Modus operandi

      Заслышав за спиной отчетливую поступь дежурного по этажу, Юлия поспешно вынула отмычку из замка, поднялась с колена и отступила в густую тень, что расползалась от бюста основателя банка Орвудов, очень кстати размещенного в шаге от кабинета Кристиана. К счастью, в этот раз ей удалось остаться незамеченной.       Согбенный, седоволосый мужчина в форме банковского служащего, напевая что-то себе под нос, чинно проследовал мимо нее к лестнице, так и не обнаружив на доверенной ему территории постороннюю. Дождавшись пока его лысая макушка окончательно скроется с глаз, Юлия мысленно поблагодарила богов за ночной полумрак, вновь вставила отмычку в замок, несколько раз провернула ее из стороны в сторону и наконец услышала заветный щелчок.       — Есть, — прошептала она, спрятала отмычку обратно в сумку и прислушалась. Убедившись, что на этаже больше никого нет, Юлия осторожно повернула ручку и вошла внутрь.       Представший ее глазам просторный кабинет тонул в вязкой темноте ночи. Скупой лунный луч выхватывал из тьмы некоторые детали, вроде громады платяного шкафа, заставленного пухлыми папками документов, или рабочего стола с приставленным к нему высоким креслом, но провести полноценный обыск в таких условиях было невозможно. Надеясь, что никому из немногих оставшихся в банке на ночь сотрудников не придет в голову заглядывать в окна, Юлия нащупала на стене переключатель и зажгла свет.       — Да, так гораздо лучше, — хмыкнула она и решительно прикрыла за собой дверь кабинета. — Ну, поехали.       Хотя времени у нее было немного — старик, ответственный за безопасность на этом этаже здания, мог в любой момент вернуться — Юлия позволила себе не торопиться. В ее профессии спешка приносила один лишь вред.       Она неторопливо присела в кресло хозяина кабинета, на минуту в нем замерла, ощущая хрустящую упругость кожаной обивки, расслабленно облокотилась на спинку, вытянула натруженные ноги и лениво осмотрелась по сторонам. Незнакомая обстановка как всегда бывало поначалу словно отталкивала ее, преданно оберегая секреты хозяина кабинета, но Юлия знала, как переманить этого упрямого врага на свою сторону. Как убедить ее, что она здесь своя.       Райдер вытянула руку, выдвинула ящики стола и, не обнаружив внутри ничего интересного, нащупала пальцами холодный бок глиняной кружки со следами потеков кофе. Она поднесла кружку к носу и глубоко вдохнула, наслаждаясь отголосками насыщенного аромата прожаренных зерен.       — «Блэк Айвори» — один из самых дорогих сортов кофе в мире. А у вас губа не дура, господин Орвуд, — усмехнулась Юлия, вернула кружку на место и потянулась в противоположную сторону. Ее пальцы мгновенно сомкнулись на потертой от частого использования перьевой ручке с запачканным чернилами колпачком. На ее боку, оттисненная чистым золотом, красовалась весьма необычная, витиеватая дарственная надпись.       — Помни, что ты — человек, — прочла Юлия, задумчиво нахмурившись.       Странная фраза. Не похожая на обычное пожелание благополучия, которое так часто гравируют на ничего не значащих подарках сослуживцам или дальним родственникам. Нет, эти слова определенно были важны, таили в себе какой-то глубокий и, очень может быть, даже угрожающий смысл. По крайней мере, так ей показалось. Ведь стоило Юлии произнести эту мрачную фразу вслух, как у нее по спине пробежали холодные мурашки: возникло странное ощущение, будто из темного провала окна за ней наблюдают чьи-то внимательные, враждебные глаза.       С трудом подавив инстинктивное желание обернуться, Райдер проговорила с нервным смешком:       — Надо же какое интересное пожелание! Кто мог подарить вам такое, Кристиан? Кто-то из членов семьи? Друг или враг? Или это напоминание вы сделали для себя сами? Связана ли эта фраза со слухами о проклятье рода Орвудов? Что ж, кем бы ни был человек, сделавший эту надпись, он явно угадал с подарком — судя по состоянию пера, им активно пользуются уже много лет.       