ни слова.

— Разве животные умеют разговаривать? — Сайно накручивает поводок на кулак и резко дергает его на себя. Так, что ошейник впивается в шею, секундно перекрывая доступ кислорода. Стыд, заполонивший все тело ранее и концентрирующийся теперь внизу живота плотной склизкой массой, никак не проявляется внешне. Тигнари не тушуется, смотрит прямо в лицо напротив, раболепно поджимает губы. Немо отвечает, качая головой из стороны в сторону: конечно, животные не умеют разговаривать, он больше не будет — сегодня ночью. — Уже лучше, — довольно рокочет Сайно, ослабляя хватку. Короткие ногти скребут по горлу, цепляют кадык, оставляют за собой наливающиеся красным полосы. Каждый раз — видеть Сайно таким, безоговорочно склоняться перед его властью, вверять ему себя без остатка, физически и метафорически лишаться воздуха в легких — будто впервые, бьет наотмашь оглушающей эйфорией. До искреннего желания прикусить саркастичную колкость на кончике языка. До зуда под кожей в ожидании продолжения. До превращающихся в желе костей, прочность которых удерживается лишь на честном слове — на обещании, данном в начале вечера, и строгом приказе сидеть смирно. — Подготовь себя сам, — небрежно роняет Сайно, отбрасывая поводок в сторону и опираясь ладонями позади себя. — Основательно. Он запрокидывает голову, чертит скучающим взглядом потолок, притопывает ногой по полу. Тигнари фокусируется на открытой шее, ритмично вздымающейся артерии. Для хищника — это прямое приглашение вгрызться в глотку, заявить права, присвоить. Но сегодня распределение ролей другое. Сайно смотрит из-под ресниц, пронзительно недовольно цыкает: — Я неясно выразился? Тигнари опять мотает головой, не издает и звука. Спешно подхватывает флакон смазки и, не рассчитав из-за трясущихся рук, выплескивает на пальцы с четверть содержимого. Полупрозрачная жидкость капает с ладони на пол, жирно поблескивая в приглушенном свете ламп, еще стекает по правому бедру, холодя кожу — на контрасте жар в теле ощущается ярче, словно внутри полыхает сотня-другая ритуальных костров, выжигающих землю под собой на десятки сантиметров вглубь. Тигнари заводит руку за спину, гладко скользит подушечками вниз по копчику, продолжает неотрывно смотреть Сайно в лицо. Нет ничего непривычного в том, чтобы растягивать себя у него на глазах — далеко не в новинку стоять на коленях, прогнувшись в пояснице и оттопырив задницу, пока пальцы осторожно проминают мышцы, давят на них, постепенно ослабляют сопротивление и проходят внутрь фаланга за фалангой. По-другому же… — Повернись ко мне задницей, — указ звучит ледяным тоном, от чего тело прошибает озноб, а конечности колет, словно морозными иглами. …достаточно странно. Смущающе. Хотя казалось бы, чего там Сайно не видел. Тигнари придерживает равновесие, касаясь пола влажными от смазки и выступившего пота ладонями, неуклюже разворачивается и пригибается грудью ниже, сохраняя упор на предплечье — так вид интереснее. Поводок повторяет движения, укладывается замершей змеей на темной паркетной доске — одно неосторожное действие, и она набросится снова, стянет кольцо на шее до белесых искр перед глазами. Тигнари оборачивается через плечо, проверяет, все ли в порядке. Мерцающий огонек в глубине потемневших радужек Сайно и легкий подгоняющий шлепок по ягодице — самый красноречивый ответ, пусть слова и остаются невысказанными, замершими на кромке узких губ. — Умница, — снисходительно комментирует тот и клонит голову набок, подбирая лучший угол обзора. Заправленная за ухо челка выбивается, мажет по лицу, прядью цепляется за острый треугольник носа. Хочется откинуть ее в сторону — щекотно, наверное. Тигнари вопреки желанию отворачивается и утыкается лбом в запястье. На внутренней стороне век кислотными пятнами растекаются бессистемные узоры, будто бензиновая пленка