Modus operandi

      За грохотом прибывающего на станцию поезда, Юлия не сразу расслышала мягкую трель телефона, вибрирующего на дне ее сумки. Уже входя в вагон и присматривая себе свободное место, она взглянула на высветившееся на экране изображение светловолосой девушки с круглыми, невинными глазами новорожденного ягненка, которые резко контрастировали с форменной курткой Ордера на ее плечах, и нажала на кнопку «принять вызов»:       — Сильвия? Есть новости?       — Да, госпожа Райдер. Я обзвонила родителей погибших мальчиков, как вы меня просили. К сожалению, Филипп Крафтверг по-прежнему отказывается обсуждать с нами обстоятельства смерти своего сына, — сообщила девушка, не скрывая досады. Юлия легко представила, как ее юная протеже на том конце провода заливается краской, стыдясь того, что не смогла выполнить порученное задание, и уже хотела приободрить ее, как та с гордостью добавила:       — Но мне удалось получить номер телефона его супруги, Марии, матери того мальчика. Так вот, она согласна встретиться с вами, госпожа Райдер. В девять часов, в кафе «Слава Адельштайнов» на Купеческом проспекте, недалеко от ее дома.       — Очень хорошо. Прекрасная работа, Силь, — похвалила подопечную Юлия, записывая время и место предстоящей встречи в маленький блокнот, который она всегда держала во внутреннем кармане формы как раз на такой случай. — Как только закончу с Оддо, сразу же подъеду туда. Есть еще какие-нибудь новости?       — Да, — тут же отозвалась девушка и, пошуршав бумагами, сообщила: — Я запросила в архиве дело Бертрама Ландмессера, оно лежит у вас на столе. Вы можете ознакомиться с ним, как только вернетесь в отдел. Увы, из близких родственников этого юноши в живых осталась только его бабка по матери, но она почти не зналась с их семьёй и мало что знает о смерти Бертрама, кроме того о чем писали в газетах.       А теперь к хорошим новостям: Матрис признался, что в юности водил дружбу с Ландмессером. Оказывается, это ему позвонил Оливер, когда пытался узнать больше об обстоятельствах смерти Бертрама. Так вот, господин Хьюз обещал рассказать все, что ему известно по этому делу, как только закончит с допросом Вертрана. По моим подсчетам он должен уже скоро освободиться. Мне следует опросить его самой или это сделаете вы, госпожа?       — Я доверяю Матриса тебе, Силь. Удачи, — ответила Юлия, не сдержав вздоха облегчения, и положила трубку. После того, что произошло между ними в допросной, у нее не было никакого желания снова разговаривать с Хьюзом, пусть даже на отвлеченные темы, не касающиеся ее пропавшего брата.       Матрис с самого начала был категорически против того, чтобы она бралась расследовать дело об исчезновении Митчела, упрекал ее в пристрастности по отношению к Оливеру, в излишней поспешности при сборе доказательств, в необъективности и во всех остальных возможных грехах, в которых только может быть повинен дознаватель. По мнению Хьюза, которое он не стеснялся высказывать в открытую прямо перед начальством, Юлия, раздавленная горем, осознанно затягивала процесс расследования, выдвигая несправедливые обвинения против юного Вертрана, в угоду своему желанию отомстить за смерть брата.       — Месть — это совершенно естественное чувство для женщины, — рассуждал Матрис во время утренней летучки так, чтобы его слышала половина отдела и в первую очередь сама Райдер, — но оно несовместимо с долгом дознавателя, чьей единственной ценностью является справедливость. Вот почему среди представителей нашей профессии так мало… благородных дам. Их чувства, которые в обычное время делают им честь, нередко затмевают им разум, когда ведется настоящее расследование.       Юлия хорошо помнила, как закаменело ее лицо, стоило ей услышать разглагольствования Матриса. Она знала, что на его слова бессмысленно обижаться, и все-таки едва сдерживала злость. Среди оперативников Хьюз уже давно прослыл известным женоненавистником. Он яростно протестовал всякий раз, когда на службу в Ордер принимали представительниц слабого пола, особенно благородного происхождения, и не гнушался использовать свое влияние старшего дознавателя, чтобы ставить новичкам палки в колеса, доказывая их некомпетентность. Возможно, именно по этой причине, когда два года назад Юлии предложили взять в помощники одного из стажеров, едва выпустившихся из Академии, она остановила свой выбор на Сильвии.       Трудно было представить себе человека, подходившего на должность дознавателя еще меньше, чем она: субтильного телосложения, робкая и застенчивая девушка с влажными, честными глазами ребенка, Силь производила приятное впечатление на окружающих. Но у закоренелых преступников, с которыми ей также часто приходилось иметь дело, она вызывала лишь смех. Силь не умела вести допросы достаточно жестко, чтобы эти негодяи приняли ее за равную, но в то же время прекрасно проявляла себя в общении со свидетелями, особенно юного возраста. Матрис и ему подобные предпочитали этого не замечать, однако, Силь обладала многими талантами просто необходимыми для успешной следственной работы. Во всем Ордере ей не было равных, если дело касалось аналитики, статистики или, например, монотонного наведения справок в различных ведомствах.       Среди стажеров Силь первая удостоилась звания дознавателя и получила разрешение брать в производство собственные дела, в чем Юлия не без гордости признавала и свою заслугу. Однажды на зло Хьюзу она поклялась превратить эту неопытную, стеснительную девчушку в настоящего оперативника и преуспела. Пусть теперь Матрис кусает локти от злости, когда вышколенная ее стараниями Силь возьмет его на карандаш. Юлия не сомневалась, что ее помощница вытянет из этого мерзавца всю информацию до последней капли, и не в первый уже раз похвалила себя за то, что разглядела ее талант и вовремя взяла девушку под крыло.       «Силь уже набралась достаточно опыта, чтобы работать самостоятельно. Моя опека ей больше не требуется. А это значит, велика вероятность, что скоро ко мне прикрепят для обучения нового сотрудника. И, кажется, я знаю, кого именно возьму на поруки в этот раз» — думала Юлия, вспоминая белое от страха, но неумолимое лицо Кела Домиана, освещенное неровным пламенем факела в допросной.       