Плодородные земли.

"Я вхожу в правду, я защищаю правду, Ибо я - владыка Правды. Я - Птах." Каждый раз, дождавшись, пока информационные локусы не начнут возвращать его к реальности, Осирис на несколько минут задерживался в глубинах великого Нуна, стоя в молчании возле своего дворца памяти. Он не был человеком, так же как и остальные представители Эннеады. Все они были человекоподобными потомками гуманоидной цивилизации планеты Трон - третьей по орбите в системе звезды Сириус. Дети-полукровки великих завоевателей Космоса, много лет назад скрестившихся с землянами. Люди только наполовину, но это не значило отсутствие у них таких человеческих эмоций, как страх, тревога, любовь, ненависть - все чувства и переживания были им доступны. Физиологически они были так же близки к землянам, за исключением ускоренного обмена веществ с усиленными регенераторными реакциями и несколько видоизмененной системы пищеварения - как и их предки-тронцы они не нуждались так отчаянно в грубой животной и растительной пище, при желании восполняя энергию из окружающей среды, или используя запасы энергии своего тела. Ростом они были выше среднего по земным меркам, с худощавыми телами, кожа - смуглая, прочней и эластичней человеческой. Исключением были Сет, из-за странной генетической мутации заимевший более светлый оттенок, и Осирис - единственный, унаследовавший кожу зеленовато-коричневого цвета - аналогичную цвету кожи тронцев. Глаза - средние по размеру, зрачки были способны менять форму подобно зрачку кошки - в зависимости от освещенности, но зрение обычное - бинокулярное. От людей они унаследовали вполне человеческую структуру ногтей и волос, а вот прочность скелета превосходила человеческий во много раз. Так же как и земляне, они были хоть и в меньшей степени, но подвержены воздействию бактерий и вирусов, склонны к развитию психических расстройств, что своеобразно сочеталось с абсолютно нечеловеческим развитием парапсихологических способностей вплоть до левитации, ясновидения и формирования астральных тел. Аналогично земному, было и размножение: двуполое тело тронцев унаследовала одна только Ра. Остальные имели вполне четкие гендерные отличия, хотя при определенных химических манипуляциях пол мог поменяться на противоположный. Когда миллионы лет назад тронцы начали активно обживать ближайшие звездные системы и расселяться на планетах, пригодных к существованию, Земля еще не входила в разряд стратегически важных территорий. Пока осваивались системы Малого Пса, Стрельца и Центавра, к Земле приближались разве что мелкие и средние модули в целях использования синего шарика в системе рукава Ориона в лучшем случае в качестве перевалочного пункта, как они пользовали малые планеты и астероиды. Большего внимания Земля не заслуживала. Любая разумная жизнь которая могла бы там зародиться неизменно была бы уничтожена если не агрессивной внешней средой, то непременно одним из космических катаклизмов, происходящих регулярно через сотню миллионов лет. По предварительным подсчетам, Земля должна была полностью выродиться и сгинуть, упав в объятия красного гиганта, в которое превратилось бы однажды Солнце. Но 65 миллионов лет назад произошло то, что в последствие на Троне назвали Всплеск: невиданный по масштабам взрыв гамма-излучения чудовищных масштабов, изменивший климат, флору и фауну Земли, изменивший ее судьбу. Источником Всплеска оказалась универсальная точка Тихого Океана, в будущем ставшая центром пристального внимания многих разумных цивилизаций Космоса:47 градусов 9 минут южной широты и 126 градусов 43 минуты западной долготы. Это событие решило все. 18 миллионов лет назад на Землю прибыла первая экспедиция в составе Демиургов - представителей высшего разума - потомков пришельцев с Бетельгейзе, под контролем которых находилась не одна сотня звезд и планет. Именно они заложили на Земле программу подключения к ней высшего духа - Нуна - тогда планета превратилась в важнейший стратегический объект, и тронцы взяли под наблюдение все пути эволюции планеты. И Источника. В течение многих лет Источник изучался многочисленными экспедициями, наблюдавшими за ним с виманов и вспомогательных модулей. Именно тогда и был обнаружен Рлайх - аномальная нематериальная структура, свободно "плавающая" в глубинах биополя Земли. Своеобразное психотронное оружие Древних Богов, с незапамятных времен изгнанных с планеты, с высокой точностью обеспечивающее локальное попадание в выбранную координату разума человека, через гипоталамус влияющий на нейроэндокринные функции организма, меняющий работу психики вплоть до программы самоуничтожения. Как показывали исследования, Рлайх не просто создавал волновые возмущения, влиявшие на психику людей, он моделировал собственную кривую пространства-времени, создавая внутри себя причудливые структуры, как свойственно снам, ломающие все законы физики, но с вполне ощутимыми последствиями в реальности. Проблема Рлайха стала теоремой Ферма для ученых Трона. Множившиеся теории и схемы сводились к одному - то, что было порождено на Земле, то что откликается и оказывает прямое влияние на сознание исключительно ее жителей, может быть понято и побеждено только существами, владеющими знаниями и силами тронцев, но максимально приближенными по сознанию к землянам. Именно тогда Трон отдал приказ на рискованный эксперимент - слияние генотипов двух изначально непохожих друг на друга рас. Именно тогда появился гениальный результат эксперимента - Эннеада. К сожалению, создатели, упоенные грандиозностью своего плана не учли одной важной детали - их творения владели не только силой, но и слабостями. Обычными человеческими слабостями. Осирис, в отличие от них, прекрасно осознавал это, и понимал, что в сознании любого мало-мальски сильного бога все должно быть упорядочено. Хочешь порядка в жизни - наведи порядок в своей голове. Этому правилу Осирис следовал неукоснительно, скрупулезно выстаивая комнаты своего ментального обиталища. Божественные чертоги разума должны охватывать не столько самого их создателя, сколько территории смертных, создателю поклонявшихся. И здесь надо было быть не просто гениальным психологом - последовательная телепатическая обработка подсознания людей, отвечающих за религию и государственный аппарат, постепенная, год за годом неспешная работа с внедрением нужных мыслеформ и образов, создание рукописей и артефактов с последующей их передачей смертным... Порядок и еще раз порядок. С учетом сферы жизни, за которое отвечало божество, оно выбирало единственно верную для себя точку опоры, то на чем держалась впоследствии вся его сущность, его гештальт. Ошибка решения могла привести к краху веры, но Осирису эта нелегкая задача далась на удивление быстро. Появление бога жизни, в основе личности которого - могила, событие само по себе странное, но Осирис никогда не сомневался в верности выбора. Когда Птах Великий и Навеки Троном Проклятый, навсегда исчез в пламени аннигиляторов, Осирис дал себе слово, если не преумножить, то хотя бы сохранить в собственном разуме то немногое, что осталось от его трудов. Впрочем, "немногое" - это было еще мягко сказано. После показательной казни величайшего из своих богов, Трон не поленился перетрясти все его документы и библиотеку до последнего иероглифа, уничтожив всё, что казалось, или хотя бы могло показаться им подозрительным. С одной стороны их можно было понять: Птах совершил тягчайшее преступление, создав Зеркальную Пирамиду – структуру, по его словам не уступающую по силе Рлайху. Поскольку разрушительная энергия Рлайха действовала только на людей, то, по мнению Птаха, необходимо было создать похожую структуру для воздействия на сознание богов, что в теории помогло бы понять суть Рлайха и найти способ его уничтожения. Это уже действительно было слишком. Птах стал неудобен Трону и он избавился от него. Навсегда. Полностью. Но Осирис искренне скорбел по нему. На его взгляд, Птах был уникальнейшим созданием, в потенциале - куда более совершенным, чем его создатели. Осирис не знал его на Троне. Он узнал его лишь на Земле. И не отказался бы от такого друга. Жаль, что у судьбы была совсем иная раскладка. Когда твоя жизнь предопределена Системой, кого могут волновать душевные метания какого-то там тронца-полукровки, пусть и превосходящего по силам большую часть своих собратьев? Какого-либо памятника Великому не полагалось. И Осирис здорово рисковал, создавая некое подобие Зеркальной