играет бликами на поверхности воды под солнечными лучами. Их яркость нарастает с количеством пальцем, свободно проникающих внутрь — один, два, три. Обычно этого достаточно, но сегодня, очевидно, особенный день, потому что Сайно говорит: — Еще. Я же просил быть основательным. В груди зарождается протестующий рык. Его давят на подходе к глотке, натягивая поводок и пережимая горло, из-за чего в воздух срывается лишь жалобный хрип. Тигнари спешно проталкивает четвертый палец, старательно избегая касаний к простате — если честно, он уже готов кончить, вот так, распластавшись грудью на полу, будучи придавленным горячим цепким вниманием, ощущающимся затылком, спиной, задницей, каждой клеточкой тела. Но ему нельзя, не позволено. — Кажется, за прошедшие с прошлого раза месяцы кто-то разучился слушать и, главное, слышать, — размышляет вслух Сайно. В замутненном похотью сознании звучит усмешка. Разумеется, со временем что-то забывается. Невозможно полностью растерять навык, но после простоя требуется наработать его качество. С их последней сессии прошло слишком много месяцев, чтобы исполнять все идеально — без единого лишнего вздоха. Виноват в этом только Сайно, точнее, его трудоголизм, граничащий с одержимостью и выжимающий из него последние соки. У них и обычного секса в этот период не было, единственное, на что хватало Сайно — уныло поковыряться вилкой в тарелке с ужином, завалиться спать, так и не сменив одежду на домашнюю, проснуться по будильнику в пять утра и опять отправиться в участок. Изо дня в день одно и то же. В какой-то момент Тигнари даже стало казаться, что живет он один. Левую ступню прошивает адской болью — Сайно с силой наступает на прижатые к полу пальцы, едва не выворачивая наизнанку плюсно-фаланговые суставы. Тигнари закусывает щеки изнутри и плотно сжимает челюсть, борясь с рвущимся наружу визгом — он отвлекся и заслужил. — Тебе ведь тоже хочется поскорее закончить, так почему медлишь? — ровно спрашивает Сайно. Тигнари глубоко вдыхает, силясь расслабиться, и резко толкается четырьмя пальцами до самых костяшек. Мышцы саднит, таки задетая простата отзывается вспышкой удовольствия, раскатисто, как гром, пронесшейся по всем завихрениям нервных окончаний. Стон вспарывает тишину комнаты, высокими нотами отскакивает от стен и улетает вглубь квартиры. — Вот так, — удовлетворенно шепчет Сайно, вздергивая Тигнари за подмышки и усаживая себе на колени. Из-за мутной пелены перед глазами передвижения в пространстве ощущаются смазанно, непонятно, что происходит, зачем и почему. Тигнари фиксирует лишь обрывки информации. Случайное холодное касание пальцев к низу живота, металлическое бряцание сбоку, давление мягкой кожи на основании члена, щелчок ногтей по уздечке, звучащий будто со стороны собственный сбитый стон. По кусочкам воспроизводится полная картина — Сайно надевает на него кольцо с оттягивателем. Наверняка в качестве предупредительной меры, чтобы все не закончилось раньше времени, потому что да, такое может произойти, если судить по текущему состоянию — потерянности и безвольности. Тигнари слабо хнычет Сайно в шею, когда тот заводит его руки за спину и обматывает, сцепляя, запястья хлопковой веревкой. По положению тела угадывается, что используется самый простой узел, без изысков, исключительно чтобы зафиксировать положение. Мышцы плеч в неестественном положении поднывают, концы веревки щекотно метут по ягодицам. Тигнари ерзает в поисках удобной позы и заваливается Сайно на грудь, на что тот лишь хмыкает: — Похоже, ты от многого отвык. Будь Тигнари в более трезвом состоянии, обязательно бы вернул колкость, но сейчас выходит лишь невнятное мычание. Боги, кто же знал, что длительное воздержание может так мощно откликаться, стоит делу зайти в горизонтальную плоскость. Хотя, вероятно, тут в первую очередь сказывается