По здравом размышлении Райдер признавала, что из двоих юношей, которых она арестовала сегодня в кафе, Оливер представлялся лучшим кандидатом на должность будущего дознавателя, чем его друг. Пока они шаг за шагом приближались к разгадке тайны смерти Бертрама Ландмессера, Вертран не единожды демонстрировал перед ней свою недюжинную смекалку, редкую даже среди представителей ее профессии интуицию и умение выстраивать стройные логические цепочки. Он упрямо держался своих прежних показаний по делу Митчела на допросе, не изменяя им даже под жестоким давлением, что против воли вызвало в памяти Юлии слова Матриса о ее пристрастности и сбило с толку. В конечном счете, она не только не смогла вытянуть из Оливера признания в убийстве, но даже начала сомневаться в собственной объективности. Не это ли лучшее доказательство незаурядных талантов Вертрана?       Если юноша и впрямь был виновен в смерти Митчела, как подсказывало ей внутреннее чутье, которому Юлия привыкла доверять, значит, ее противником в этом деле стал поистине выдающийся преступник. Изощренный убийца, не оставляющий после себя никаких следов, а следовательно и шансов предъявить ему законное обвинение. Единственным проколом Оливера стали копии документов о расследовании дела Митчела, которые они с Келом, скорее всего с перепугу, попытались уничтожить.       Впрочем, даже такой проступок едва ли можно было всерьез предъявить на суде. Юлия без труда вообразила самодовольную мину адвоката, который презрительно усмехнется в лицо государственному обвинителю во время заседания и справедливо отметит: ее умышленная провокация в отношении Оливера не доказывает ровным счетом ничего. Ведь многие вполне законопослушные граждане на его месте поступили бы также, если бы им вдруг попытались «пришить дело».       Итак, что же она имела в сухом остатке?       Лично опросив Вертрана по обстоятельствам смерти Митчела, Юлия лишилась твердой уверенности в его виновности. Собранные доказательства не позволяли задержать Оливера в Ордере дольше, чем на сутки, а стараниями Матриса и его «золотого ключика», подозреваемый уплывет у нее из рук раньше, чем она успеет снова с ним переговорить — Райдер в этом не сомневалась.       Она не могла однозначно доказать его вину, но также не могла избавиться от навязчивой мысли, лишь укрепившейся во время их совместного расследования смерти Ландмессера, что Оливеру нельзя доверять. Ей ни разу не удалось поймать его на откровенной лжи, и все же Юлия чувствовала буквально каждой порой своего тела, что юноша чего-то не договаривает. Чего-то очень важного.       Полностью положиться на него Райдер никак не могла себе позволить.       Совсем другое дело Кел, пусть и не блиставший такими же неординарными способностями к оперативной работе, как его друг, но показавший себя во всех отношениях верным и надежным товарищем. Юлия намеренно припугнула его неправдоподобно раздутым сроком тюремного заключения, чтобы проверить, как юноша справится с давлением, и была приятно удивлена. Вопреки ее ожиданиям Кел не дрогнул и не сказал ни слова против лучшего друга, даже когда его заковали в кандалы и заперли в подвальной тюремной камере Ордера до следующего допроса. Какая бы буря эмоций не вихрилась у него внутри, внешне Домиан сохранял абсолютное спокойствие и упрямо молчал, сколько бы раз ему не предлагали свободу в обмен на информацию о причастности Вертрана к смерти Митчела.       Подобную выдержку даже среди опытных оперативников встретишь не каждый день, поэтому Юлия, оставив юношу в камере на ночь одного, вариться в собственных страхах, испытала острый укол совести. Она искренне жалела, что приходится заставлять Кела проходить через такие испытания. Он определенно заслуживал лучшей награды за свою верность, и Юлия всерьез намеревалась дать ему возможность реабилитироваться. Когда расследование текущего дела подойдет к концу, она, вероятно, предложит юноше работу в должности ее личного помощника, которую совсем скоро освободит Силь.       «Впрочем, нет. Не стоит мучить Кела так долго. Даже если в течении нескольких дней по делу Митчела не возникнут новые обстоятельства, я буду рапортовать о том, чтобы с него сняли все обвинения в служебной халатности. Пусть пару месяцев поработает со мной, заодно посмотрим, на что он способен, когда не защищает Оливера» — решила Юлия, рассеянно оглядывая толпу людей, стремящихся протолкнуться в переполненный вагон.       Наконец вспомнив о том, что ей выходить на следующей остановке, Райдер поднялась с места и не без усилий протиснулась к дверям. Когда стальные створки со скрипом распахнулись она, не дожидаясь пока напирающая сзади толпа ее раздавит, выпрыгнула на перрон и быстрым шагом направилась к выходу со станции.       Встреча Юлии с родственниками покойного Терренса была запланирована на семь часов вечера, а это означало, что у нее в запасе есть еще пятнадцать минут, чтобы добраться до особняка Оддо. Подумав об этом, Райдер перешла с легкой трусцы на спокойный шаг, вытащила из сумки изъятые у Вертрана газетные вырезки и двинулась вперед по темной улице, параллельно просматривая пожелтевшие от старости, ветхие, заляпанные воском страницы.       — «Пропал», «не найдено», «малолетний Оддо», «с 1577 года до настоящего времени», — вслух зачитывала Юлия, сощурив от усилия глаза.       Из всей статьи, посвященной внезапному исчезновению юного Терренса Оддо, только эти слова еще можно было разобрать. Безумная теория Оливера по поводу пропавших маленьких аристократов, упоминавшихся в этих вырезках, и их возможной связи с его опекуном, по мнению Юлии, не выдерживала никакой критики, но почему-то никак не шла у нее из головы. Толком не отдавая себе отчета, по какой причине она это делает, перед тем как уехать из отдела Райдер поручила своей помощнице покопаться в архивах «Кройстхемского вестника» в поисках других таких же внезапных исчезновений высокородных детей, имевших место за последние двадцать лет. К счастью, Сильвия взялась за дело без лишних вопросов, потому что толком объяснить ей истинную причину такого задания, Юлия не смогла бы. Она не могла объяснить ее даже самой себе.       Свой нездоровый интерес к этому делу, которое вполне могло оказаться пустышкой и напрасной тратой времени, Юлия оправдывала тем, что ее расследование смерти Митчела, по всей видимости, зашло в тупик. Не имея других подозреваемых, кроме Оливера, не в силах доказать его вину и вообще больше не уверенная в том, что не ошиблась в своих выводах, Райдер с радостью ухватилась за возможность отвлечься на другое дело, обещавшее к тому же, если ей удастся довести его до конца, стать венцом ее профессиональной карьеры.       