Янтарная книга. Том 2

      Бежать пришлось долго, хотя казалось, что потеряться тут и негде: все коридоры в этом крыле знакомы, изучены почти до каждого камня и оставлены, надеялось, что навсегда. Первая попавшаяся дверь после того, как гул в ушах стих, оказалась той, которую закрыть было в целом и невозможно. Тяжело вздохнув и тихо выругавшись, Дафси стукнул по декоративной ручке. Та сдачи дала моментально, пальцы заныли.       Гостиная, сквозная и бестолковая; в таких иногда можно было кого-то встретить, но ни с кем, кто в этом замке обитал, юноша никогда общаться не желал, если не считать Её Высочество и Кинчи. Так что такие комнаты становились не более чем дорогой на пути к библиотеке, столовой, саду и спальне, в которую всегда приходилось идти как на казнь. Но плаха его всё же настигла в ином месте, за что, наверное, следовало быть благодарным. Умирать в постели, может, и мечта идиота, но не когда тебе в ней отсекают голову.       Даже никакого шкафа, только книжные полки, диванчики в бархате, картины, запаянные окна без форточек и камин. Ни на трубочиста, ни на Санту Клауса Дафси похож не был, да и печная труба выглядела весьма и весьма узкой. На время бала свет почти во всём остальном замке погасили, и теперь из-за тяжёлых штор и призрачного тюля пробивалась настолько яркая луна, что хотелось ослепнуть. А ещё хотелось оглохнуть, испариться и оказаться дома, в постели, где в ногах что-то бурчит кот, обделённый своей чёрной товаркой, а Савен… Савен предупреждал. Конечно, всегда можно сказать, что могло быть хуже, и оно действительно могло и ой как, но легче от этого не становилось. Да и ещё не вечер. Уже ночь, слепящая и обычно дающая спрятаться. Не сегодня. — Доброй ночи, — послышалось из-за спины со стороны второй двери, ведущей в комнату. Господь всемилостивый, а вы-то тут откуда? Хотя нет, вопрос странный. А он сам-то тут откуда? Это было бы честнее. Развернуться или дальше побежать? Ему уже почти конец или удача ещё помнит о том, что он её потомок? Не самый любимый и, вероятно, после него у неё началась затяжная послеродовая депрессия на двадцать три с лишним года, но всё же.       Надо обернуться, надо честно стерпеть. Может, не узнает? Да нет, по голосу понятно, что узнали. Узнали и уже тихо похихикали в тишину, думая о том, что делать дальше. Стражу позвать? А зачем, если можно избавиться и без свидетелей? Кричать он не будет, он и так в проигрышной позиции. Надо было оставаться дома, надо было оставаться дома, надо было… — Доброй, — а что уже теперь? Доброй так доброй. Правда, кому как.

***

      Не узнал? Или притворяется? Или правда совсем сошёл с ума, как и предупреждала Айкса? Дафси не слушал, что говорит ему Расхо, хотя очень пытался. Что-то про то, что искренне рад, что Риа принимают решение в мире вне Божьих Островов обосноваться именно в его стране, что желает Савену всего наилучшего и в первую очередь счастья, а любовь это всегда счастье. Дафси был сосредоточен на том, чтобы понять, как ему быть, когда Его Величество начнёт спрашивать. Он не сможет ответить, не сможет ничего сказать. Наверное, Риа имеют право быть слегка фриковатыми, но только если они молчали с самого начала и не представлялись громко и чётко. Не своим голосом, и об этом знать больше никому было не обязательно. Особенно Расхо.       Куда сбежал Виври и как его за это бить следовало решать чуть позже. Когда его руку наконец-то отпустят и дадут под любым предлогом отойти обратно к Савену. Он что, ещё не заметил, что здесь происходит? Или боится привлечь излишнее внимание? Это плата за какие-то грехи? За то, что на Селену глаза закатывал? Он не перестанет, но можно было и сжалиться. В конце концов он здесь в том числе из-за неё. — Давно вы в городе? — Расхо, кажется, вздёрнул брови, но из-под маски этого было не видно. Ну вот и надо что-то ответить. Дафси неопределённо мотнул головой и рукой показал жест, обычно означающий «ну такое». Такой ответ ожидаемо Его Величество не устроил, но он промолчал. В первый раз. — Я прошу прощения, если я слишком настойчив, но ваш жених почти не рассказывает о себе, а для страны это может… закончиться неожиданными последствиями, когда самая большая в ней сила не изучена. Надеялся, может, вы можете что-то рассказать. Ничего личного, обещаю, только стратегические вопросы.       