Пирамиды в основе своего дворца памяти - штука по сути своей безобидная - всего-навсего сборник трудов величайшего из божеств, но Трон не хотел пачкать память богов нового поколения, и когда стало известно о мнемокопии этой самой пирамиды в сознании будущего владыки Египта - это произвело эффект разорвавшейся бомбы. И стало его уроком. Уроком смелости. Уроком одиночества. Кураторы тогда вымотали ему все нервы, вызывая на многочасовые, как они выражались - беседы, все пытаясь вызнать кто и с какой целью мог внушить ему такую странную идею. Геб, приехав после первой же такой "беседы", подлил масла в огонь, здорово наорав на него. Шутка ли - ментальное воплощение создания того, кого приказало ненавидеть верховное правительство? Трагедия смерти уникальной личности должна была обрести величие мифа - то есть покрыться сусальным золотом и в таком лживом, опошленном виде предстать перед смертными. Бог земли орал так, что в ушах звенело: " Ты совершенный дурак и упрямее десяти ослов! Ты понимаешь, что всех нас ставишь под удар?! Всех! Меня, сестер, брата, маму... Маму! Если тебе настолько наплевать на нас, подумай хотя бы о ней! Мы столько лет боремся за ее жизнь, ради того, чтоб ее подвергли аннигиляции из-за твоей тупой башки?!" Осирис, чувствуя себя выжатым лимоном, молча подошел к нему и обнял локтем за шею, привалив к себе. - Ну хватит... - сказал он измученно. - Заткнись. С какой стати ты вдруг начал волноваться за косяки будущего владыки Египта? Заменить правителя легче, чем его приближенных - ты не задумывался над этим? И Геб тут же прервав театральный визг, завыл, вытаращив глаза: - Да провались ты к Апопу!!! - Вот так -то лучше, - усмехнулся Осирис. Мельком подумал, что ему, возможно, еще придется ответить за наглую ложь в глаза Куратору Трона. Вспомнил черные расширенные зрачки существа, без труда удерживавшего его в гипнотическом трансе. И свою холодную ярость, ничем не оборимую, потому что слишком хорошо знал, что поставлено на карту. "Хорошо. Мы оставим вам возможность сохранить это. Если только там действительно нет ничего о Кадуцее... Вы знаете что-нибудь о Кадуцее?" "Нет,- ровным голосом, без выражения ответил Осирис, чувствуя как ввинчивается в его мозг раскаленный металл пытливого взгляда Куратора, ползая по туннелям, галереям и подземным камерам его шедевра ментальной инженерии, в поисках хоть единой крупицы лжи,- мне ничего об этом не известно." Известно, конечно же... Смешно ли, что Бог Возрождения не знал бы о Ключе, в иные миры двери открывающем, смерть отменяющем? Только спрятано это "известно" уж слишком хорошо, в самом дальнем сплетении коридоров-переходов памяти, в укромном закоулке подсознания. Прятать свои знания он научился еще в детстве. С детства же все и начиналось. С покоев Геба, куда детям вход был строго воспрещен. Запретный ящик. Запретный плод - рукописи. Вырубленные во времени на века тексты гимнов - на языке человеческом тайные знания, двигатель духа, дорогу прокладывающие к протекторату Трона, отсекающие пути скольжения в сторону Древних. В ящике, притаившемся в покоях отца, скрывался Птах. В иероглифах спрятанный, тот самый творец нетленный, с зеленой, как и у Осириса, кожей. Говорят, воспитать старшего ребенка труднее, чем младших, но вот с Осирисом все вышло иначе, поскольку, едва вступив в осознанный возраст, он попросил, чтоб на него не обращали внимания. Разумеется, это было всем на руку - ведь куда больше внимания требовала малышка Исида, и совсем еще младенцы Сет и Нефтида. Таким образом, Осирис оказался предоставлен сам себе, чем не замедлил воспользоваться. Читал Осирис тайком, пробираясь в темноте, носом в рукописи, спиной в пол, почти придушенный свитками длиннющими, ослепленный близостью еще непонятных (по мнению взрослых) для ребенка знаний. Первое, что Осирис узнал о Птахе - то, что он - суть слово творящее. Языком и сердцем творил он наравне с Демиургами, находясь с ними на той стороне. Творил себя, богом став, возможно задолго до воплощения. Так, с малых лет Осирис узнал об этом самом "языке" истинного Бога, который, как и близкая Осирису земля - творением одержим. Языком, словом - можно создать. А можно и уничтожить. Можно заставить поверить