Шансы отыскать связи между двумя пропавшими пятнадцать лет назад мальчиками, о которых писали в газете, и вероятно погибшим от руки Орвуда Бертрамом Ландмессером, были просто ужасающе близки к нулю. Тем не менее, Юлия не колеблясь связалась со своими знакомыми из рода Оддо, чтобы назначить эту встречу. Пусть Дарине и ее глупому дружку Лу не удалось ничего разузнать, Райдер не сомневалась, что ей удастся добиться большего. За годы работы дознавателем она уже не раз имела возможность убедиться, что значок Ордера на воротнике ее формы открывает почти любые двери.       Также случилось и на этот раз.       — Госпожа Кларисса Оддо? — Юлия окликнула пожилую женщину, ожидавшую ее в гостиной роскошного особняка с чашкой горячего кофе в руках. Старуха сухо кивнула в ответ и, не предложив гостье присесть, сразу приступила к делу.       — Если бы не настоятельная просьба моей кузины, я ни за что не согласилась бы встретиться с вами в столь поздний час, дорогуша, — заявила Кларисса, недовольно поджимая губы.       Юлия сдержала инстинктивный порыв ответить ей резкостью на резкость, и вместо этого вежливо поблагодарила собеседницу, присаживаясь на неудобный пуф напротив ее кресла:       — В таком случае, благодарю вас за то, что все же решили уделить мне время. Я не стала бы беспокоить вас так поздно вечером, если бы дело не было срочным, госпожа Оддо.       — У вас, дознавателей, всегда срочное дело, — ядовито процедила Кларисса, сделала большой глоток кофе и, устроившись в кресле поудобнее, заявила, не скрывая гордости по поводу своей невероятной осведомленности: — Я знаю, что вы пришли расспрашивать меня о Терренсе, пропавшем сыне моего племянника по материнской линии. Днем ко мне уже пытались прорваться двое подростков подозрительной наружности с точно такими же вопросами, и я отправила их восвояси. Надо думать они тоже были из ваших, недоучки дознаватели, так ведь?       — Можно сказать и так, — со вздохом подтвердила Юлия, гадая чего могли наговорить Лотнер и ее дружок Оддо, чтобы так разозлить эту старую перечницу. — Прошу прощения, если они доставили вам неудобства.       — Еще как доставили, — фыркнула Кларисса, словно одно предположение, что появившиеся у нее на пороге незваные гости могли быть ей приятны, глубоко ее оскорбило. — Ваше присутствие здесь, кстати говоря, также доставляет мне неудобства, дорогуша.       — В таком случае, я постараюсь избавить вас от своего присутствия как можно скорее, — пробормотала Юлия, достала из кармана блокнот и открыла его на той странице, на которой во время поездки на метро набросала короткие заметки об Оддо. — Пожалуйста, расскажите мне, что вы помните о вашем внучатом племяннике, Терренсе, госпожа?       — Противный маленький ублюдок, вот он кто, — пренебрежительно бросила Кларисса и вновь приникла к чашке с кофе. Потом, словно сообразив, что о погибшем ребенке не следует говорить в таком тоне, она изобразила на лице некое подобие скорби и продолжила:       — Терренс был… своеобразным мальчиком. Не могу сказать, что я очень хорошо его знала, но те два года, что я прожила здесь с семьей моего племянника, запомнятся мне на всю жизнь во многом благодаря Терренсу.       — Будьте добры, опишите его, госпожа, — попросила Юлия и занесла карандаш над блокнотом, приготовившись записывать. — Как он выглядел?       — Низкорослый, фута три или четыре в холке, темненький, как цыганенок, коротко стриженный, — ответила Кларисса, припоминая детали облика внучатого племянника с явным трудом. От внимания Юлии не ускользнуло, что старуха описывает его как породистого щенка, напрочь лишенного человеческих черт, и она сделала соответствующую пометку в блокноте. — Носился по дому как вихрь, топал по лестницам, особенно шумно возился возле моей комнаты, когда я ложилась подремать днем. Маленькое чудовище. Житья от него не было никакого, скажу я вам.       — Значит, у вас сложились неприязненные отношения с мальчиком? — уточнила Юлия, отрываясь от своих записей, чтобы заглянуть собеседнице в лицо.       — Мало у кого в семье с ним сложились «приязненные» отношения, дорогуша, — заметила Кларисса и отпила еще немного кофе. Юлии показалось, что за ободком чашки старуха попыталась спрятать злорадную ухмылку. — Терренс был откровенно плохо воспитан и, что еще хуже, до невозможности избалован. Его родители надеялись, что когда мальчишка поступит в школу, ситуация изменится к лучшему. Но, к сожалению, он не дожил.       «Конкретно ты явно об этом не сожалеешь», — мысленно добавила Райдер, не сводя глаз с собеседницы.       — Терренсу было всего пять лет, когда он пропал, правильно? — произнесла Юлия, заглянув в блокнот. — Позже о нем писали, как о «пропавшем малолетнем наследнике Оддо». Тело мальчика так и не было найдено. Если я не ошибаюсь, в последний раз родители видели Терренса летом 1577 года?       — Да. Я помню, что поиски начались в конце июля, но более точной даты, увы, не назову, — кивнула Кларисса и грациозно поерзала в огромном кресле, как устраивающаяся на ночлег перекормленная кошка.       — Что вы помните о том дне, когда пропал Терренс, госпожа?       — Немногое. За пару недель до исчезновения мальчишки я ездила к родным на юг. Вернувшись и едва отряхнув с плаща дорожную пыль, я, к своему удивлению, обнаружила дом совершенно пустым и поначалу порадовалась, что смогу как следует отдохнуть с дороги в тишине и покое. Но когда к вечеру никто из членов семьи так и не появился, я начала беспокоиться. Только под утро, когда племянник и его супруга, валившиеся с ног от усталости, вернулись из поисковой миссии, я узнала, что произошло, — припомнила Кларисса, не спуская пристального взгляда с узора переплетающихся листьев на ковре у своих ног. Затем она одним глотком допила кофе и принялась нервно вертеть в руках опустевшую фарфоровую чашку.       — Сочувствую. Должно быть, для вас и для семьи в целом это было очень тяжелое время, — тихо произнесла Юлия, втайне надеясь, что старуха не воспримет ее вежливость как предложение излить душу. К счастью, госпожа Оддо явно не страдала излишней сентиментальностью и коротко подтвердила:       — Да, нам в ту пору было нелегко.       — Не могли бы вы рассказать мне, что происходило в семье в последние несколько месяцев перед исчезновением Терренса, госпожа? — попросила Юлия, вновь занеся карандаш над листом бумаги. — Не случалось ли с вами или с другими членами семьи чего-нибудь необычного? В доме не появлялись посторонние, которых ваш племянник или его супруга представляли как свои друзей или деловых партнеров? Никто из родных не начал внезапно вести себя странно?       — Не припомню такого, — после недолгого колебания проговорила Кларисса, но полной уверенности в ее голосе не чувствовалось. Не прекращая рассеянно поигрывать фарфоровой чашкой, старуха поджала губы и, как будто оправдываясь за свое незнание, добавила: — Видите ли, все это было очень давно…       — Я вас не тороплю, госпожа, — заверила ее Юлия, краем глаза поглядывая на часы на каминной полке.       Через девяносто шесть минут она должна была явиться на встречу с Марией Крафтверг, матерью еще одного пропавшего мальчика, чье имя фигурировало в газетных вырезках Оливера. Старуху нужно было разговорить и побыстрее, но давить на нее слишком усердно Райдер опасалась, поэтому решила зайти с другой стороны.       — Хорошо, давайте вернемся к этим вопросам позже. Что вы можете рассказать мне об обстоятельствах исчезновения Терренса, госпожа? Ваш племянник что-нибудь говорил вам об этом?       — Лично мне, нет. Он прекрасно знал, что я недолюбливала этого несносного мальчишку и если и ждал от меня жалости, то напрасно. Совсем другое дело его супруга. Они с ней часто говорили о Терренсе, собравшись в гостиной вместе с толпой дознавателей, на том самом месте, где сейчас сидим мы с вами, дорогуша. Порой при этих утомительных беседах, постоянно ходивших по кругу, присутствовала и я. Пару раз меня даже пытались опрашивать, но убедившись, что в день исчезновения мальчика меня не было в городе, дознаватели быстро теряли ко мне интерес. Как теряете и вы, дорогуша, — проговорила Кларисса с довольным смешком, уставившись на ее замерший в воздухе карандаш насмешливым взглядом.       — Разумеется, ведь вы постоянно уходите от прямого ответа, госпожа, — согласилась Юлия, отложила в сторону блокнот и письменные принадлежности и с удивлением отметила, что старуха в тот же миг выпустила из рук потертую фарфоровую чашку и выпрямилась в кресле. С минуту они молча смотрели друг на друга, как дуэлянты, за мгновение перед смертельным выстрелом. Потом старуха снова опустила глаза.       «Похоже, она не желает, чтобы ее показания документировали, хотя по каким-то причинам не озвучивает этого желания вслух. Хочет, чтобы я догадалась сама? Что ж, в таком случае я прекрасно могу обойтись и без записей. Чтобы запомнить слова старухи, они мне совершенно не нужны» — подумала Юлия, снова встретившись взглядом с Клариссой. Если поначалу ее и терзали сомнения относительно осведомленности старухи Оддо о тех давних событиях, то теперь от них не осталось ни единого следа.       Годы оперативной работы прошли не напрасно — Юлия ясно видела решимость в глазах Клариссы и понимала, что та давно готова заговорить, что она жаждет поделиться хоть с кем-нибудь своими подозрениями. Но что-то ее все же останавливало. Что-то очень похожее на застарелый, неосознанный страх, вроде смутной тревоги подростка, что опасливо косится по ночам на шкаф, в котором когда-то в детстве ему привиделась клешня чудовища.       Что же в таком случае привиделось Клариссе? Что в истории исчезновения Терренса могло так ее встревожить?       Юлия твердо вознамерилась получить ответ на этот вопрос.       — Почему вы не хотите поговорить со мной откровенно, госпожа Оддо? Что вас сдерживает?       — То, что я могу рассказать не предназначено для чужих ушей, дорогуша. И никогда не должно стать известным широкой публике, — со значением протянула Кларисса, подтверждая догадки Юлии. Дождавшись пока девушка окончательно спрячет в сумке блокнот и карандаш, она вновь презрительно усмехнулась и спросила: — Вы знаете, что мой племянник уехал из Кройстхема всего через месяц после того, как малыша Терренса официально объявили пропавшим без вести?       — Да, — ответила Юлия, припоминая содержание толстой папки по делу Оддо, которое она пробежала глазами перед тем, как покинуть отдел. — Ваш племянник объяснил свой скорый отъезд скорбью по пропавшему сыну. Якобы он больше не мог находиться в доме, в котором совсем недавно резвился его мальчик. К тому моменту стало понятно: раз Терренс до сих пор не объявился и не поступило никаких требований о его выкупе, значит, он скорее всего уже мертв. Дознаватели искали не столько следы мальчика, сколько его останки. Разумеется, для родителей это было тяжелым ударом, и отъезд вашего племянника ни у кого не вызвал вопросов.       Ни у кого, кроме вас, если я правильно понимаю.       — Отчего же? У меня этот поступок также не вызвал никакого удивления. Особенно в свете тех фактов, что открылись после исчезновения Терренса, — ответила Кларисса, выдержала театральную паузу и неторопливо продолжила: — Это одна из тайн нашей семьи, и она никогда не должна выходить за пределы этих стен, вам ясно? Хорошо. Как я уже говорила, мой внучатый племянник был на редкость дурно воспитан. Терренс был жаден до невозможности, неумерен в своих желаниях и жесток. Мальчишка получал удовольствие от мучений окружающих и был совершенно чужд состраданию. Чтобы вы понимали, что конкретно я имею в виду, я расскажу вам одну историю из моей жизни, дорогуша.       Видите ли, я очень люблю собак. Одно время, когда я еще жила в землях Оддо, я держала большую псарню с отборными, породистыми кобелями. Со всех концов королевства ко мне съезжались знатные лорды и леди, чтобы обзавестись первосортными щенками для охоты или охраны жилища. Это было поистине чудесное время!       К сожалению, спустя несколько лет мне пришлось продать свою псарню, дело моей жизни, когда я слишком одряхлела для того, чтобы вести такое крупное хозяйство в одиночку. После этого я была вынуждена переехать в Кройстхем к семье моего племянника. С собой в дорогу я взяла только одного щенка, крепкого и здорового, самого лучшего из всех, что когда-либо рождались у меня на псарне, и привезла его сюда.       В первый же день моего пребывания в этом доме, мальчишка потребовал щенка себе. Я ему отказала. Во-первых, потому что он был слишком мал, для чтобы заботиться о собаке, во-вторых, потому что животное принадлежало мне. Я была к нему привязана и не хотела, чтобы мальчишка поранил его во время игр. Поэтому я строго настрого запретила Терренсу приближаться к щенку. К сожалению, это не помогло.       