Не узнал, но всё равно не отстанет. Хочет знать то, что его не касается, хотя короля касается всё. Мысли, шёпот, призраки, молчание и ложь. А особенно его касается то, что касалось когда-то раньше своими пальцами, а потом убежало, даже не обернувшись, подхватив пару вещичек и отрубленную голову. Такие побеги здесь не прощаются, и это было известно с самого начала. Надо было меньше раньше бегать, на войну и прочие злоключения. Может, тогда бы сейчас и отпустили.       У скрипки, кажется, порвалась струна. Инструмент в руках музыканта, сидевшего с остальным оркестром в углу, нагло сфальшивил и заскрипел мерзко, заставив поморщиться ближайших стоящих людей и обернуться на источник звука. Струна не порвалась, смычок соскользнул из-за руки, лёгшей скрипачу на плечо и сильно надавившей, впечатавшей музыканта в табуретку, на которой он сидел. — А давайте-ка мы, — рука сжалась ещё сильнее, даже дирижёр скривился от взгляда на лицо своего подчинённого, — господа. К танцам перейдём. Очень уж мне хочется.       Айкса разжала хватку и из-под алой маски воззрилась на оркестр. Зашелестели страницы нот, дирижёр нервно кивнул и с явным облегчением вздохнул, когда Её Высочество вернулась обратно в зал. Гости засуетились, Дафси, ещё никогда не бывший настолько благодарным принцессе, дёрнул руку, но та не поддалась. Держал, ещё крепче, чем прежде. Держал и скалился. — Позволите украсть у вас первую половину танца? — ты и так уже нервов покрал больше, чем мог, украл кусок дивной молодости и даже, сволочь, голову себе оставил, а теперь ещё и танец? Но что он может сказать? Ничего, ведь открыть рот сейчас опасней, чем станцевать. А потом бежать, желательно прямо из зала сразу до дома, закрыться в нём и в город больше не выходить, пока в этой стране вместо красных флагов на главной площади снова не поднимутся чёрные ровно на месяц, а потом… никто не знает, что будет потом.       Музыка затихла лишь затем, чтобы снова начать играть. Та самая, какую Дафси уже устал слушать из динамиков три, а то и больше дней в неделю. Живая она звучала приятнее, вот только он живым себя уже не очень чувствовал. Расхо не стал спрашивать, кто какую партию исполнит. Он взял себе ту, на которой чувствовал себя уверенней, и этого стоило ожидать, но как в таких обстоятельствах вообще можно было ожидать хоть чего-то? Если сейчас в другом конце зала что-то взорвётся, это будет более предсказуемо, чем любой взгляд, смешок и жест Его Величества.       Дафси не успел вдохнуть перед тем, как его потянули на себя и стали делать первые шаги: резкие, рваные, на танец похожие лишь отдалённо. Галантностью и учтивостью здесь больше и не пахло, зато местью несло во все стороны. За то, что ничего не рассказал про Савена? Проигнорировал беседу с ним? За такое презрительно смотрят, а не пытаются вывихнуть плечо на первом пируэте. Он что-то знает, что-то знает, и эта мысль скрипела по черепной коробке хлеще соскочившего смычка. Или он всегда так танцует. Но это вряд ли.       Дафси очень плохо помнил свою свадьбу, потому что перед ней влил в себя, по своим скромным ощущениям, пару литров любовного зелья, и был этому очень рад. Переборщил, зато не сбежал прямо посреди церемонии. Танцевать он там точно не танцевал, да и сидел как дурак, улыбался и хихикал с каждой мелочи под очень осуждающий взгляд Айксы. Кажется, Расхо там обязали позвать сестру на танец, раз жених был не слишком в кондиции как минимум по причине отказавшей руки, и ей конечности не поотрывали, по крайней мере на утро все были на месте, а сейчас Расхо, должно быть, стремился вернуть всё как было. В смысле, чтобы правая рука Дафси снова перестала двигаться.       