ghosting

Город встретил проливным дождём. Чёрный ворон на каменной ограде косил глазом, неестественно резко поворачивал голову, следя за новыми жильцами. Ёнджун не сводил с него взгляда, мок под дождём у машины, пока рабочие переносили коробки с вещами. Хотелось прогнать чёрную птицу, но что-то в ней настораживало, не давало даже сделать шага. Ворон вдруг скосил жёлтый круглый глаз на парня, открыл уродливый клюв. Хриплое карканье раздалось два раза, пробегая мурашками по позвоночнику. Птица расправила огромные мокрые крылья и скрылась за чёрной паутиной кленовых ветвей. В школе Ёнджун ни с кем не заводит знакомств. Большее время спит на задней парте или смотрит в окно, что выходит на разбитый серый стадион. Земля покрыта рытвинами, в середине огромной лужей собирается вода от непрекращающегося дождя. Грязью измазан чёрный асфальт, весь в трещинах и провалах, с мелкими камнями и комками земли. Смотреть на улицу тошно, но в классах ещё хуже. Бледно-зелёные стены, потолок с паутиной трещин и серыми влажными пятнами от протекающей крыши. Неизменный зловещий скрип дверей, куда бы ты ни пошёл — в учительскую, со стопками обветшалой желтоватой бумаги на столах; в библиотеку, с вечно мигающим тусклым светом, прогнившими половицами и шёпотом чьих-то призрачных шагов за стеллажами; в уборную, где пахнет сыростью и плесенью, а потемневшие кафельные плитки все в странных надписях. «Прощай». «Чёртов город». «Мы здесь навечно». Ёнджуну особенно запомнилось одно, самое длинное послание. Почти стёршееся от времени и выцарапанное так неровно, будто человек бился в истерике. «Куда бы ты ни пошёл, он всё время рядом». …Он? Деревья стоят голые, одни чёрные скелеты стволов за туманом дождя. Листья давно сброшены, коричнево-ржавым истлевшим ковром лежат на дорогах, втаптываются в сырую землю на школьном дворе, липнут к колёсам редких машин. Ёнджун следует причудливому узору, как зачарованный, шагает, не поднимая головы. Он не помнит, чтобы раньше видел место, в которое привела тропа из потемневших, полусгнивших листков. Заброшенная детская площадка? Горка и ржавые качели. Неудивительно. Парень лишь один раз видел здесь женщину с коляской. Проходил мимо каменного здания больницы, когда услышал тихое пение и поскрипывание колёс. Он ещё обернулся, потому что женщина смотрела в никуда, а голос дрожал, будто она готова расплакаться. Ёнджун не уверен, но тогда ему показалось, что люлька была пуста. Шум дождя пронзает короткий звук. Такой высокий и жалобный, словно чей-то скулёж. Скрип петель. Качели едва заметно пускаются в ход, сдвинутые с места порывом ветра. Земля с серой травой влажно чавкает под ногами, когда Ёнджун приближается. Встаёт напротив ржавого детского аттракциона. Поручни с облупившейся краской, словно шершавая кожа рептилии в чешуйках. Привязанная к основанию у земли, трепыхается короткая лента. Сквозь грязь почти не разобрать её расцветку — чёрно-жёлтые полосы. На мокром деревянном сидении выведен красный крест. Нарисован быстро, двумя взмахами широкой кисти, из-за чего краска растеклась зловещими подтёками на железный скелет качели. Ёнджун вдыхает запах сырости и ржавого металла, но на кончике языка отдаёт прелой травой и кровью. Ветер клонит деревья, и ветви бьют в окно, хлещут по стеклу. Кажется, будто ещё чуть-чуть, и доберутся до него, свернувшегося под одеялом. Раз в несколько минут сверкает молния, высвечивая на стене комнаты силуэты клёнов, скрюченные тонкие ветки. Ёнджуну не страшно быть одному в огромном доме в грозу. Он привык к одиночеству. Его давно перестали мучить тревожные мысли о несчастных случаях, когда отец не появляется дома неделями. Парень лишь изредка вспоминает, что он у него вообще есть. Ёнджун сворачивает провода наушников, убирает