что ты жив, или что уже мертв. А можно заставить поверить, что тебя и вовсе никогда не было... Только овладев силой слова можно стать истинным Богом Возрождения. Это было первое, что понял Осирис. Понял про себя, в возрасте "играющих детей", с которыми взрослые не считаются, и спрятал понимание это в первой своей маленькой комнате чертогов разума, еще не нашедших свой фундамент. Чудная, конечно, была мысль - попытаться стереть гиганта из памяти будущих поколений. И мрачная - оставить его изображением мумии. Мертвым, обернутым белым льном, в Небытие спущенным под именем Сокара, должен он был остаться по замыслу Системы. Безъязыким, ведь мертвые не говорят. От одной этой мысли Осириса одолевал скрежет зубовный: уж лучше совсем стереть имя и облик бога, чем оставить фальшивой бесстрастной куклой для поклонений, брошенной смертным как собаке кость, лишь бы никто из них не догадался какой бардак творится среди их идолов. Это было еще одно откровение. Сила Правды не была легкой, как сила Слова. Она была страшна и кровава. Но Осирис желал ее, загодя готовя себя к страшному времени, в котором ему предстояло жить. После осознания силы Правды пришло осознание силы Любви. Не как набора эмоций, скорее, как невыразимого жжения где-то за ямкой грудной, жжения, которое желаешь облечь в слово и сотворить. Ведь то, что не любовь - никак и называть не хочется. Не хочется возрождать. Словарный запас его под влиянием непрерывного тайного чтения обогащался, опережая возраст, и это, разумеется не прошло незамеченным. Однажды, когда Геб, во время их совместной прогулки по нововозведенному храму, осведомился, какое изображение матери нравится ему больше всего, ляпнул он, не подумав: "Вон то - справа. У нее глаза страстные." Геб угрожающе повернул голову: "Что-о-о?!" "Я... Я хотел сказать... странные."- спохватился Осирис. Геб окинул старшего сына подозрительным взглядом, сказал - "гм", и вышел. Отец услышал слово, но понял неправильно - не чувство страсти, вызванное глазами, а сила страсти внутри самого взгляда, внутри образа: изогнутое в космическом океане тело, усеянное звездами, изящные руки едва касаются пальцами земли. И с земли же, тянущийся к ней отец... Пространство, разделявшее их и которое они оба окольцовывали сами собой, оказалось предопределяющим. Осирис ни тогда, ни потом не любил, когда в чувствах все было гладко и хорошо, не любил целоваться взаимно, любил силой вырывать поцелуй, через невозможность, потому что первая любовная сцена, которую он увидел на стене храма была нелюбовной. Мама не любила отца. Он любил, потому и остался на земле, она - нет - потому и унеслась не телом, так душой в космос. Осирис понял это - слишком рано повзрослевший ребенок, ощутивший горящий уголек страсти за грудной ямкой. Страсти к этому тяжелому, жестокому невзаимному чувству. Возможно с этой минуты он и отказал себе в праве быть счастливым, заранее обрек собственную жизнь на невзаимную любовь. Птах был богом Правды - и Осирис, подобно ему, всю тяжелую правду о родителях принял не дрогнув. Но правда не всегда должна твориться словом. Сообразив, что сила Слова едва не повернулась против него, Осирис впредь пообещал себе быть осторожней, тем самым внеся в чертоги разума, помимо Слова, Правды и Любви, еще одну важную комнату - комнату Молчания. Слова, Правда и Любовь - сильнейшие орудия сотворения, но, как лекарство, хороши только в разумных дозах и в одну-единственно важную минуту. Геб явно не осознавал эту истину. За что и поплатился, попутно ввергнув в персональный ад не только самого себя. Словно предчувствуя эту неизбежность ада, Осирис никогда не выбирал его дорогу. Путь для него проложила Мать, в спираль великолепного презренья закрутив свою несчастливую судьбу, как закручивалась когда-то Млечная галактика вокруг вимана этой непревзойденной космолетчицы. С темными косами и бездонно черными глазами Нут была так прекрасна, что Геб, потеряв разум, едва ли не насильно вывез ее с Трона на Землю, чего ему, уже давно и таинственно ушедшему в вечность, до сей поры не могла простить Ра, ворчавшая, что "этот бык-осеменитель" уничтожил богиню Неба. Но Осирис был уверен в осознанном выборе матери: отказавшись от пути пустого бесплодного счастья, она выбрала путь плодоносящей невозможности - дождем оплакивать невыносимый союз земли и неба ради творения. Ради создания энергии творения - Кадуцей. Это, пожалуй, был самый важный урок, преподанный Осирису, подводящий его самой болезненной сути божественности. Осирис любил Кадуцей больше всего родного и незнакомого, потому что он..."