В какой-то момент юноша закусил губу, чтобы не взвыть. Он знал, за столько месяцев тренировок, что здесь есть неудобные моменты, но они точно никогда не были настолько болезненными. Ему мстили за все отказы, за все истерики, оскорбления и неверные решения. Может, и правильно делали, уж лучше пускай сейчас и так, чем потом и опять на плахе.       Каждый жест, каждый шаг, всё как учил, но искажённо, словно в комнате смеха. Вот только уже было не смешно. Этот калейдоскоп красного перед лицом, его вертят из стороны в сторону по лаковому полу как тряпичную куклу и этот танец, который, мать его, никогда не закончится. У куклы может, руки правда гнутся как вздумается хозяину, но его суставы себе такой вольности позволить не могли. Когда это кончится, когда это кончится, когда… — Очень мило с вашей стороны, что вы взяли на себя роль приятного собеседника и решили развлечь моего спутника, но спешу вам сообщить. Когда люди морщатся, закусывают губы и стискивают зубы — они с вами не флиртуют. Обычно это значит, что им больно.       Музыка стихла, или это так сильно запищало у Дафси в ушах, что больше он ничего не услышал, кроме голоса. Знакомого и приятного; того, что заберёт его отсюда домой или хотя бы пока просто в другую часть зала.       Руку отпустили, неохотно, почти ощутимо с досадой. Юношу подхватили под локоть и отвели на несколько шагов в сторону. Страх и боль оставались за спиной, смотря между острых лопаток, из которых словно прорезались крылья, уносившие прочь. Прости, но это был наш последний танец. Такой же, как и все прошлые, после которого одному на ногах не устоять. Теперь я танцую с другим, а ты танцуешь один. Могло ли всё быть иначе? Мы этого уже никогда не узнаем. — Больно? — Савен осторожно перехватил руку Дафси и дотронулся до того места, где до сих пор саднило. — Нормально, — шепнул юноша, ловя на себе сотни взглядов, но опасаясь лишь одного у себя за спиной. — Что с голосом? — встревожено, Савен оглянулся в поисках, должно быть, Виври, но того, ожидаемо, не нашёл. — Не знаю, — Дафси поджал губы, ответа знать и не желая. Просто всё как всегда пошло не так, как планировали. — Плевать, забираем свёрток и уходим. — Боюсь, далеко нас сейчас не отпустят, — Савен остановился, глядя на двери в зал. Закрыты и не откроются, пока не кончатся танцы. Может, они и могли помочь вырваться из цепких пальцев Расхо, да и то не сразу, но выбраться из замка… конечно, всегда можно выпрыгнуть в окно, притвориться умирающим и прочее, прочее, прочее. Если бы на них уже не смотрели с таким подозрением, что становилось дурно. — Доиграют музыканты и тогда уже улизнём.       Улизнут чтобы что? Сбежать, в который раз сбежать. Наверное, это единственное правильное решение. До этого правильным решением было только не приходить, но они уже тут, они учили этот блядский танец почти всю осень. И Расхо, наверное, остался впечатлён талантом станцевать вторую сторону танца в заданных условиях и даже ни разу не упасть. Что ж, он старался. Только учил не для этого. А тот, для кого учил, стоит так растеряно, ему сейчас не до танцев. Но они всё ещё здесь и им пока никуда не деться. — Пожалуйста, если у тебя украли первую половину танца, это не значит, что я не отдам тебе вторую, — Дафси сжал чужую руку, заставляя устремить бегающий взгляд на него, а не на людей вокруг, попытки отступления и остальные вещи, которые, разумеется, были важны. В ситуации, когда можно сделать хоть что-то. — Мне так будет спокойней. — Ладно, — не слишком уверенно протянул Савен, последний раз кидая взгляд на кого-то, кроме Дафси. На музыкантов, которые вот-вот должны были начать снова играть, чтобы люди завершили свои интимные беседы, дорассказали презабавнейшие истории, пока не начала окончательно кружиться голова, или не опозорились, как кажется, на всю жизнь, а на деле не дольше чем на несколько секунд. — Но я не хочу, чтобы тебе стало плохо.       