Не прошло и двух месяцев, как животное погибло. Таинственным образом мой щенок утонул в домашнем пруду, в самом глубоком месте не доходившем ему даже до груди. И единственным свидетелем этого события стал трехлетний Терренс. Маленький поганец, вымокший с головы до ног, самолично сообщил мне о смерти моего пса и, вы не поверите, при этом улыбался. Никогда не забуду каким довольством блестели его мерзкие глазенки в тот миг, когда я выудила из пруда тело моего несчастного щенка!       — Вы были очень огорчены его смертью, — констатировала Юлия только для того, чтобы как-то поддержать беседу, но госпоже Оддо и этого было довольно. Очевидно, рана, которую нанесла ей безвременная кончина любимца, плохо затянулась, и старуха была только рада возможности излить весь скопившийся внутри нее праведный гнев на благодарного слушателя.       — Огорчена это не то слово, я была в ярости! — воскликнула Кларисса, ударив крепко сжатым кулаком по подлокотнику кресла. — Не дожидаясь возвращения моего племянника, я поставила этого маленького поганца, Терренса, к стенке и хорошенько отлупила мокрым полотенцем. Он, разумеется, зашелся в истерическом плаче — гаденыш хорошо умел играть на публику и, как только его отец приехал с работы, тут же нажаловался на меня.       Мы с племянником в тот вечер жутко повздорили. Он хотел, чтобы я извинилась перед его сыном и поклялась, что больше никогда не притронусь к нему и пальцем. Я в свою очередь потребовала выплатить мне компенсацию за погибшего пса и высечь мальчишку, чтобы больше и думать не смел прикасаться к чужому имуществу. Как вы могли догадаться, дорогуша, я так ничего и не добилась.       Племянник отказался поверить, что его малыш способен на подобное зверство и убедить его в обратном не удалось никому: ни мне, ни слугам, которые то и дело заставали мальчишку поджигающим муравейники или мучающим уличных кошек. В самый разгар расследования по делу Терренса под его кроватью обнаружили тайничок: коробочку с целой горстью костей мелких животных. Видимо маленький ублюдок их коллекционировал, а из некоторых даже смастерил нечто вроде ожерелья. Моего племянника едва не вывернуло наизнанку, когда он все это увидел.       — Полагаю, это было весьма неприятное открытие, — предположила Юлия, на мгновение замявшись.       — Лучше сказать отвратительное, — проворчала Кларисса, с трудом сдерживая дрожь омерзения. — Но даже это не заставило моего племянника трезво взглянуть на истинную природу Терренса. Только когда к нам поступила жалоба из детского сада, который посещал мальчишка, до него начало доходить, кем на самом деле является его сын.       — О чем же говорилось в этой жалобе? — спросила Юлия, от нетерпения слегка подавшись вперед на жестком пуфе.       — Всего через несколько дней после исчезновения Терренса нам пришло письмо от директора его детского сада. В нем сообщалось, что малолетняя девочка, учившаяся в одной группе с моим внучатым племянником, по его вине получила ожоги туловища и ног. Родители пострадавшей потребовали возмещения ущерба с воспитателей. Началось внутреннее расследование.       Опросив девочку, воспитатели выяснили, что на днях она не поделила с Терренсом леденец. Ребята сильно разругались, но взрослые быстро их разняли. По словам воспитателей, как только им сделали выговор, дети почти сразу мирно разошлись в разные стороны. К сожалению, они ошиблись. Всего через час после ссоры, Терренс отвел ту девочку в сторону, подальше от взрослых, и поджог на ней платье.       Пока малышка горела живьем, он стоял над ней и вместо того, чтобы ужаснуться тому, что совершил и позвать на помощь воспитателей, поганец рассмеялся. Представляете, рассмеялся! После этого он обозвал несчастную «свиным шашлыком» и, прежде чем та потеряла сознание от шока, убежал. Больше этого маленького ублюдка никто не видел, — закончила Кларисса, с явным удовольствием смакуя последнее предложение.       Юлия с трудом заставила себя сглотнуть образовавшийся в горле липкий комок и, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, спросила:       — Это выяснилось уже после исчезновения мальчика?       — Да, — подтвердила Кларисса, по-видимому разочарованная такой сдержанной реакцией на ее рассказ. — Родители пострадавшей девочки поначалу просто жаждали расквитаться с нами в судебном порядке, но когда узнали, что виновник происшествия пропал без следа, быстро отступились. Не думаю, что им было жалко Терренса, скорее, они не хотели лишний раз травмировать его родителей, на тот момент просто убитых горем.       Если мой племянник и был шокирован такими новостями о сыне, то мало чем это показывал, полностью занятый его поисками. Я поняла, как на самом деле сильно его это затронуло, только когда они с женой внезапно сорвались с места и навсегда оставили Кройстхем позади, после того как дело закрыли.       Дознавателям, по понятным причинам, об этом инциденте никто не сообщил. Мы не хотели позорить честь семьи. Но как выяснилось позже, случай с той несчастной девочкой на счету Терренса был уже вторым. Ребята из его группы боялись об этом рассказывать, пока он находился среди них, но как только поганец исчез у них сразу развязались языки.       Оказывается за полгода до происшествия с платьем, ребята стали свидетелями того, как во время прогулки Терренс уговорами заманил на территорию садика одного безродного мальчишку. В его руках была игрушка, которая понравилась Терренсу. Он предложил мальчику обменяться, но тот отказал. И тогда Терренс, угрожая ему столовым ножом, который он стащил во время завтрака, стал заставлять мальчика есть землю до тех пор, пока того не стало рвать. Игрушку, естественно, отобрал и растоптал у него на глазах.       Если бы не внезапное появление ребят из старшей группы, готова спорить, бедный мальчишка отравился бы насмерть Терренсу на потеху.       — Это… чудовищно, — тихо промолвила Юлия, вытирая выступившую на лбу испарину.       Она упорно старалась вообразить себе картину расправы Терренса Оддо над неизвестным мальчиком и одногруппницей, но с удивлением поняла, что не может этого сделать. Не потому, что Райдер подводила фантазия, а потому что в ее представления о мире этот инцидент не укладывался никак. Даже сейчас Юлия не хотела верить, что их общество прогнило до такой степени, что на подобную жестокость оказались способны не только взрослые, но и малыши, толком не научившиеся читать.       