плеер. Из-за грома и завывания ветра не слышно не то что музыку, даже свои мысли. Хотя саднящая разбитая губа напоминает, что сейчас есть, о чём подумать. Вспоминает странное жуткое чувство, которое возникло, когда коснулся железного поручня. Почему-то был уверен, что сделал это первым за очень долгое время. Затем откуда-то нарисовался тот парень. Кан Тэхён, кажется. Прожигал своими глазищами, зловеще тихо приказывал не дотрагиваться до качелей, пока его дружки-старшеклассники смотрели на Ёнджуна, как на чумного. Угрожал, что мало не покажется, если вздумает ещё раз приблизиться к площадке или задавать глупые вопросы. А на безобидное «почему» действительно ударил. Врезал по лицу, оттащил от качелей и ушёл, оставив одного. Ёнджуна это всё несильно напугало или удивило. Его вообще мало что страшит. Он лишь ещё раз убедился, что в этом городе ненормальные абсолютно все. Начиная от их классного руководителя, постоянно разговаривающего с кем-то в пустом классе, и заканчивая им самим, Чхве Ёнджуном. Потому что болезненное предупреждение только разогревает его интерес. На следующий день его шкафчик весь облеплен записками. «Придурок». «Проваливай из города». «Суицидник». Десятки пар глаз следят за ним на школьном крыльце, шёпот преследует в коридорах. Ёнджуна это забавляет. Едва он выходит из ворот, как его окликают. Девушка с тёмными печальными глазами напоминает лань. Так же боязливо оглядывается по сторонам, сжимая тонкими пальцами ручку портфеля. — Ты действительно ничего об этом не слышал? Её голос напоминает шелест дождя по мокрым листьям. Такой же приглушённый, будто хочет поделиться сокровенной тайной. Сама украдкой то и дело поглядывает куда-то за его плечо. Ёнджун знает: если обернётся проверить, позади никого не будет. Он лишь приподнимает бровь. — Не приближайся к старой качели, — взгляд спокоен, но наполнен такой глубокой тоской, что в ней, кажется, можно утонуть. — Иначе что? Ёнджун понимает, что никакой ответ не способен его остановить, переубедить. Девушка тоже это видит. С сочувствием поджимает губы, словно разговаривает с человеком, заразившимся неизлечимой болезнью. — Просто… не делай этого. Она растворяется в толпе других школьников. Ёнджун провожает взглядом и отворачивается, направляясь в другую сторону. Он не помнит путь, но точно знает, что ноги приведут, куда надо. Парня словно магнитом тянет. Двух предупреждений ему достаточно, чтобы понять: их нужно нарушить. Жизнь и так скучна, зачем отказывать себе в развлечении? Особенно в этом маленьком странном городке, где день и ночь льёт дождь. На площадке, естественно, ни души. Хотя в тот раз и Кан Тэхён появился из ниоткуда. Каждый шаг к качели отдаётся гулко в груди. Сердце бьётся отчаянно, все инстинкты кричат: беги, уходи, пока не поздно. Петли скрипят тоскливо, жалобно, когда Ёнджун садится на качели, начиная тихонько раскачиваться. От поручней коченеют пальцы, непрекращающийся дождь вымачивает до нитки. С замёрзших губ слетают облачка пара, и скрип ржавых деталей скребёт по коже колкими мурашками, но больше не происходит ничего. Небеса не разверзаются, в него не ударяет молния, не снисходит гнев божий. Если бы этот бог ещё существовал. Парень разочарован. Прикрывает глаза, подставляет лицо дождю. Может, выждать ещё пару минут? А затем появляется он. — Тебе не говорили держаться отсюда подальше? Ёнджун хочет поморщиться, но что-то в чужом голосе его настораживает. Что-то выдаёт: это не очередной местный, пришедший читать нотации. Парень медленно опускает голову. Вода застилает глаза, мягкими холодными ручьями стекает по ресницам. Очертания того, кто стоит перед ним, смутно расплываются. Силуэт, прислонившийся к ржавой перекладине. Длинные волосы, мокрыми прядями спадающие на