из занятого номера: кого-то прервали.       — Пардон. Джош, ещё разок.       Он подхватил Джонхана за талию, когда тот спускался, и решительно сделал вид, будто бы не заметил, как приятно держать горячее тело в ладонях.       Они пересилили минутное молчание, подвинули свою невысокую конструкцию и прицелились на соседнюю комнату.       — Стучи в окна прежде, чем войти, — заботливо крикнул Джошуа.       — Ни хрена не видать. Тьма беспросветная, всё зашторено.       — Проверим, насколько ты удачлив.       — Подтолкни меня.       Джонхан в тот же миг застучал носками ботинков. Странная дрожь прошлась по телу наряду с болью.       Что они искали здесь?       Вдруг Джонхан сорвался вверх.       Джошуа ощутил целое большое ничего на своих плечах вместо уже привычного веса обуви.       — Джонхан!       Звук его голоса разнёсся по улице, встряхивая все здания в округе.       — Юн Джонхан!       — Прыгай, Romeo, — вытянув руки из окна, доброжелательно хмыкнул Джонхан. Джошуа сплёл их пальцы и как-то ловко забрался наверх, очутившись непомерно близко к чужому белому цветущему лицу. Ему были не по нраву цветы. Джонхан был самым редким и запретным цветком.       Заревный свет, падающий в комнату. По-американски заправленная постель, белые шторы на широком окне, комодик.       И большие растения.       Не цветущие.       — Помнишь соседа, о котором я тебе рассказывал?       Его ладони, холодные и мягкие, как поток воды, двинулись по всем предметам. Исследовали.       — Его часть комнаты очень похожа на эту. Только без цветов и солнца, совсем тусклая.       Джошуа с интересом рассматривал ровное лицо Джонхана, смотрел на его губы, которые размеренно двигались, огибая слова.       — Можешь ли что-нибудь сказать о нём?       — Он человек невзрачный, — кивнул Джошуа.       — Да, и более того. Меня забавляет, что женщин одевают, чтобы потом раздеть. Он из таких.       — В таком случае, нам повезло родиться парнями.       — Думаешь, что мужчину нельзя раздеть?       — Хочешь попробовать? — Джошуа облизнулся и заинтересованно склонил голову.       — "И почему ты все время отвечаешь вопросом на вопрос?" — не твои ли это были слова?       — Я бы с удовольствием попробовал.       — Отвечать самому себе — это у тебя такой способ поддерживать хваленое самолюбие? — смятение совсем не портило его изящного лица, а сведённые брови оформлялись в эмоцию.       Растерянность.       — Боишься осуждения?       — Не отстаивай свои законы в чужой стране, американец, — тон становился грубее, теряя всякую расположенность к собеседнику.       — ...или, может быть, ответственность пугает?       — Заткни свой рот.       Злость.       Б и н г о .       — Терпеть меня не можешь, но и жизни без меня не представляешь.       Джонхан дрогнул и снёс фасад напускного протеста. Он прочистил горло и стушевался.       — Грубость парня красит, нет?       — Хочешь услышать моё мнение на этот счёт?       Он свихнётся, если Джонхан хоть на самую малость станет краше.       Джошуа, шагнув, прижался к телу Джонхана вплотную. Он переместил свои руки ему на плечи и провёл до кровати.       Притеснённый к постели сильной рукой, Джонхан покорно перевернулся на бок, хотя и нахмурился.       К цветам — к цветам нельзя подпускать пламя, нет-нет... иначе оно сожжёт их красоту дотла... Джошуа было боязно двигаться к Джонхану.       — Я обо всем позабочусь, — тихо пообещал он, медленно опустившись к его губам и тут же отпрянув. — Ты можешь обнять меня.       Руки Джонхан положил ему на лопатки, забравшись под одежду и пустив струёй холодный воздух. Он вздрогнул, когда Джошуа стал вылизывать его шею. Ноги рефлекторно сомкнулись у него за спиной.       — Шуа-я.       — Я не зайду слишком далеко.       — Шуа-я, пожалуйста.       Трогательный взгляд.       Любовный.       Незаметное покусывание губ и ненавязчивое давление пальцев на лопатки.       Распалённый и приласканный любимой рукой, Джонхан взывал к нежным чувствам где-то внутри. Его мягкий аромат кружил голову. «Целуй кожу цвета сиенской земли и никогда не отнимай губ от неё». Заповедь. Джошуа замычал, прикрыв глаза; припечатал след губами от ключиц до нижнего ребра.       — Я хочу снять их.       Джошуа коротко глянул вниз, в ту неглубокую пустоту, что оставалась ещё меж их тел, и щёки его окрасились красным.       Джонхан, разобравшись со своими джинсами, сел поверх Джошуа. Его рука вжалась в живот цвета золота и, скользнув под резинку джинсов, очутилась внутри. Там градус значительно возрастал. Джонхан прикрыл глаза и мягко залазал ладонью, точно бабочка тонкими ножками, по чужим бёдрам, упиваясь естественным мужским жаром. Джошуа хотелось позволить касаться себя внизу, долго и нерасторопно, но он перехватил потеплевшую руку Джонхана и потянул его на себя.       — Хан-и... я хочу поцеловать тебя.       Такова его искренность: глубинная, выжженная на сердце.       Их губы встретились через мгновение, и Джонхан почувствовал язык, оглаживающий его внутренность рта и скользящий глубже, будто пытавшийся выдрать стоны из глотки. Он отстранился первым и быстро задышал.       — Звучишь ты гораздо более нежным, — усмехнулся он и вытер мокрые губы о запястье.       — Правда?       Его прищур глаз и насмешливый голос, всё ещё мягкий, как колыбельная матери. Пари.       — Ты знаешь свои сильные стороны, — прошептал Джонхан глаза в глаза и сорвался на последнем слове, ощутив теплую ладонь на своём члене. Возбуждение горячим потоком хлынуло вниз.       Джошуа сжал головку, заставляя Джонхана задрожать и прислонить руку к губам. Он не мог высказать ни одного ругательства; ему просто было слишком хорошо. Джонхан бы усмехнулся, если бы мог, но одним действием ему выжали все мысли из головы.       Тем временем солнце почти спряталось за закроем, бросая последние полосы на их лица.       Цветкам ведь нужен солнечный свет?       Белые вспотевшие волосы, липнувшие ко лбу; глаза, отражавшие солнце, и руки, сжимавшие его плечи тонкими бледными пальцами. Неразборчивое мычание.       Всё великолепие мира было собрано в этом парне.       На его белом цветущем лице.       Он задрожал и уронил голову на плечо Джошуа, грудь его тяжело вздымалась, а рот был открыт в попытке глотнуть воздуха. Джошуа крепко прижал его к себе и лёг на спину, чувствуя чужое сердцебиение у себя на груди.       Джонхан был обнажён. На Джошуа была свободная рубашка и джинсы, но Джонхана это не волновало. Безмятежностью распирало внутренности и умертвляло дыхание.       Им было так удобно вдвоём, что они не хотели ничего менять.       Джонхан только сильнее обнял его поперёк талии и всадил аромат осенней пыли себе в лёгкие, как Джульетта — нож в сердце.       На правой ноге — две вертикальные параллели, на левой — две горизонтальные. Параллельные, которые никогда не пересекаются. Но так ли это, если они разделяют одно и то же пространство и являются одним веществом; множеством молекул, частицами и волнами — волнами в море, неделимыми от него, ибо волн не существует вне моря. Если они — стрелы, пронзившие кожу.       Джошуа кладет руки на его бёдра и проводит пальцами по грубой засохшей корке, касаясь тревожным трепетом. Лицо его опускается ему на живот, согревая тёплым прерывистым дыханием.       — Прости меня.       Джошуа.       — Ничего страшного.       Джонхан.       Какая разница, где спать, если под тобой будет завораживающий американец.       Что Сочи, что Сеул.       И эти американские горки дорог.