Вместо ответа Дафси прижался ближе, как при танце принято не было, но как очень хотелось. Послушать, как у Савена стучит сердце и всё ему своим ритмом рассказывает. Как Савен уже столько раз пожалел, что поддался и согласился. Как Савен переживает, но не теряет лица, потому что он взрослый человек и у него есть репутация. Как он готов на эту репутацию плюнуть, если ещё хоть что-то пойдёт не так. Как он рад, что не стал всецело верить силам лжи и надел на Дафси этот удушающий платок, скрывая его шрамы.       Земля поплыла из-под ног, с каждым стуком каблука отдаваясь всё более и более гулко, а стены вокруг смазались и смазывались всё сильнее после каждого шага. Это было по-другому, не как несколько минут назад. Все те мысли, что успели собраться в голове за то время, как Дафси крутило по полу из стороны в сторону лишь с целью выместить своё раздражение, улетучились, и нельзя было сказать, что стало спокойно. Нет. Но стало лучше. И пока что хотя бы так. — Взял вторую сторону, чтобы точно споткнуться? — Дафси слабо улыбнулся, наконец сообразив, что танцевать ему легче ещё и по той причине, что в этот раз ему отдали более лёгкую часть танца. — Ну, ты её уже станцевал, нечестно было бы заставлять тебя так вертеться ещё раз, — и в этом смешке угадалось что-то такое, что заставило Дафси почти рассмеяться во весь голос, чудом сдержавшись. — Ревнуешь? — неверяще уточнил он, всё же фыркая в сторону и отводя на миг взгляд. — Немного, — совершенно искренне признался на это Савен. — Но я сам виноват, что нафантазировал того, чего не случилось. — А ты хотел, чтобы мы стояли в центре зала и все на нас завистливо смотрели, а мы такие танцуем, ни на кого не смотрим, и вокруг нас что-то сверкает, лепестки роз с неба падают, а в конце мы у всех на глазах целуемся, а Расхо от ярости подпаливает сам себе костюм? — Дафси сам чуть не споткнулся, на секунду представляя всё это и прикусывая себе язык, чтобы не захихикать. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — Савен кивнул и лукаво глянул в сторону, ничего там не видя. — Только я хотел бы, чтобы он не костюм подпалил, а самого себя дотла, но это, наверное, слишком жестоко. — Не могу не согласиться. Было бы неплохо, если бы хоть кто-то в наших отношениях не пылал жаждой к убийствам. Не спорю, таблетки правда помогают, но эта война сидит у меня в печёнках, если не где-то ещё глубже, — музыка направлялась к своему закономерному концу, но слова не заканчивались. Может, хотелось говорить, чтобы стало спокойнее или чтобы высказать всё то, на что до этого, казалось, не было времени или повода, но теперь есть и хотелось верить, что музыканты забудут остановиться и станут играть ещё раз и ещё раз, пока тревога не схлынет окончательно и все заботы не уйдут восвояси. — …Я ему тоже нервишек подпортил знатно. Не было бы меня, он бы ещё точно был в себе. Я вообще привнёс в этот мир, по ощущениям, только хаос. — Мне этого хаоса очень здесь не хватало, — Савен сделал последний шаг и замер. Боги снова не услышали их мольбы, если слышали хоть когда-то, и музыканты вспомнили, что им, вообще-то, платят, а дома их ждут если не родственники, то как минимум кровать, так что музыка стихла. — Не упали, не споткнулись, почти не опозорились. Успех, — довольный столь малым Дафси вздохнул и сделал шаг назад. Стало лучше, но вместе с этим вернулось желание найти Виври и стукнуть его чем-нибудь летальным. Жаль, на богов такие вещи работают нечасто. — Не зря старались. — Как посмотреть, — Савен посерьёзнел, заставляя инстинктивно напрячься. — Ваше Величество, надеюсь, мастер-класс был достаточным, чтобы вы поняли, как не выворачивать партнёрам по танцам руки? — Нахальство твоё, мой дорогой друг, настолько же восхитительно, насколько и твоя честность, — справа мелькнуло красное пятно, и Дафси даже не стал на него поворачиваться; наоборот, сделал шаг за Савена, понимая, что лучше он позорно спрячется, но хотя бы останется в себе. Если он, конечно, всё ещё там. Мысленно он совершенно искренне и сломя голову бежит домой, моля прощения у всех богов, с которыми так или иначе связан, за то, что родился таким дураком. Но они его не слушают. Как и сейчас. — И терпеть тебя становится порой выше моих сил, но у тебя отлично получается разбавлять своё присутствие личностями, которых ты приводишь с собой. В твоих интересах научиться сдавать их в аренду, а не только брать.       