Плодородные земли.

"Цвет разрушения - красный", - думает он. Красный, как небеса пустыни на закате. Как умирающая река, удушенная наносными песками, как тело погребенного в дюнах человека. Красный цвет он чувствует везде - он в его крови, пропитывает все клетки, вспыхивая с каждым ударом сердца, разнося по нервам волны хаоса, разбивая Ка на тысячи враждующих друг с другом миров. Он не понимает, как его телу удается сдерживать эту невидимую бойню, но хат крепок, хоть отголоски бушующей в нем войны вырываются время от времени всполохами психокинетической энергии, вызывая во внешнем мире беспорядок и разрушения: бьющаяся при его появлении посуда, ломающаяся мебель, или тот случай на строительстве храма, когда рухнула к Апапи вся западная стена, убив и искалечив десятки человек… Поэтому, когда его виман едва не приказал долго жить при неудачной посадке в самом сердце погрузившегося в ночь песчаного океана, Сет нисколько не удивился – эта целиком зависимая от ментальной энергии машина просто не могла не сломаться у такого пилота. С грацией гепарда вынырнув из неловко завалившейся набок кабины, и, чуть сощурившись, Сет взрезал взглядом пространство. Его лицо - воплощение упорства и решимости, нельзя сказать, чтоб было красивым. Скорее наоборот. При первом взгляде можно было бы даже сказать, что он ужасный урод: прямой нос, сухие сжатые губы, длинные, отбрасывающие под глазами тени, ресницы. И темные глубокие глаза, с летящими к центру зрачка красными искрами, при сильном волнении разгоравшимися в неистовое багровое пламя. Сам по себе кроваво-красный цвет его глаз и разметавшихся по мускулистым плечам и спине волос был красив, как и правильные черты лица, но соединившись друг с другом эти две гармонии создавали поистине устрашающее зрелище. Сет привык к тому, что с ним старались не пересекаться взглядом. Боги и богини так упорно смотрели либо мимо него, либо как бы сквозь, что возникало невольное ощущение небытия, и все чаще Сет задавался вопросом: «А существую ли я?» Одним из немногих собеседников, не страшащихся смотреть ему прямо в лицо была пустыня. Лишь ему были подвластны часы, когда густая духота заволакивала пески, наполняя священную тишину стоном полуденного ужаса. И сейчас ему не нужен был свет, чтобы разглядеть ее ночной лик. Везде, куда ни падал взгляд - чахлые кустики и заблудившиеся деревца. И мертвый изуродованный храм вдалеке. Сет любил пустыню, и она отвечала ему взаимностью, легко входя в резонанс с его природой метаморфа, как и пески, никогда не знающие цельности и покоя. Бегущая в ночной мрак от всепроникающих лучей светила Ра, пустыня принесла в стремительно холодеющем воздухе запахи людей, скота, пива и масел, которыми женщины щедро умащивали кожу. Сет слегка прикрыл глаза и подхваченный песчаной стихией разум легко смог раздвинуть границы восприятия - сквозь падающий на Кемет ночной сумрак среди сикомор, финиковых пальм и оливковых деревьев стали видны очертания ближайших номов – испуганно жмущиеся друг к другу дома из глины, тростника и камня. Сет ощущал тяжелое дыхание спавших на плоских крышах смертных – выжженая за день земля за ночь не успевала остыть. Как полубог он еще не мог слышать их мыслей, но чувствовал тревожный стук сердец в паутине привычных страхов перед тьмой, неизвестностью и смертью. Страх смерти, небытия пронизывал насквозь эти изнуренные сонные тела, и землю вплоть до корней деревьев и костей мертвецов, безгласно смотрящих на запад. Мысленно потянувшись чуть дальше, Сет открыл внутреннему взору более привлекательную картину: перед ним раскинулся во всей красоте великий Та-Кемет. К востоку – пустыни Верхнего Египта, растянувшиеся от мегалитов Набта-Плайя - первых следов контакта великого Нуна с биополем земли, до темных вод Красного моря. Здесь, тысячи лет назад впервые ступила на Землю праматерь Нэйт с бьющемся под сердцем Ка будущей богини Ра. Здесь породила она своего солнечного первенца во славу Септепи – начала начал. К западу лежали раскаленные пески некогда зеленой саванны, изрезанные морщинами уэд – все что осталось от молодого Хапи, питавшего эти плодородные в прошлом земли. Северней простирался суровый Синай с красивыми гробницами навами, и таинственная Палестина, а еще дальше – благословенная Дельта, утопающая в зелени и молитвах. Сквозь цветущие сады Гелиополиса щедро несла свои воды Хапи – река, дарующая жизнь. Та-Кемет ждал. Ждал, когда люди придут к созиданию, преодолев страх смерти. Пустыни, уничтожившие жизненное пространство Верхнего Египта, выдавили голодающие кочевые народы ближе к Дельте, развернув на этом узком поясе по берегам Хапи лютую борьбу за выживание: резня за кусок земли, пшеницу и скот, поглощение более сильными номами – номы слабые… Война прочно вплелась в нить реальности. Новый мир зарождался в котле крови и насилия. Но разрушение тоже следовало направлять. Сет понимал это, день за днем ощущая на себе все более пристальный взгляд пустыни. Она тоже ждала. Ждала, когда он преодолеет страх смерти, объединив враждующие внутри миры, как должен был объединиться в неизбежном насилии его народ, став чем-то большим, чем раньше. Совсем скоро он