Мысленно пообещав себе позже заняться поисками таинственного дарителя Юлия отложила ручку в сторону, провела ладонями по бархатистому сукну крышки стола, рассеянно пролистала сложенные аккуратной стопкой документы, посвященные небезызвестной в городе швейной мануфактуре «Майнланд и компания» и попыталась представить, что происходило в этом кабинете всего несколько часов назад.       Со вздохом Райдер закрыла глаза, выпрямилась в кресле и заставила себя услышать раздражающий голос господина Майнланда, владельца разоряющейся мануфактуры, прекрасно знающего, что дни его предприятия сочтены, и все же явившегося к ней в кабинет под самый конец рабочего дня с просьбой дать ему еще один шанс. Разумеется у нее не было совершенно никакого желания выслушивать неправдоподобные обещания старика выплатить сумму займа в установленный срок, но просто так выставить его за дверь она себе позволить тоже не могла. Хотя противное верещание господина Майнланда и вызывало у нее нестерпимые приступы головной боли, она неизменно отвечала на его просьбы вежливым и уважительным отказом, потому что именно так и никак иначе принято вести дела с клиентами в банке Орвудов. Ей ли, проработавшей здесь без малого двадцать лет, было этого не знать.       — Хорошо, так держать, Юлия. Представь, что ты — это он. Почувствуй, что он чувствовал. Пожелай, чего он хотел, и ты поймешь, где надо искать, — вполголоса наставляла саму себя Райдер, не открывая глаз, чтобы не тревожить опутавшей ее разум тонкой паутины иллюзии.       Этому более чем нестандартному методу поиска улик Юлия путем проб и ошибок научилась сама.       Перед поступлением на службу в Ордер Райдер изучила множество пособий по криминалистике и следственному делу, чтобы подготовить себя к будущей профессии, и обнаружила удивительную закономерность. За какую бы книгу она ни взялась, кроме традиционных, скучных правил ведения допроса и обыска в них обязательно встречалось одно и то же выражение, приписываемое какому-то древнему философу: «Понимание природы преступника — это первый и последний шаг на пути к его аресту».       Хотя фраза и правда была красивая и, если вдуматься, обладала глубоким смыслом, в глазах большинства однокурсников Юлии то была лишь красивая сказка, не имеющая ничего общего с повседневностью настоящего следователя. Но для нее она стала откровением.       И верно ведь, кто лучше самого преступника может указать на следы, которые он оставил на месте преступления? Кто лучше него может подсказать имя следующей жертвы или объяснить, каким именно образом он выбирает орудие убийства? Что для дознавателя процесс кропотливого труда, поиска доказательств и увязки в единое целое разрозненных фактов, то для преступника очевидная и простая истина.       «Тот мыслитель был гений, — с присущей юности жесткой категоричностью заключила Юлия, едва вступив во владение маленьким, неуютным кабинетом в Кройстхемском отделе Ордера. — Этот метод должен сработать. Если дознаватель на короткое мгновение сам станет преступником, втиснет самого себя в эту прогнившую шкуру и сумеет понять хотя бы мотивы убийцы, не говоря уже о методах, тогда проблема с определением его личности станет лишь вопросом времени. Неразрешенным остается только один вопрос — как же, черт возьми, мне это сделать?».       Со временем Райдер нашла ответ. Сложная и нередко опасная работа дознавателя открыла в ней многие таланты, о существовании которых Юлия прежде не подозревала. И одним из таких талантов оказался дар актрисы. Умение притвориться другим человеком давалось ей удивительно легко и не раз помогало найти подход к самому несговорчивому свидетелю или обмануть самого хитрого преступника. Долгое время Юлия училась подбирать под каждого отдельно взятого собеседника разные маски: от юной, но глуповатой студентки Академии до трудолюбивой, но обворожительной работницы кондитерской; от суровой, непреклонной дознавательницы, до игривой, почти распущенной аристократки. И однажды, рассудив, что она уже добилась в этом деле определенного мастерства, Райдер наконец решилась исполнить давнюю мечту и проверить свой метод в действии. Решилась, пусть всего на одно короткое мгновение, но стать тем, кого она преследовала.       