Дафси услышал то, что не хотел слышать, и понял то, что не хотел понимать, но это случилось. Ему кажется. Не кажется. Кажется. Нет. Сдавать, а не только брать. Верни назад то, что забрал, тогда поговорим. Я же знаю, что оно у тебя, я слышу, как оно дышит, как у него замирает сердце и как холодная волна прошибает насквозь, замораживая на месте. Я вижу. Его. Или нет. — Ваш срок аренды давно истёк, Вы плохо читали мелкий шрифт, — таким голос Савена Дафси приходилось слышать редко, но ситуации он соответствовал полностью. Жаль, на Расхо он не имел никакого влияния. На него вообще больше ничего не имело влияние. И, пожалуй, в этом и выражалось то, что Айкса окрестила «безумием», но это было не оно. Это было что-то намного более сложное, пугающее и неподвластное. А когда он был другим? Вот ты и ответил на свой вопрос, когда же он сошёл с ума. — Арендовать то, что принадлежит самому себе, вы не в состоянии. — Полагаю, продлить сроки в моих силах, если я захочу, а я захочу. А тебе, мой друг, я, так и быть, дам время на то, чтобы с этим смириться.       Размениваться, как вещь, цену которой сам не знаешь, Дафси не имел ни малейшего желания, но в том и была проблема, что его никто не спрашивал. Когда дело касалось его самого, его вообще спрашивали редко, и это уже почти перестало раздражать, но лучше бы раздражало, чем безмерно пугало, как сейчас. Нет, он не пойдёт, он не хочет, он не окажется. В прошлый раз он тоже не хотел. — Ваше Высочество, — Савен набрал воздуха в грудь, чтобы сказать что-то длинное, умное и ироничное. — Величество, — Расхо не сдержался и сам закусил губу, потому что он не должен поправлять, как будто что-то этим доказывает. Он должен отлучать от двора каждого, кто говорит или хотя бы думает неверно. Больше он не будет. Никогда. — Да мне похуй, — Дафси поймал взгляд Айксы, замершей неподалёку, и они молча переглянулись, пытаясь выстроит немой диалог: «— Он правда это сказал?! — Кажется, да. — И это сказал Савен?! — Кажется, да. — И что теперь будет?! — Почему ты спрашиваешь об этом меня?!». — Защищайтесь, если это в ваших интересах. — Что? — один из наиглупейших вопросов, и именно он не дал Расхо самого главного. Времени увернуться.       Этому банкетному стулу, вероятно, предназначалась другая судьба. Его вообще не должно было здесь сегодня стоять, его забрали из дворцовой столовой как единственного, которого не хватало у столов на балу, чтобы все уставшие могли хоть ненадолго опуститься. На нём должны были сидеть замаянные танцами кокетливые дамы, стоять бойкие поэты и, в конце концов, на него должно было пролиться шампанское. Этому стулу предназначалась другая судьба. Никак не ближайшее и весьма интимное, прорывающее все мыслимые личные границы знакомство с чужими лицом и хребтом, не разлетевшиеся в стороны ножки и треснувшая спинка. Не жар огня, хлынувший по нему, как только дерево коснулось оголённой кожи и бархатного костюма. Но ему досталось, что досталось, и именно он стал отображением ревности, ярости и накопившихся за долгие годы претензий, а также причиной, почему завизжали впечатлительные, стоявшие неподалёку женщины, почему принцесса прикрыла растянутый в широкой улыбке рот, пытаясь изобразить неподдельный ужас, и почему убегающий вглубь замка через распахнувшиеся двери после однозначного взгляда в его сторону юноша в серой маске следующие несколько минут думал только об одном:       «Господь всемилостивый, да если мы выберемся отсюда живыми, я обязательно рано или поздно выйду за него замуж».