оно" - было живей самой жизни, древней и сильнее самой Системы. То, что способно завести в темные дебри добра и зла, туда, где они неразрывно сплетены в тугой змеиный клубок, и скрутясь, образуют самую суть Жизни. Между полнотой желания и полнотой страдания Нут был сделан выбор, чтоб гореть - ярче всех звезд - на земле, окольцованной благословением пяти рождений. Падать дождем, разбивая тело тысячами слез на алчном алтаре земли и вновь возвращаться в небеса - возрождаться, чтобы умереть. У кого из народов не было такой богини? Смелая - и гордая. Влюбленная - и непреклонная. Ненавидевшая - и любящая. Осирис был влюблен в невозможность ее счастья, как влюбился в обреченность проклятой судьбы Птаха. Любовь к обреченному. Любовь к проклятому. Суть творящая - Кадуцей - расцветал цветком чудовищным лишь на крови богов. На их неприглядной судьбе. Красивые мифы - сладкая сказка для смертных. На самом деле боги в них не живут. Осирис не знал, когда, в какой момент бытия сбился Путь его матери. Болезнь Нут проявилась внезапно и страшно: на исходе пятой беременности, приводя себя в порядок в собственных покоях, взяла она со столика зеркало и, неожиданно, громко разрыдавшись, разбила его вдребезги, при этом потеряв сознание. По счастью, оказавшийся поблизости Тот, целых пятнадцать минут приводил ее в чувство, пока Геб метался из угла в угол, не знаю чего ожидать. Едва придя в себя, Нут вцепилась в руки мужа, умоляя увезти ее обратно на Трон, пока не поздно. Что именно "не поздно" она не смогла объяснить, но сквозь бессвязные слова, омытые потоками слез, стало понятно, что, случайно поймав в отражении зеркала лицо одной из хлопотавших вокруг нее служанок, она вдруг осознала, что если обернется, увидит у нее клыки, но еще более неизъяснимо зловещим было то, что у противоположной стены комнаты, затылком к Нут стояла точная ее копия с зеркалом в руках, и явно усмехалась, подмигивая в бесконечном коридоре латунных отражений настоящей богине Неба. Десятки ее копий, казалось, перешептываются друг с другом, смеясь над ней, называя подделкой... Никто не знал как реагировать на эту кошмарную чепуху. Уже ночью, прилипая ухом к стене, Осирис услышал обрывки разговора. Геб говорил, что изменить теперь ничего нельзя, а о возвращении на Трон не может быть и речи. О том, какое решение примет Трон о судьбе психически нестабильной богини можно и не гадать. - Теперь уже ничего не изменить, - горечь в голосе отца срывалась невидимой струной, казалось, он впервые в жизни готов разрыдаться не думая, что кто-то увидит его в таком жалком состоянии. - Все уже изменилось, Геб, - возразил Тот, - а о жене не беспокойся, она вернется, недели через две. Действительно, через две недели обновленная и хрупко-спокойная Нут прогуливалась по аллеям, с тихой улыбкой проводя рукой по животу, считая дни до благословенного дня появления ее пятого божественного ребенка. Неладно было с Гебом, мучительно и нервно сопровождавшим жену старыми дорогами в новую жизнь. Не отходя от жены ни на шаг, водил ее по памятным местам, где когда-то в вечности, молодой и неловкий, впервые объявил ей о своей любви. Вечерами, отослав из дворца всех слуг, оставался он на всю ночь в покоях Нут, и болезненной луной разгорался там в тишине алебастровый светильник... Однажды, особо жаркой и душной ночью Осирис проснулся от странного чувства: ему показалось, что где-то в глубине дворца раздался истеричный смех. Спросонья, он вообразил, что кто-то засмеялся совсем близко, чуть ли не у изголовья кровати. Он огляделся, но ничего не увидел. Смех повторился и на этот раз не один - вдогонку ему раздался то ли вскрик, то ли рев - невозможно передать, сколько в этом звуке было отчаяния. Осирис содрогнулся, узнав голос отца. Ощупью, почти в полной темноте, он добрался до покоев матери и увидел один из самых тяжелых кошмаров в своей