тигры в бамбуковом лесу

I. Огонь возрастет, словно ветки деревьев, покорные солнечным дням, разрастаясь уже бестревожно. У него крепкие позолоченные руки, сила рябит на кончиках пальцев — такими руками можно буровить долины, такими руками можно хватать в ладони драконьи хвосты и сжимать солнце. Молодое лицо, а всё-таки строгое. Закатное зарево мажется: отбрасывает красный свет, поджигает камни. Моракс стоит, земля под ним давится, гибнет цвет. Бодрый лилейный запах не чувствует вовсе — у него дела. Здесь перехватить этих, там — других; взворошить почву здесь, вздымить море... Брови хмурит. Прикрытые веки не дрожат, когда улавливает чужое присутствие — неспешное и струящееся. Взгляд на коже. Не так смотрят на врагов, и Моракс не шевелится лишний раз, не находя это достойным. — Ты портишь поле, — тычется в спину пальцем жемчужным. — ...Что? — янтарь темнеет. Сначала ему кажется, что отчитывает человеческая женщина — невесомое движение, первородная грубость и глупость; только за касанием приходит ощущение новое, и Моракс оборачивается через плечо, не вскидывая бровей, но прищуриваясь. Она молода — ему немного непривычно, — вальсирует лунной пылью в штиле грядущей ночи. Рукой указывает на его ноги, пускающие трещины. — Перестань, или я тебя выгоню, — теперь уже он не удерживается от иронично поднятой брови. Архонт Пыли до того слаба — Моракс не разобрал, не признал издалека божественной сути, — шумит и обещает выгнать его. В ладони примечает безделушку, выдыхает и отворачивается, потому что не впечатлился. Но тело — случайно так, — тяжелеет, проминая землю глубже. Разлом тянется вдоль, обрывается узор лилейных корней. Ветер вспархивает, словно журавль. Отточенным движением, легко — в сторону. Гуй Чжун попадает мимо, и на языке вредничает насмешка, но вдруг — стук, — и безделушка выныривает из-за его спины к хозяйке в ладонь, вдарив перед тем по затылку. Это не больно, это глупо и сбивает столку. Моракс смотрит с чем-то, похожим на осуждение — глаза блестят злобно. Непонимающе. Чего добьётся играми? — Это... — Ты когда-нибудь ухаживал за цветочными полями? Смаргивает возмущение. — К чему они мне? — не чешет затылка, но расправляет лопатки и распрямляется во весь рост /по-прежнему умудряясь выглядеть зажато-скованно-сдержанно/. — Я тоже нет. Это делают люди, — голос звонок, журчит и нежится; в нём читается добрая сила, схожее непонимание — снисходительное. — Но мне приходилось наблюдать за их трудом. Он изнурителен. Лилии ведь не съешь во время войны, они прихотливы и толку от них нет, а всё-таки... Понимаешь? Вот и не порть. Мне интересно. Куб витиевато-просто крутится в её руке. Полуночная тишина мягко струится меж пальцев, словно белёсый песок. — Люди глупы и ничтожны, — вскидывает взгляд гладко, устремляя к отдалённым бедным домикам — они боятся своего незнания, потому что в незнании кроется тайна: жизни и смерти, и смысла. Потому и стремятся овладеть знаниями, опаляясь. А я знаю, — и она вдруг улыбается с вьюрковым смешком, с детским довольством — но мне интересно, к чему они придут. Гуй Чжун думает о людях: ей не прельщают их павлиньи хвосты. Единственный широко распахнутый глаз — и тот слепой. Напыщенные стремления, тяга к подлинному и категоричность. Страсть видеть глазурные лилии нетронутыми, пока над головой штормит война, обнося их дома догола. Когда Моракс думает о людях, он не припоминает ничего, заслуживающего внимания: они ломались в его руках с податливостью сухих ветвей. — Знаю, что сил у тебя немерено — сделай лицо проще. Не мне тягаться, — покачивает ладонью с искренней ленью, в покатых уголках губ точится что-то лукавое; свет полумесяца в глазах — Но моих знаний и умений ты в руку не возьмёшь, копьём не раздавишь... Ты ведь знаешь, что давишь, а не рубишь? С такими-то копьями... Смеётся, заманивая в шов заблуждения. Моракс противится честно, но в своём — старательном — горделивом молчании упускает момент, когда Гуй Чжун хватает за запястье, ставит перед собой. Заглядывает, отражаясь на хладном янтаре. — С твоей силой и моим умом... Этот город будет чудесным. Она дотрагивается чем-то лунным, отстранённым и пленительным. Моракс перехватывает куб, когда тот двигается в сторону его лица. Касание на запястье исчезает, теплея пустотой. В мягких, торжественно-вздёрнутых чертах горит неозвученный вызов. Оставшуюся часть считывает по губам. Позже, узнавшись ближе, удивится, что Гуй Чжун так мирно смолкла.