***

      Через пару поворотов Дафси понял, что своё знание замка он слишком переоценил, и где он сейчас находится он представлял не слишком. Воззвать к духам? Кажется, они заняты тем представлением, которое он оставил позади себя, по крайней мере на его тихий шёпот никто не откликнулся. Выйти на улицу и оттуда попытаться понять, куда идти? План так себе, но и он кажется гениальным, когда в другом конце коридора начинает что-то шуршать, так что лучше завернуть на лестницу и выскочить в первую попавшуюся служебную дверь. Снег хрустнул под ногой, заставив вздрогнуть. Он пройдёт через сад до знакомых аллей и там уже завернёт всё в такую же неприметную дверь. Научился их вылавливать краем глаза, когда практически бегал по замку от Расхо, за что сейчас был сам себе благодарен. Оставалось идти и надеяться, что Савен со всем справится и останется после этого жив. Казнят ли Риа за то, что они покушаются на жизнь королевских особ? О, он это проверил на себе, пускай на деле и не имел к этому никакого отношения. Да, казнят. Правда, когда не знают, что это Риа, и сам Риа этого не знает в том числе. Но глупо было в целом рассчитывать на то, что какой-то случайный человек попадает после смерти в параллельный мир и никем при этом не оказывается. Надо быть либо гением, либо подтягиваться «по знакомству», чтобы был шанс тут оказаться. Или бояться смерти, или искать её, или не верить в то, что смерть существует. Кажется, за что-то такое боги сюда и пускают.       Инри отсюда было не слишком хорошо видно, но перепутать её с кем-то казалось практически невозможным. Холодно ли ей было стоять в одном платье и осенних ботинках, сказать было сложно, но не было похоже, чтобы она вообще на это обращала хоть какое-то внимание. Дафси сделал шаг вперёд, но моментально подался назад обратно за ель, услышав характерные шаги по снегу, хрустящие и глухие. — Сигарету дай, — протянула Инри, взглядом скользя по подошедшему человеку, вставшего за веткой, так что разглядеть его оказалось невозможно даже под светом фонаря. Придётся стоять тут, мёрзнуть и ждать, пока разговор не будет окончен. Может, не такое и плохое укрытие. — Ты меня слышишь?       Сигарета оказалась у Инри между пальцев, уже зажжённая и тлевшая улетающей в чёрные небеса тонкой серой струйкой. Девушка глубоко вдохнула и закашлялась, выпуская облако дыма вперемешку с паром из своего рта. Инри поджала губы и отвела взгляд в сторону, рукой нащупывая на платье единственный крохотный карман, без которых она будто и жить не могла. — Она сказала тебе «спасибо» или типа того, — она пожала плечами, протягивая в чужую руку крохотную плотную бумажку, даже ни разу не сложенную. — Мама. Она много рассказала. И теперь меня это, — ещё один вдох, — тревожит. Ты когда-нибудь её видел? — Инри нервно оглянулась, но навыков в поиске людей, которые могли бы подслушивать и подглядывать, у неё, очевидно, не было, иначе бы она замолчала, даже если бы поняла, что за елью замер её хороший друг. — Розу-Марию? — Никогда, — судя по голосу, вторым человеком оказался отец Инри. Теперь хотя бы стало ясно её выражение лица при взгляде на собеседника. — Много ты знаешь? — Инри опёрлась о фонарный столб и прикрыла глаза. — Столько, сколько твоя мать позволила узнать, а много это или мало, мне неизвестно, — несколько громких шагов по снегу, и Дафси наконец разглядел лицо бывшего директора Академии Най. Он постарел с последнего раза, когда юноша его видел, и это было очень заметно, хотя времени прошло не так много, особенно для его высокого статуса. — Я думала, — девушка тяжело вздохнула и выкинула лишь начатую сигарету в снег, — что ты правда меня не любишь. И что она меня не любит, а вы просто два