Нет, для нее вовсе не было новостью, что дети аристократов, особенно выходцев из великих семей, к которым относились и Оддо, часто бывают лишены сочувствия по отношению к людям, стоящим ниже их самих на социальной лестнице. Удивляться тут было нечему, такова была сложившаяся много веков назад система дворянского воспитания. Ей ли было не знать, что первым, что усваивал юный аристократ едва появившись на свет, была вовсе не наука подтирания собственной задницы, а наука о том, как заставить других, менее достойных людей подтирать ее для тебя.       С плодами такого метода воспитания Юлия впервые столкнулась лицом к лицу в первый же год своей службы в Ордере. Однажды ей поручили расследовать дело о смерти парфюмера, погибшего средь бела дня в собственной лавке. Быстрый опрос работников магазина показал, что смерть мастера не была случайностью — покойный имел несчастье огорчить своим товаром одного из клиентов, за что и был зарублен на месте ударом клинка-трости, угодившим ему прямо в висок. В то время подобные клинки были популярным аксессуаром среди молодых, состоятельных аристократов, и Юлия без труда вычислила убийцу: им оказался двадцатилетний Гумберт Блай, постоянный клиент этой парфюмерной лавки.       На закономерный вопрос Райдер о причинах такого страшного поступка, молодой человек, развалившейся перед ней в просторном кресле в допросной, с совершенно искренним недоумением заявил:       — А что я по вашему должен был сделать? Этот грязный, низкородный мешок с дерьмом оскорбил меня той кошачьей мочой, которую создал по моему заказу. Это такой вот подарок я должен был преподнести своей невесте в день свадьбы?! Пфф, надо было изрубить его на кусочки помельче. Пусть бы эта безрукая обезьяна пошла на корм тем мерзким созданиям, из которых он и создавал свои ароматы!       Возможно, такая позиция обвиняемого и привела бы Юлию в замешательство, если бы все ее внимание не поглотило другое — руководство Ордера настоятельно советовало ей спустить это дело на тормозах. Ну в самом деле, не губить же молодую жизнь такого прекрасного, перспективного члена общества как Гумберт Блай, из-за случайной гибели какого-то безродного лавочника! Тем более, что убийство не было преднамеренным, лишь внезапная вспышка гнева за оскорбленную честь своей невесты побудила юношу поднять руку на парфюмера.       Несмотря на отчаянное сопротивление Юлии, приводившей самые убедительные доказательства в пользу виновности Блая, на заседании суда было принято решение об условном наказании. Уже через месяц, выйдя из-под домашнего ареста за кругленькую сумму, Гумберт отпраздновал собственную свадьбу, и никакие потуги Райдер помешать этому не смогли его остановить.       После этого случая Юлия крепко усвоила, как именно аристократическое сообщество относится к преступлениям, совершенным дворянином в отношении простых людей. Жизнь «не высокородного» для современного правосудия в буквальном смысле слова не стоила ни гроша, и сколько дознавательница не пыталась бороться с системой, все ее попытки обычно заканчивались провалом.       Возможно, именно поэтому Юлия испытала такое острое чувство жалости к безродному мальчику, которого одиннадцать лет назад на заднем дворе детского сада мучил Терренс Оддо. Она догадывалась, что вовсе не страх перед Оддо заставлял его одногруппников молчать об этой истории целых полгода. Нет, просто в тот раз жертвой Терренса стал человек не их круга, не знатных кровей, не заслуживающий с их стороны ни презрения, ни сострадания. Для этих детей он был просто никем, вот они и забыли о нем, как о чем-то не важном, и не стали за него заступаться.       Инцидент с поджогом платья одногруппницы Терренса, юной аристократки, напротив, вполне ожидаемо вызвал у окружающих намного больше чувств, среди которых преобладало недовольство. В глазах аристократии лишь зловредительство в отношении равного себе могло считаться преступным в полной мере. Поэтому Юлия не видела ничего удивительного в том, что родители мальчика поторопились скрыться из города, как только на расследовании дела об исчезновении Терренса поставили крест. Стань эта постыдная история достоянием общественности, и на Оддо неизбежно легко бы клеймо позора на долгие, долгие годы.       Словно прочтя ее мысли, Кларисса неожиданно прервала повисшее между ними молчание и заявила:       — Терренс — проклятье только нашей семьи, и я хочу, чтобы так оставалось и дальше. Вы меня понимаете, дорогуша?       — Информация, которая не имеет отношения к расследованию никогда не будет опубликована, госпожа, — заверила ее Юлия, цитируя одно из положений Кодекса.       При этих словах бившаяся на шее Клариссы тоненькая жилка немного расслабилась. С тяжелым вздохом старуха откинулась на спинку кресла, позвонила в звонок, подзывая слугу с подносом еды и новой чашкой кофе, и опять принялась разглядывать узорчатый ковер, показывая, что считает разговор оконченным. Тем не менее, Юлия не торопилась подниматься с места и даже позволила себе задать очередной вопрос.       — Это все, о чем вам рассказали одногруппники Терренса? Случай с поджогом платья и безродным мальчиком, только и всего?       — Разве этого мало? — Кларисса с удивлением вздернула брови и посмотрела на замершую на пуфе в неудобной позе девушку, как на умалишенную.       — Отнюдь. И все же эта информация не дает ответа на главный вопрос: что случилось с вашим внучатым племянником после того, как он поджег платье своей одногруппницы и сбежал из детского сада? — произнесла Юлия и поняла, что ее глаза в очередной раз загорелись ядовитым зеленым светом, когда старуха внезапно поперхнулась кофе.       — Согласно отчету, представленному в материалах дела, следы Терренса теряются в переулке на улице Ремесленников, где его опознала продавщица мороженого. Она же, судя по всему, последней видела мальчика живым. Из переулка, который оканчивается лишь тоннелем городской канализации, запертым на висячий замок, Терренс уже не вернулся.       — И что вы хотите этим сказать? — плохо пряча охватившую ее тревогу за недовольством, спросила Кларисса.       «Что я хочу сказать? Что за смертью Терренса, скорее всего, стоит не безликий садист, которого внезапно обуяло желание убивать, а человек с совершенно искаженными, но все же моральными принципами. Человек, вероятно ставший свидетелем жестокости избалованного отпрыска Оддо, и решивший самолично воздать ему по заслугам. Так как мальчик исчез сразу после инцидента с поджогом, рискну предположить, что убийцей был аристократ. Простолюдин едва ли стал бы так радеть о жизни девочки из дворянского сословия.       