станет полноценным богом. Пробил час... Внезапно что-то сильное и неудержимое рвануло его сознание куда-то вглубь и привычный мир исчез, уступив место пустоте. Он закрыл глаза, заставляя сердце замедлиться. Удары делались все глуше, скоро Сет перестал их ощущать. Дыхание становилось все более размеренным и поверхностным, пока не замерло где-то на высоте вдоха. Теперь его окружала полная темнота. Сердце больше не билось. Темнота и тишина. "Сет, ты где?" Слова отозвались эхом по длинным коридорам безвременья. Пространство свернулось в тугой неумолимый поток, движущийся из ниоткуда и уходящий в никуда. Теперь ему казалось, что он стоит на пути подводного течения в очень темном и глубоком океане. Это был Нун - высший дух, несущий останки погибших и нерожденных миров и цивилизаций, о которых успела забыть или не догадывалась даже Вселенная. «Сет, ты слышишь меня?!» - слова одно за другим ввинтились в его голову и на мгновение ее пронзила боль.. Сет с трудом сфокусировал взгляд на маячившем впереди светлом прямоугольнике – входе в ментальный дворец бога возрождения. «Слышу тебя, Осирис - отозвался он. – я в пустыне. И если будешь использовать свою телепатию еще чуть более жестко – боюсь висеть моим мозгам из ушей.» Старший брат, услышав ответ, казалось, смягчился. Во всяком случае, заговорил уже без ора: «Значит все-таки уехал к храму отца без меня? Ай-яй-яй-яяй…» «Имею право. От твоей беспросветной занятости поседеть можно.» «Я сейчас говорю не о моей беспросветной занятости. Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?» «Я не думаю. Я уверен.» - отрезал Сет, хотя в чем именно он уверен - не знал. Уверен, что не боится выстраивать свои ментальные чертоги, сидя в одиночестве в храме отца, таинственно пропавшего в прошлом месяце? В храме, где их матушка Нут навсегда соединилась с Нуном, покинув хат? Он в этом уверен? Если в этом, то ответ скорее всего был бы отрицательный: слишком уж сильно врезалось в память заострившееся, иссушенное болезнью лицо матери, бледные руки, скребущие по простыням и плотно сжатые, как у статуи, губы Ра, оставшейся поговорить с дочерью, когда все они – Геб,Осирис, Исида, Сет и Нефтида покинули комнату Нут. Сет так и не узнал, о чем они говорили. Он успел услышать лишь фразу богини Солнца: «Благодаря тебе я вознеслась. Что же тогда?» И ответ матери: «Сделай так, чтобы меня было много.» Вскоре после этого они узнали, что мать дала согласие на слияние с высшим духом, что для любого Бога означало лишь ментальное сосуществование в единстве с подвластной ему стихией. Иными словами, Нут согласилась стать Небесным щитом, защищающим разум людей от разрушительной энергии Древних, стремившейся прорваться из Рлайха сквозь Нун. Осирис, Исида и Нефтида плакали, узнав об этом. Но после смерти матери словно излили со слезами память – они продолжили жить дальше, будто ничего не произошло. Сет не плакал. Но забыть о матери не мог ни на минуту. И теперь, за пару недель до инициации поехал туда, где она провела свои последние годы – туда где жила, ходила, дышала, где еще не застыла безмолвным небесным призраком с холодными звездами, мчащимися сквозь ее незримое тело… «Послушай, Сет, - прорвался сквозь воспоминание голос брата, - у меня сейчас срочное совещание со жрецами Абидоса, но мой канал связи все время будет открыт, на случай, если что-нибудь случится. Но я надеюсь, что все будет в порядке. А утром уж будь добр возвращайся. Кураторы скоро прибудут обсудить со мной церемонию коронации, но потом наверняка захотят видеть и тебя. Ты же еще не передумал быть частью Большой Девятки? Когда я стану Верховным Богом, я хочу видеть тебя рядом со мной. Понимаешь? Не подведи меня.» «Ха, на этот счет можешь не сомневаться, - Сет победоносно оскалился, решительные слова того, у кого якобы все под контролем, в попытках скрыть пересохшее, словно забитое песком горло, - на этот раз у меня получится, не сомневаюсь. Правда тут вышел облом небольшой…» «Что случилось?» - голос Осириса напрягся. «Я, кажется, виман разбил…» «Сет…» «Ладно, давай сейчас без нотаций. Потом расскажешь мне какой из меня хреновый летчик. Мне надо сосредоточиться.» «Хорошо, утром я сам приеду за тобой. Только смотри, из храма ни на шаг! Я приезжаю, и ты вот там, а не где-нибудь еще. А то знаю я твои фокусы…» «Да-да, конечно, иди уже к своим жрецам.» «До встречи, брат» - и тьма Нуна рассеялась, уступая место привычной картине ночной пустыни. Сет тяжело дыша присел на корточки: он впервые удостоился такого резкого «взлома мозга» от брата и теперь никак не мог справиться с головокружением. Контроль, которому подвергал Осирис его жизнь порой доводил до бешенства, но Сет принимал это как неизбежную проф-деформацию будущего правителя Египта, на которого с детства было возложено слишком много ответственности. Сет надеялся, что когда Осирису придется держать под контролем весь Та-Кемет, едва ли у него будут силы и время на младшего брата, но в глубине души понимал, что вряд ли сможет когда-нибудь избавиться от его пристального, как и у пустыни, взгляда. Тем более, что, как и пустыня, Осирис был одним из тех немногих, кто мог смотреть ему прямо в лицо.