то, как это самое дело ведется. Как Сайно цепляет Тигнари за подбородок и наказывает не закрывать глаза, смотреть внимательно. Как он поначалу жестко дергает вверх-вниз рукой, обхватившей его член, а потом резко убирает ее. Как оставляет без стимуляции вариться в котле возбуждения, которому нет выхода. Как самыми подушечками дразняще оглаживает наверняка припухший вход и, кажется, даже не собирается давать что-то большее. Это настоящая пытка. Болезненная, но ровно настолько, чтобы в то же время быть распаляющей еще сильнее. Кожа пылает настолько, что спутанный разум выкидывает на поверхность глупую мысль, не загорится ли от контакта с ней одежда Сайно, а после и вся комната. Тигнари даже слышит слабые потрескивания в воздухе, будто что-то прогревается и заходится пламенем. Остатки рационального мышления все же помечают, что это, наверное, фитили свечей на прикроватной тумбе. — Я и сам позабыл, какой ты отзывчивый, — делится Сайно в ответ на громкий стон на выдохе, которым Тигнари отзывается на движение пальцев внутри, — и какой у тебя красивый голос. Нежность в его голосе провоцирует новую волну жара, окатывающую от макушки до кончиков поджатых пальцев. Тигнари сжимает кулаки, впивается ногтями в насквозь сырые ладони до глубоких лунок-полукружий, чтобы не порываться растянуть веревку и не наброситься на Сайно. Не разложить на кровати, не притереться задницей к паху, не насадиться на его член, не получить наконец то, чего так хочется. Тигнари пытается довольствоваться тем, что есть — медленным и плавным скольжением пальцев внутри, грубым трением уздечки; тем, что подводит его к грани, а после резко исчезает, оставляя в подвешенном состоянии над пропастью. В легких выжигает весь воздух, поэтому Тигнари распахивает рот и едва ли не вываливает пересохший язык наружу, будто настоящая псина. Дышит тяжело, с присвистом и хрипами — если бы ему и было разрешено говорить, ничего вразумительного он бы сказать не смог. Да и слов в голове не остается — даже пресловутых «пожалуйста» и «трахни меня быстрее». Лишь одно мерцает почти перегоревшей вывеской на задворках сознания, но Тигнари не произнесет его, нет ни малейшей весомой причины останавливать происходящее. Сайно, будто прочитав чужие мысли, щурится озорно — эмоция угадывается интуитивно, — отвешивает легкую пощечину, от которой на бледной коже ни следа, и тянет за загривок ближе, упираясь лбом в лоб, разделяя одно дыхание на двоих. — Ты же помнишь? Тигнари кивает. Или мозг попросту достраивает ощущение несуществующего движения, хотя Сайно все равно мягко улыбается… — Хорошо. …и жмется губами к открытому рту, сцеловывая с него заполошный стон. Сайно набирает темп, и если бы не чертово кольцо, то Тигнари спустил бы в ту же секунду. Загорается новая вывеска, нет, бегущая красная строка из бесконечного повторения одного слова: кончить, кончить, кончить. — Прекращай издеваться! — шипит кто-то, проснувшийся в Тигнари. Он точно не мог такого сказать — слишком осознанно и связно. Да и наказ молчать выжжен клеймом на подкорке мозга. Звонкий шлепок прилетает по ягодице, отпечатываясь болезненно ноющим очертанием ладони. Тигнари ахает, давится вязкими остатками воздуха. Съеживается под рассерженным взглядом из-под грозно сведенных бровей и жмурится. За что по второй ягодице прилетает еще более сильный удар — точно, ему же велели смотреть. — Ладно, — неожиданно мирно говорит Сайно. Отводит взмокшую от пота челку с лица Тигнари, заправляет ее за ухо и кончиками пальцев гладит острую линию скулы. Так нежно, что тот теряется в непонимании. — Я выполню твою просьбу. Мир опять приобретает форму смазанного пятна — Тигнари сбрасывают на постель лицом в простынь, изгибают в нужную позу, вздергивая за бедра и расставляя и без того разъезжающиеся ноги. Присутствие Сайно рядом выдают только