лоб. Школьная форма? Разглядеть трудно, но Ёнджун ещё по голосу понял: он улыбается. Необычная эмоция для обитателя этого городка. Парень хочет всмотреться, запомнить черты лица. Протирает глаза тыльной стороной ладони и понимает — сейчас он отнимет руки, а рядом никого не будет. Так и происходит. Кеды зарываются в грязь, останавливают движение. Ёнджун спрыгивает с качелей и шагает домой, дрожа от холода. Лишь замечает, что ливень усиливается. Небо словно захлёбывается дождём, стремясь потопить осточертевший город под толщей воды. Когда Ёнджун подходит к дому, то замечает школьника по ту сторону проезжей части. В такой же форме, с рюкзаком через плечо. Только, в отличие от Ёнджуна, никуда не торопится. Словно ему дождь нипочём. Парню немного не по себе, когда он возится с ключом на крыльце. Потому что чувствует цепкий взгляд, гуляющий по загривку. Почти нутром ощущает, что парень на противоположной стороне дороги улыбается, щурит глаза из-под отросшей чёлки. Ёнджун не выдерживает, оборачивается. Встречается с насмешливым взглядом, пробегает по красивым чертам лица, искажённым ухмылкой. Входная дверь хлопает поспешно, распугивая стаю птиц. Холодные пальцы подрагивают, пытаясь распутать наушники наощупь. Оставаться один на один со своими мыслями парень больше не хочет. Внутри всё пульсирует болезненно-отчаянно, будто отторгается каждая клетка организма. В голове всплывает до странного знакомая мелодия, напеваемая тихим женским голосом. Ёнджун вспоминает пустую коляску и судорожно прибавляет громкость на плеере. К привычным силуэтам на стене прибавляется ещё один. Растрёпанные пряди острыми клыками разрезают освещённую молниями стену. Чёрная тень безлика, но Ёнджун легко может представить, чей силуэт её отбрасывает, вспомнить цвет его глаз и тронутые усмешкой губы. Парень не удивлён, когда утром во дворе дома видит его. Молча шагает к школе, замечая, как у кошки по ту сторону улицы дыбом встаёт шерсть. Как поскуливают дворняги за заборами, мимо которых проходит. Ведь он его догнал, и теперь идёт в ногу, не говоря ни слова. Ёнджун лишь изредка ощущает касание чужого плеча, косится на значок с именем на груди. — Чхве… Бомгю? На него моментально переводят взгляд тёмно-карих глаз. Лицо украшает улыбка. Не кривая ухмылка, а искренняя, радостная. В груди тоскливо воет, рвётся сердце. — Будем знакомы, Чхве… Ёнджун? — передразнивает, смотрит на значок. Ёнджун почему-то уверен, что он и так знал, как его зовут. — Давно пора. Голос бархатом оседает в сознании, запоздало доносит смысл слов. «Давно..?» — Ты из нашей школы? — Можно и так сказать, — пожимает плечами, улыбается непонимающему взгляду. Каждая чёрточка сквозит шаловливостью. Словно его всё это неимоверно забавляет. А Ёнджун не может отвести взгляд от чужого лица, от приподнятого уголка губ, озорного блеска глаз за каштановыми прядями. С каждой секундой понимает всё меньше. Будто туман с серых улиц, по которым они шагают, заполонил его разум, спутал все мысли, и теперь остатки рассудка слепо блуждают в темноте черепной коробки. — Тебе страшно? — Ёнджун не сразу осознаёт, что его взяли за руку. Потому что чужие пальцы такие же ледяные, как его собственные. — Нет, — тихо выдыхает он. Горько, печально, мучительно ноет за грудиной, но не страшно. Парень и сам не знает почему. — А им жутко, только посмотри, — со смехом роняют ему на ухо, пуская дорожку гусиной кожи по позвоночнику. Парень заторможенно смотрит вперёд. Девушка-лань бледнеет, резко отводит взгляд, когда парень поднимает руку, чтобы помахать. Он вдруг чувствует, что с ладони исчезли касания закоченевших пальцев. Озирается, тут же понимая, что снова остался один. У школьных ворот тихо, люди жмутся в сторону, пропуская его. Отводят глаза, сжимают