Вот, что я хочу сказать, госпожа Оддо. Вашего внучатого племянника убил человек, не уважающий закон, ярый приверженец личной справедливости; сумасшедший идеалист, готовый пойти до самого конца ради того, во что верит только он один; человек достаточно умный и изобретательный для того, чтобы провернуть все тихо и не попасться, — рассуждала Юлия, от напряжения вцепившись ногтями в подушечки собственных пальцев. Все также про себя она с грустью закончила, вспоминая юношу, запертого в допросной Ордера: — Терренса Оддо убил человек вроде Оливера».       — Люди не пропадают просто так, госпожа Оддо. Кто-то заставил Терренса исчезнуть, и я не удивлюсь, если этот кто-то следил за мальчиком от самого детского сада и стал невольным свидетелем происшествия с платьем. Которое вы и ваша семья утаили от следствия, тем самым направив его по ложному следу, — твердо произнесла Юлия, жалея, что убрала карандаш в сумку и не может, как обычно, прикусить его кончик, чтобы справиться с волнением.       Когда на нее накатывало это необыкновенное чувство, похожее на гнев и одновременно на азарт охотника, взявшего след добычи, ей всегда было трудно удержать себя в руках. Чтобы ненароком не забыться и не выложить перед свидетельницей фактов, которых ей не следовало знать, Райдер слегка ущипнула себя за ладонь и продолжила давить на старуху:       — В день исчезновения Терренса воспитатели не заметили крутившегося возле ворот незнакомца, который исчез сразу после того, как мальчик сбежал?       — Не знаю. Думаю, что нет. В сторону Терренса вообще никто не смотрел, пока та несчастная девочка не начала кричать, — объяснила Кларисса, перебегая тревожным взглядом с каменного лица Юлии на узор ковра под ногами и обратно. — Даже если там и был кто-то посторонний, его бы приняли за одного из родителей или слугу, что пришел забрать хозяйского ребенка, разве не так?       — А что говорили сами дети? Что видела пострадавшая девочка? — напирала Юлия, безжалостно пощипывая свою ладонь. — Ваши родные наверняка говорили с ней, убеждая ее родителей забыть про этот случай. Что она сказала? Что случилось после того, как Терренс убежал?       — Я… я не знаю, — от волнения Кларисса начала запинаться. Облюбованная ею чашка кофе остывала на декоративном журнальном столике полностью позабытая. — Я же вам говорила, девочка получила сильные ожоги и быстро потеряла сознание. Не думаю, что она успела осмотреться по сторонам, пока на ней горело платье, но…       Тут старуха ненадолго задумалась. В следующее мгновение ее глаза лихорадочно заблестели, и Кларисса добавила:       — Знаете, кое-что девочка все же заметила. Помните, я сказала, что маленький гаденыш смеялся, глядя на ее мучения. Так вот она позже вспоминала, что за мгновение до того, как Терренс сорвался с места и убежал, он резко перестал смеяться. Мальчишка посмотрел куда-то ей за спину, побледнел как полотно и рванул прочь, не оглядываясь. Если его кто и преследовал, то бедняжка этого уже не увидела — свалилась без чувств, а очнулась уже на больничной койке.       — А другие дети? Воспитатели? Что говорили они? — допытывалась Юлия, предчувствуя, что вот-вот нащупает важную зацепку.       — Незнакомца, которого вы ищите, никто не заметил. Все смотрели на девочку в горящем платье, — с сожалением ответила Кларисса, и Юлии показалось, что на этот раз она и вправду была расстроена, что не может рассказать больше. — Впрочем, если вы ищете странности… Было кое-что еще.       — Что же?       — Ребята, которые стали свидетелями издевательств Терренса над безродным мальчишкой, долгое время ничего не говорили взрослым не только потому, что боялись его. Они были уверены, что за свою жестокость мой внучатый племянник уже понес наказание.       По их словам, на следующий день в детский сад Терренс пришел очень рано и вел себя как-то странно: он был непривычно тихим, за весь день ни произнес ни слова и все время стоял где-то в углу, ни разу не присел даже поиграть. Один из мальчиков, оказавшийся в туалете в одно время с ним, потом рассказывал, что у Терренса вся задница была красная, как у бабуина, чуть не в крови. Тот мальчик решил, что родители Терренса обо всем узнали и как следует отлупили этого засранца в наказание за содеянное, — вспоминала Кларисса, сосредоточенно нахмурив лоб. — Вот только это не правда. Мой племянник ничего не знал о проделках своего сына. Нет, этого мальчишку выдрал кто-то другой и при этом так запугал, что тот ни единым словом о случившемся не обмолвился.       «Готова спорить на что угодно, этот же человек впоследствии и убил Терренса» — тут же подумала Юлия, ерзая на неудобной седушке пуфа.       — Вы правы, это очень любопытно. И странно. А Терренса не мог наказать кто-нибудь из слуг, забиравших его из детского сада, или воспитателей? — поинтересовалась Юлия.       — Навряд ли. Среди наших слуг не водилось таких, что осмелились бы поднять руку на хозяйского отпрыска. Они знали, что за этим последует… Насчет воспитателей не уверена, но сильно сомневаюсь, что они стали бы лупить мальчишку, не переговорив для начала с родителями. К тому же, Терренс не упустил бы возможности пожаловаться на них отцу, чтобы отомстить. Так что нет, вряд ли это был кто-то из них.       — В таком случае, кто мог ударить Терренса? Гостивший в доме друг семьи или родственник? — предположила Райдер, но Кларисса отрицательно покачала головой.       — В тот год гостей у нас не было. Я это хорошо помню, потому что долго и безрезультатно уговаривала племянника пригласить к нам погостить на недельку мою родственницу с юга. Он, как вы понимаете, отказал, и я поехала к ней сама. А после того как вернулась, узнала, что Терренс исчез, — сказала Кларисса и, успокоившись, опять взяла в руки чашку кофе.       — Хорошо, тогда где по-вашему Терренс мог встретить человека, который его наказал? И кем мог быть этот человек, знавший о проделках вашего внучатого племянника больше, чем его родители?       — Сложно сказать. За этим мальчишкой никогда не было строгого присмотра. Он в любой момент мог удрать куда-нибудь под шумок и отправиться бродить по городу, радуясь, что заставил слуг стоптать все ноги в кровь в попытках его отыскать. Мой племянник именно потому так поздно забил тревогу, что мальчишка уже не в первый раз убежал из дома. Все думали, к вечеру вернется.       — Но Терренс не вернулся, — закончила за нее Юлия и снова поерзала на пуфе. В течении всего разговора она почти не шевелилась, и ее тело безнадежно затекло. — Значит, у мальчика было много возможностей познакомиться со своим убийцей за пределами дома. Увы, это очень осложняет дело.       «Если убийцей не был кто-то из близких родственников мальчика, значит, круг подозреваемых становится слишком широким. Мне не управиться с этим делом так быстро, как хотелось бы, ведь придется поднимать материалы на всех известных знакомых Терренса и опрашивать их поочередно. Учитывая, что большинство потенциальных свидетелей на момент совершения преступления были слишком малы, чтобы давать показания, сейчас они едва ли вспомнят много подробностей. Боюсь, это тупик» — с сожалением подумала Райдер, поджимая губы.       Теперь у нее осталась только одна зацепка, но Юлия до последнего не хотела к ней прибегать. Не хотела верить, что интуиция Оливера не подвела его и на этот раз, не хотела признавать его правоту, не столько из гордости, сколько из приверженности следственной науке, которой противоречили все дикие домыслы Вертрана. Но она также знала, что не имеет права не проверить его теорию. Ведь Юлия дознаватель, а это значит, что поиск истины, какой бы невероятной и неправдоподобной она не была — ее обязанность.       — В конце концов, он виновен ровно с той же степенью вероятности, что и все остальные жители города: пятьдесят на пятьдесят, — вполголоса произнесла Райдер и вздохнула, смиряясь с неизбежным. Затем она нехотя достала из сумки поблекшую от старости фотографию, выдранную из личного дела студента Кройстхемской Академии, и протянула ее Клариссе.       — Вы узнаете человека на этом снимке, госпожа? Что вы можете рассказать о нем в связи с делом об исчезновении Терренса Оддо?       — Ничего. Я не знаю этого мальчика, — растерянно пожала плечами Кларисса, вглядываясь в изображенное на портрете юное лицо Кристиана Орвуда.       Не то чтобы Юлия ожидала чего-то другого, но у нее против воли вырвался протяжный вздох не то разочарования, не то облегчения. Ее самая ненадежная зацепка по этому делу, вполне предсказуемо, не дала никаких результатов. Впрочем, как и почти весь этот разговор. Кларисса не сообщила ей ничего такого, что стоило бы утомительной поездки на другой конец города и целого часа беседы в неудобной позе с такой крайне самодовольной особой, как эта старуха. И все же Юлия отказывалась сдаваться, не пустив в ход своего последнего оружия.       В соответствии с Кодексом при опознании преступников или их жертв дознаватель ни имеет права помогать свидетелю, давать ему дополнительную информацию, вмешиваться в его рассуждения, наводить на определенную мысль. По крайней мере, если надеется впоследствии предъявить эти показания в суде.       «Но она не свидетель, и мы не в Ордере. И если я больше ничего от Клариссы не добьюсь, до суда это дело никогда не дойдет. Значит, мне нечего терять» — рассудила Юлия и, смутно осознавая, что таким образом просто успокаивает собственную совесть, открыла карты.       — Этого человека зовут Кристиан Орвуд, он банковский служащий. На тот момент, когда была сделана фотография, которую вы держите в руках, он еще учился в Академии и, естественно, выглядел моложе, чем в 1577 году. Но если добавить ему на вскидку лет десять… Вы точно никогда его не видели?       — Банковский служащий? — уточнила Кларисса, и на мгновение у Юлии бешено заколотилось сердце, когда она различила в глазах старухи искорку узнавания.       — Да. Вы с ним встречались, госпожа?       — Лично с ним не знакома, но видела его подпись на документах о выкупе собственности. Видите ли, когда мой племянник и его жена уехали из города, предполагалось, что я должна последовать за ними. Но я решила остаться. Подумала, хватит с меня соглядатаев, может я и старуха, но о себе самой еще способна позаботиться. Так вот я выкупила у них этот дом, а договор оформила через Банк Орвудов: пришлось просить у них займ сроком на полгода, чтобы сразу выплатить племяннику всю сумму. Я точно помню, что подпись на этом договоре ставил Орвуд. Я тогда еще удивилась, неужели хоть кто-то из Орвудов и правда работает в банке, названном их собственной фамилией? Наверное, это немного неловко.       — Наверное, — запоздало откликнулась Юлия, силясь выдавить из себя улыбку. Охватившее ее разочарование, судя по всему, было таким сильным, что его заметила даже госпожа Оддо.       — Сожалею, но больше мне нечего вам сообщить, сударыня дознаватель, — вздохнула Кларисса, впервые обратившись к Юлии с должным уважением, и вернула ей фотографию Орвуда. — Боюсь, ничего более существенного мне неизвестно. Если Терренс незадолго до смерти и впрямь свел знакомство с посторонним взрослым, то он ничем этого не выдал. Его комнату много раз осматривали дознаватели и, как вы наверное уже знаете, раз ознакомились с материалами дела, не обнаружили там никаких подозрительных вещей, которых не смогли бы опознать родители.       Настроение у Терренса всегда было неустойчивым, поэтому однозначно утверждать, что перед исчезновением в его поведении что-то изменилось, я не могу. Даже этот случай с поркой мы упустили, хотя, казалось бы, должны были обратить внимание на то, что мальчишка так неожиданно притих… Возможно, в глубине души, в самом темном и страшном ее уголке, мы все желали, чтобы он исчез из нашей жизни, вот и закрывали на все глаза. По крайней мере, этого желала я.       — И вы получили то, чего хотели, — заключила Юлия без тени мысли в чем-либо обвинить Клариссу и поднялась с места, чтобы пожать ее руку. — Большое спасибо за сотрудничество, госпожа Оддо. Знаю, вам было нелегко ворошить эти воспоминания.       — Будем надеяться, мои усилия не пропадут даром, — пробормотала Кларисса, неожиданно крепко сжимая ладонь девушки. — Я не любила этого маленького гаденыша, Терренса, но не желала ему смерти. Хочется верить, что вы найдете подонка, который погубил его. Хоть мой внучатый племянник и не был невинен, все же он не заслуживал такого конца.       — Такого конца никто не заслуживает, — согласилась Юлия, закинула на плечо сумку и твердым шагом направилась к выходу. Часы на каминной полке показывали двадцать минут девятого вечера. До назначенной в кафе «Слава Адельштайнов» встречи с Марией Крафтверг оставалось сорок минут. — Еще раз спасибо за то, что согласились поговорить со мной, госпожа Оддо. Если мне удастся узнать что-то новое о судьбе Терренса, я пришлю вам письмо с извещением. Всего хорошего.       — Прощайте, сударыня дознаватель, — сказала Кларисса и без особой надежды, до конца не уверенная, хочет этого или нет, проговорила напоследок:       — Буду ждать от вас вестей.