тихие шаги, стук ящиков комода и шелест рвущейся упаковки презерватива. Тигнари судорожно сглатывает в дурном предчувствии. Конечно, Сайно не причинит ему настоящей боли. Но он точно не нарушит правил, не пойдет на поводу у запрещенной просьбы. Матрас прогибается под чужим весом, колени соскальзывают в образовавшуюся ниже них ямку, и у Тигнари из-за связанных рук нет возможности удержаться и сохранить равновесие. Он растекается по кровати, усиленно старается вернуться в прежнее положение, но только беспомощно барахтается на одном месте, едва ли в силах перекатиться набок. Скашивает взгляд вниз и в сторону, фиксируя фигуру Сайно. Тот, уже раздетый, стоит на коленях, выпрямившись во весь рост, и придерживает у основания свой член. На который надета одна из тех монструозных насадок, купленных на заре их увлечения Темой. Полупрозрачная, с мелкими закругленными на концах шипами, плотно усевающими всю поверхность. Тигнари округляет глаза и жалобно смотрит на Сайно. Сложно представить, как это будет ощущаться внутри, но есть опасение, что не шибко приятно. Тем более в тот момент, когда чувствительность каждой клеточки тела и так выкручена на максимум. — Хочешь что-то сказать? — светски, будто обсуждает погоду за чаем, уточняет Сайно и щедро смазывает насадку смазкой. Тигнари только безвучно отрицательно мычит, мысленно повторяя мантру, что все будет хорошо. И оно правда хорошо, когда Сайно медленно, сантиметр за сантиметром, раскрывает его этой адской штуковиной. До взрывов сверхновой в голове. Даже кольцо не способно сдержать оргазм — Тигнари чувствует, как постепенно, с трудом выплескивается сперма и как пусто становится в теле. Будто не осталось и косточки, будто на кровати осталась лишь мягкая оболочка, которой протирают простынь. За нарушение третьего запрета — не кончать — наказания не следует. По крайней мере Тигнари его не ощущает. Словно все рецепторы, все нервные окончания разом отключаются, и он виснет в сенсорном вакууме, пока Сайно неистово двигает бедрами, выжимая собственный оргазм. Время превращается в тягучую массу. Тигнари силится прикинуть, сколько времени проходит, прежде чем Сайно устраивается сбоку и утягивает его в посткоитальные успокаивающие обнимашки. Ощущения возвращаются по цепочке. Растянутые ссаднящие мышцы бессильно хватают лишь пустоту. Кожа на развязанных запястьях горит в местах, где ее натерла веревка. Плечевые суставы кажутся сломанными. И, наконец, бережные массирующие поглаживания по затылку, от которых мурашки покрывают лопатки и поясницу. — Сегодня как-то по-дурацки вышло, да? — удрученно замечает Тигнари, приоткрыв глаза и заметив сбоку на простыни влажное пятно. — Ты так считаешь? — интересуется Сайно. Его пальцы замирают, прикосновения прекращаются. — Прости, я просто соскучился и не сдержался, — виновато шепчет Тигнари. — Все в порядке, — ободряюще заверяет Сайно. — Я тоже. — Больше не повторится. — Верю.

***

— Слушай, — сонно, но тем не менее заискивающе бормочет Тигнари, — может, в следующий раз ты немного ослабишь контроль? — Мне казалось, я был более чем обходительным с тобой сегодня, — недоумевает Сайно. — Я о другом. — О чем? — Как насчет того, чтобы приказы отдавал не ты, а тебе? — задирает голову Тигнари, закусив губу и скомкав в пальцах край одеяла. Сайно вскидывает брови и несколько секунд тупо пялится в его лицо. Отводит взгляд в сторону и крепче сжимает чужое плечо в объятиях. Глубоко и смиренно вздыхает, прежде чем произнести: — Можно попробовать. — Слышал, что большие начальники получают дикий кайф, когда ими помыкают, как вздумается? — Я же сказал, что можно попробовать, — раздраженно фыркает Сайно. — Отлично, — урчит Тигнари, зарываясь носом в его шею и прикусывая, наконец, желанную бьющуюся жилку. — Только давай не через полгода. Ближайшие выходные — самое то.