пиздабола, — она нервно хихикнула и зажмурилась на миг, отгоняя что-то внутри головы от мыслей и языка. — За тобой тоже есть страшная история, от которой волосы дыбом встают на каждом предложении, а после пить хочется неделю не просыхая? — Вряд ли, — мужчина печально усмехнулся, — её истории не переплюнуть даже богам. Правда, я до сих пор не знаю, где она сказала правду, а где наврала. — Такое не выдумать нарочно, разве что в белой горячке, но, может, она в ней и ходит всю жизнь, сколько ей там? Пятьсот миллионов лет экзистенциального кризиса? Что-то около того, — Инри оглянулась на ледяную траву, на которую легла сигарета, явно жалея о своём недавнем действии. — Она сказала забрать у тебя письма.       Молча ей протянули тонкую пачку листов, связанных между собой, гревшихся до этого за поясом. Ногтем Инри подцепила край одного из них и совершенно неаккуратно открыла, не беспокоясь о сохранности пожелтевшей от времени бумаги конверта. Подняла исписанный лист под свет фонаря и сощурилась, вчитываясь. — Ты что, даже не читал? — Инри покосилась на отца, тот помотал головой. — Неинтересно? — Не имею права, — бывший директор сам потянулся в карман фрака за сигаретой, но не нащупал там ничего. — А я прочитала всё, весь её сундук, все письма с полок в старых шкафах, из подпола и из-под кровати, — она то ли хвасталась, то ли жаловалась. — Несколько нашла закладками в книгах, а одно щель в оконной раме закрывало в её спальне. Разложила по датам и читала две недели, а она мне сказала, что это такие мелочи, и что в её родном доме таких осталось в пятьсот раз больше, но она туда за ними не поедет и меня не пустит, потому что там наверняка не осталось уже ничего, но она даже не хочет проверить. И что, ты никогда не спрашивал, что в них? — Тебя это расстраивает? — мужчина повернулся на дочь, та глубоко вдохнула, но выдохнула не сразу. Глянула на развёрнутое письмо в дрожащей от холода руке и зашептала, читая и сбиваясь. Дафси прислушался. — «Сегодня умерла часть моего сердца, её казнили на главной площади этого проклятого всеми богами и людьми города. Она молчала, смотрела ему в глаза и только в конце сказала ему «позаботьтесь о моей семье». Но он не позаботится, он всех изведёт. Но мне уже всё равно, после меня останутся только эти письма и ребёнок, умерший раньше, чем задумал родиться. После меня, как и после тебя, будет только память, но проживёт она, к счастью, недолго. Знаешь, я бы назвала в честь тебя дочь, если бы у меня была дочь. Но…» — Инри всхлипнула и сбилась, складывая письмо и судорожно запихивая его в порванный конверт. — Как можно не хотеть такое прочитать? — Твоя мать всегда молилась богам, в которых не верила, и именно поэтому они верили в неё. Я не имею права читать слова такой женщины, адресованные не мне. — Ты просто боишься, что она напишет там, что никогда тебя не любила, — Инри рвано вдохнула и так же выдохнула, стискивая зубы. — Она ни разу этого не писала. Впрочем, не писала и обратного. — Письмо помялось, истрепалось, но в трясущихся замёрзших пальцах было самым ценным, что в них когда-либо лежало. — «…но её забрала у меня жизнь. И тебя. И их всех. Только меня всё ещё мучает, а я ведь просто. Человек». И никакой бог тебе не поможет, когда ты человек. Если ты мразь какая подколодная или собака подбитая, так это конечно, сто раз, стать лучше, стать добрее, истину узреть, вот эта вся херня. А человек ты если. Так ты для богов и мать, и отец, и дитя, и дар, и проклятье. И ничем они тебе не помогут, им бы кто, дуракам, помог. — Ты правда очень много прочитала, — хрусткие шаги по снегу вынудили Дафси податься дальше в тень, и только когда бывший директор Академии ушёл, юноша осторожно вдохнул. — Только ничего не поняла, — шепнула себе под нос Инри и удалилась в другую сторону. Туда, где в скором времени её ждал тупик, но главное было уйти в другую сторону. А остальное уже неважно.       