кулаки. Шум дождя не нарушает даже шёпот. Ёнджун становится зависимым. Не может думать ни о чём, кроме него. Когда засыпает, последнее, что отпечатывается в памяти — его тень на стене напротив окна. Несмотря на ливень, тащится на детскую площадку, где снова и снова слушает бархатный голос, которым стал одержим. Во время уроков не отводит взгляд от окна, ведь на стадионе — под стеной воды стоит он. Каждый день. Не проходит ни минуты, чтобы Ёнджун кожей не чувствовал его взгляд, не ощущал усмешку на чужих губах. Ему тоже хочется выйти на улицу. Броситься в окно, если так будет быстрее. Оказаться рядом с ним под проливным дождём, почувствовать обжигающий холод пальцев на своём запястье. Даже в коридорах школы, за полками в библиотеке иногда виднеется его силуэт. Каштановые пряди, в беспорядке спадающие на глаза. Неизменная ухмылка. Может, он смеётся над ним? Над его жалкими попытками догнать того, кто появляется и исчезает, когда захочет. Кто сам решает, насколько долго позволит быть рядом. Ёнджун выходит на ветхую крышу школы, рвано выдыхает. Ступает спешно и тихо, будто он, стоящий спиной у самого края, растворится в воздухе, если заметит. Конечно, он замечает. Поворачивается, лукаво щурится, когда Ёнджун вспрыгивает на бортик, подходит вплотную, обхватывая чужое лицо ладонями. Он так много о нём думает, так часто видит его во снах и наяву, в реальности, немногим отличающейся от ночных кошмаров. Он хочет стереть кривую усмешку с его губ. Хотя бы раз. Попробовать на вкус чувство превосходства, ведь он прекрасно знает. Знает всё о Ёнджуне, о том, как он мучается, до крови рвёт заусеницы на пальцах днём и бредит ночами, разговаривая с чёрным силуэтом на стене. — Я не человек, — улыбается он, когда парень склоняется ближе. — Я знаю, — отчаянно шепчет Ёнджун в чужие губы. Смотрит в глаза, умоляя разрешить. — Остальная правда тебе не понравится, — ухмылка становится похожей на гримасу отвращения. Во взгляде — боль, обида и жестокость. Тогда Ёнджуну становится страшно. Лишь на долю секунды. Он зажмуривается, льнёт к губам, словно прыгает со скалы в бушующий водоворот. И действительно тонет. В струях дождя, который сильнейшими потоками обрушивается на город в момент, когда двое становятся единым. В ледяных касаниях тонких пальцев на своей шее. Тонет в каждой трещинке холодных губ, которые зацеловывает судорожно, словно задыхаясь. Он видит чужие воспоминания. Чхве Бомгю. Имя, произносимое материнским голосом с такой любовью. Хмурый осенний день, в который ещё молодой классный руководитель подходит к испуганному юноше, заперев дверь на замок. Изодранные об асфальт школьного стадиона дрожащие колени. Шкафчик, исписанный проклятиями и насмешками. Скрип ржавых качелей, где под проливным дождём землю орошают тихие слёзы. Школьную крышу и землю внизу, секундную боль, пронзающую всё тело. А затем — чужие кошмары, мольбы о пощаде, приглушённые шумом падающих капель. Тихое помешательство в школьных классах, громкие крики о помощи в пустых коридорах. Пламя огня в том крыле, которое теперь стоит уродливым почерневшим пристроем. Тело девочки, накрытое белой простынёй. Человек, убивший чьего-то сына, сотрясается в рыданиях над своей дочерью. Теперь Ёнджун понимает то щемящее чувство, появляющееся каждый раз, когда он рядом. Знает, почему так больно в груди и хочется выть от тоски. Поцелуй становится солёным от привкуса слёз. Ёнджун не знает, чьи они — его собственные или… Призраки умеют плакать? Сбитое дыхание и покрасневшие глаза. Дорожки на щеках теряются, исчезают в потоках дождевых капель, стекающих по волосам. — Ты первый, — надтреснуто шепчет Бомгю. Серьёзный взгляд мурашками скользит по коже. — Спасибо, — тенью улыбается Ёнджун. И я буду последним. Только твоим.