жизни - растрёпанный, с опухшим, расцарапанным лицом Геб изо всех сил вжимал в пол маму. А босая Нут рычала, молотя пятками по полу, с пеной бурой, сплевывая на пол какие-то ошметки. От ее покрытых синяками ног и рваного, промокшего подола платья тянулась обгрызенная в нескольких местах пуповина с, нелепо дергавшимся в такт ее рывков, обкусанным, как и пуповина, красным комком. Осирис сглотнул, сдерживая волны накатывающей дурноты и сделал шаг назад, не давая чудовищной картине ворваться в его мозг, но с каждым вскриком обезумевшей матери, ее образ в чертогах памяти трещал и осыпался кровавыми осколками. Не устояв на ногах, он плашмя упал на пол, хлопнув ладонями по гладким плитам. Видимо, Геб услышал его, потому что, оглянувшись, заорал: - Пошел! Пошел вон!! И Осирис кинулся прочь по коридору, по дороге споткнувшись и разбив в кровь колено. Пробежав через темный сад, он залез в ветви лимонного дерева и сидел там, всхлипывая и пытаясь что-нибудь сделать с пострадавшей ногой, а кошмар продолжал стоять перед глазами. Мама Нут убила своего пятого ребенка. Хуже - она съела его, как кошка - нежизнеспособный плод. И это не укладывалось в его понимании. Предательское сознание словно тормозило время, растягивая каждую минуту в вечность. Распластавшись в ветвях, будто переломанный, Осирис лежал, не в силах двинуться. Старался понять - за что? Как слепец пытался нащупать выход из под обломков рухнувшего ментального дворца. Тело болело, от сверлящей боли раскалывалась голова, но главное - Кадуцей - был погашен, сломан, раздавлен. Как долго и как мучительно будет он теперь нарастать - миллиметр за миллиметром, пытаясь пробиться сквозь осыпающуюся на него бесплодную землю... Небо колыхалось черной бездной под ногами. А может это сдвигалась земля? Он уже не понимал. Но, поднеся к лицу руки, чтобы вытереть выступившие слезы, краем глаза заметил, как часть этой черноты переместилась, опускаясь все ниже и уже почти путаясь в листве... Он опасливо поднял глаза и увидел гибкую массу извивающихся черных щупалец, танцевавших в такт бешеному колебанию ветвей.. Тогда он полетел вниз, впервые в жизни потеряв сознание. После этого образовалась пустота. Ни на следующий день, когда он очнулся в своей спальне, ослабевший и разбитый, ни потом, когда отец, залечивший свое расцарапанное лицо, вошел к ему с требованием отбыть на Трон для начала обучения (хватит, как выразился он, дурака валять, не маленький уже) - не заговаривали о произошедшем той ночью. Осирис не знал, куда отец спрятал убитого младенца. Нут же вовсе исчезла из дворца, и когда Осирис осмелился спросить о ней, Геб холодно ответил, что "мама в безопасном месте - ей нужен полный покой". Связавшая их двоих тайна будто перемолола прошлое, вызвав к жизни какие-то новые силы, которыми еще непонятно было как управлять. Для большей части пантеона Нут пережила сильнейшее нервное потрясение после рождения мертвого ребенка, и теперь восстанавливалась в одном из отдаленных храмов. Поразительно, насколько легко все проглотили эту ложь. Единственной, кто явно не поверил в нее была Ра: и раньше неприветливая с Гебом, она стала смотреть на него с чувством такого брезгливого снисхождения, что сомнений просто не оставалось - она знала что произошло. Более того - знала что это произойдет задолго до трагедии. Шесть лет Осирис провел на Троне, метался в безуспешных поисках себя, свободно переходя от учителя к учителю, от науки к науке, самостоятельно регулируя интенсивность обучения. Отстраивал заново чертоги разума под руководством холодного расчета и логики. По принципу - так надо. Нут покинула Трон, что бы получить силу бога, а он вернулся на родную планету за тем же самым, и неважно, что усыпальница Птаха в его сознании теперь стояла немым памятником прошлого - это не мешало двигаться вперед. Разумеется, оборвавший Путь матери - трагедия, но трагедия неизбежная - одержимость отца завела ее в кошмар и сотворению она предпочла разрушение. Глупо сокрушаться над ошибками прошлых поколений, главное - не повторить их самому. Новой целью его божественного развития стал голод. Голод был началом и пределом его божественности. Зачем жить ради преодоления невозможности, когда есть то что