Шаги стихли через минуту, и можно было идти дальше. Вот, кажется, знакомое крыло. Да, точно, он здесь ходил из своего кабинета на кухню, чтобы не приходить в столовую и не угадывать из пяти вилок ту, которая подходит ему по блюду, статусу, цвету и форме. На кухне не спрашивали, на кухне под тихий смех поварят можно было схватить что-то горячее рукой, выронить, поматериться, поднять с пола, потому что пять секунд ещё не прошло, отряхнуть и съесть. Сейчас уже, если честно, тоже хотелось есть, но времени на это не было, да и заворачивать в таком виде на кухню было странно. Вот коридор первого этажа, тёмный и от этого кажущийся узким и бесконечным. Не пропустить лестницу, не пропустить лестницу, не пропустить… пропустить, пропустить!       Дафси замер перед поворотом, заслышав тихие шаги по ступеням. И не очень тихий и, к сожалению, знакомый голос. Конечно, как будто он мог рассчитывать на то, что все отвлекутся на вероятную поножовщину в бальном зале и никто не обратит на него внимания. Да в этом замке у половины народа задача — обращать на него внимание. А господин главный советник тут только поэтому, по ощущениям, ещё и работает. Может, ему премию выписывают каждый раз, как у Дафси какая-то конечность функционировать перестаёт? Хотелось бы верить, что нет. Как минимум сейчас ему ещё нужны целые ноги. Чтобы убежать, теряясь среди поворотов, лестниц и собственного стука сердца, громче любых голосов.

***

— Доброй ночи. — Доброй, — доброй так доброй, но он отвлёкся. Бежать смысла нет, но и оставаться смертельно опасно, хотя, смерть для него уже скорее старая товарка, чем нечто страшное и единожды смотрящее в твою сторону в самом конце. — Надушился как блядина, несёт на всю комнату, — тихий кашель сзади, демонстрирующий, насколько неподходящий одеколон был выбран несколькими часами раньше, и на плечо положили крепкую руку. Ну всё. — Сел и замер.       Не повезло, что рука снова работает, хотя, наверное, так говорить нельзя, но потянули так больно, что темнота перед глазами встала на несколько секунд непроглядная. Головой Дафси стукнулся о спинку дивана, и от боли не спас даже пресловутый бархат обивки. Закусив губу и последний раз звучно вдохнув, юноша стиснул пальцы и затих, потому что дверь снова распахнулась. — Что… Вы издеваетесь? — забрезжил свет, совсем рядом и недолго, что-то щёлкнуло и запахло табачным дымом. — Ирэм, вы… — Иногда курю, — Ирэм кивнула и снова затянулась. — В надежде, что вы, господин советник, меня, истинную интеллигентную даму за данным занятием не застанете, но увы и ах, леди из меня никудышная. Но я открою окошко, если вам неприятно. — Женщина небрежно махнула рукой. — Не открывается. Простите, но теперь, кажется, здесь моя курилка. Будете? Не беломор, но достойно. — Дура вы старая, — и с практически ощутимым скрежетом зубов дверь захлопнулась, едва не слетев с петель. — Не будет, — подытожила Ирэм, убирая сигарету обратно в пачку. — Спасибо, что на «вы». Вы. Выметайся, блять, отсюда!       Пинок по рёбрам был знаком до последнего угла ботинка, можно было, пожалуй, разрыдаться от ностальгии, но от боли почему-то хотелось больше. — Спасибо, до свидания, — проскулил Дафси, поднимаясь на ноги и вылетая в коридор, в надежде, что вылетел он в другую сторону от искренне заинтересованных в нём людей. — Мне такие свидания не по душе, — ответила на это женщина, снова вдыхая дым и всё больше заполняя комнату призрачной дымкой. Она каждый год пытается бросить курить. Да, видно, не судьба.