вечно преодолимо-возможно под дождем и солнцем? Голод гнал смертных в поля, голод - быт и такое же действующее лицо в жизни бога Возрождения - разве что не так высоко, но так же непреложно. За эти шесть лет он впервые подумал, что все же может быть счастлив: казалось, что формула нового Пути найдена. И хотя Кадуцей больше не расцветал под обреченной любовью земли к небесам, Осириса это уже почти не волновало. Он даже начал забывать, что когда-то чувствовал и понимал все это. В конце концов, голод - это тоже любовь. А то что от голода иногда бывает кровь... Никто не виновен. Его всегда можно утолить. А потому, когда вернулся он на Землю по просьбе Геба - "поговорить", ничего похожего на волнение не испытал, хотя многое за шесть лет изменилось. И разговор с отцом даже душевным вышел, хотя Осирис не мог не заметить как сильно тот сдал: лихорадочный блеск в глазах, нездоровая худоба и нервно бегающие руки, чего никогда не бывало раньше... Это было странно, но забивать себе этим голову Осирис не хотел. Все что его занимало - это возвращение на Трон, где он планировал продолжать обучение, совершенствуя пути передачи энергии пирамид и отфильтровки положительных мутаций. Геб тянулся к нему, как к давно потерявшемуся и внезапно найденному, и все подливал ему шедех, когда внезапно раздался топот стремительно бегущих ног и из какого-то закутка выскочил растрепанный мальчишка, с красными, как горящая медь, волосами. Глаза сверкают, хохочет - зубы изумительные. За ним выскочила толпа запыхавшихся служанок, пытавшихся поймать это чудо, вернуть обратно в детскую, но ни догнать ни совладать с этим маленьким хаосом они не могли. А он все носился и - то прыгал, винтом закручиваясь в прыжке, то руками-ногами выделывая такие фортели, что в глазах рябило. - Сет! - прикрикнул на него Геб и этот вихрь энергии дикой, замер на секунду, окидывая любопытным взглядом Осириса. Глаза его - невероятные, на мир смотрели, как две пасти кровавые распахнутые, цепляли поверх шалости детской по-взрослому. Осирис тоже смотрел, поражаясь - насколько же у него светлая кожа, а губы мягкие даже на вид, как вдруг Сет четко выпалил: - Сми-шно! -Сет, тебе пора спать! - резко сказал Геб. А дите чудовищное, снова глазищами на старшего брата зыркнуло, будто за секунду развинтив его и посмотрев, что внутри, и опять закатилось хохотом: - Сми-ишно-о! У Осириса руки налились такой тяжестью, что чуть не вылетел из рук бокал. Все внутри заметалось, рванулось куда-то, спасаясь от этих алчных глаз, так беспощадно высмотревших его одиночество среди идеального порядка бытия. Подумалось внезапно, что не будет теперь никакого на Трон возвращения, нет-нет, это невозможно... Когда Сета, наконец, удалось выпроводить в коридор, Осирис заметил: - А он весьма талантлив к спорту. - Знаю, - мрачно потирая переносицу, будто его мучила головная боль, ответил Геб. - Думаю направить его по военной части - все равно других способностей, кроме управления песком у него нет.. Но мы отвлеклись. Ты надолго приехал? В последнее время мы переживали нелегкие времена и я подумал... - Не думай, - Осирис пристально смотрел на игравший по поверхности бокала свет. - Теперь я никуда отсюда не уеду. Мог ли он признаться, что в этот момент пронеслась перед его мысленным взором череда диких картин: бесконечные разлуки, ревность, страх потери, злоба, надежды, чаяния и ...любовь невозможная. А сквозь смерч этот ментальный - все братик младший закатывается: "Сми-шно!" Ну действительно - смешно. Обхохочешься... "Я вхожу в зерно... Я живу и я умираю... Я жив - и се - я мертв, но я - пшеница, и я не погибну." Слова Птаха ворвались в чертоги разума, пропуская в святая святых это чудо красноглазое, вмиг его упорядоченность высмеявшее, и Осирис вдруг осознал, что это говорит и чувствует не он, что его подменили - это не Птах мумией лежал в усыпальнице, а сам Осирис. И, как в зеркале матерью разбитом, отразился его вывихнутый, в отцовский кошмар ведущий, Путь - бесконечно падать, разбиваясь на части, но падать глубже, чем Нут. Гораздо глубже. Он попятился прочь, от этой немыслимой ошибки, замахав руками: "Нет! Нет! Да как такое возможно?!" Сет вошел в его чертоги и захлопнул за собой все двери.