Именно этим Юлия и занималась сейчас, сидя с закрытыми глазами в кабинете Орвуда, слепо шаря руками по его рабочему столу в поисках колпачка от ручки, который он мог бы повертеть в попытке отвлечься от монотонного бормотания господина Майнланда.       — Ты наверняка очень устал, правда? А старик рассказывал вдумчиво, неторопливо, чем только сильнее раздражал тебя, — вполголоса бормотала Райдер, обращаясь к мужчине, что всего несколько часов назад сидел там же, где сейчас сидела она.       — Не сомневаюсь, ты то и дело поглядывал на часы, может быть даже притоптывал ногой, отсчитывая секунды до конца рабочего дня. От долгой сидячей работы у тебя наверняка страшно затекли шея и плечи, но в присутствии Майнланда ты не решался встать и размяться, поэтому просто наклонял голову из стороны в сторону, притворяясь, что внимательно слушаешь его.       Следом за воображаемым Орвудом Юлия склонила голову вправо и влево, и ощутила, как немного расслабляются зажатые мышцы ее собственной шеи.       — Потом ты что-то ответил ему и понял, что у тебя пересохло во рту, — с этими словами Райдер взяла в руки кружку и резким жестом, присущим раздраженному мужчине, запрокинула голову и сделала глоток несуществующего напитка. — Ты поморщился, потому что кофе успел остыть, и снова посмотрел на часы в надежде, что конец этой пытки уже близок. Но стрелки тебя разочаровали, и ты ненадолго опустил глаза, надеясь обрести успокоение в чем-то другом. В чем же?       Стараясь, чтобы воображаемый господин Майнланд не заметил, что она его не слушает, Юлия слегка отвернула голову в сторону, делая вид, что заполняет бумаги. И ее взгляд сразу же упал на неприметную фотографию, обрамленную в простую деревянную рамку. Она смотрелась довольно неуместно среди окружающей ее роскошной обстановки. На снимке был запечатлен улыбающийся маленький мальчик, весь облепленный снегом, словно он только что закончил строить снеговика. Мальчик стоял в обнимку с рослым пегим жеребенком во дворе загородного особняка.       Безо всякого удивления Юлия узнала в этом жизнерадостном, нескладном ребенке Оливера Вертрана.       — Вот, значит, на что ты смотрел, чтобы успокоиться, Кристиан. Или, говоря точнее, на кого, — с легкой улыбкой произнесла Райдер и некоторое время пристально вглядывалась в запечатленные на фотографии черты мальчика, которого она подозревала в убийстве брата. Припоминая состоявшийся между ними сегодня днем разговор о детстве Вертрана, она сказала, обращаясь к гулкой пустоте кабинета:       — Понятия не имею, во что веришь ты сам, Оливер, но мне кажется, что в свое время ты был вполне счастливым ребенком. Несчастные люди никогда не улыбаются так, как улыбался мальчик на этой фотографии. Уж поверь мне. На своем веку я повидала очень много несчастных людей.       С этими словами Юлия откинулась на спинку кресла, снова закрыла глаза и попыталась представить какие чувства испытывал Орвуд, глядя на эту фотографию. Извращенное удовлетворение собственника, который держит в клетке птицу необыкновенной красоты только для того, чтобы любоваться ею мог лишь он один? Или же им владело еще более низменное чувство, обуревающее некоторых мужчин в присутствии миловидных маленьких мальчиков? А может быть эта фотография и впрямь была именно тем, чем казалась на первый взгляд — самым обыкновенным семейным снимком, призванным в тягостные минуты напоминать своему владельцу ради чего он день за днем приходит на работу и выслушивает десятки таких вот господинов Майнландов и им подобных ничтожных людей?       Правильным мог быть любой вариант.       — Пока я не пойму, что связывало тебя с погибшими детьми, Кристиан, боюсь, мне не удастся ответить на этот вопрос, — с сокрушенным вздохом заключила Юлия, не разжимая плотно сомкнутых век. Перед ее мысленным взором как в безумном калейдоскопе проносились сменяющие друг друга картины: синих, распухших от удушья губ Бертрама Ландмессера; белых костей Пола Крафтверга на дне канализационного колодца; бледного от ужаса лица Терренса Оддо, убегающего от своего убийцы; и беззаботной радости Оливера Вертрана, улыбающегося в камеру, которую держал человек, задушивший его мать у него на глазах.       — Видит бог, я не могу разобраться, что ты за человек, Кристиан Орвуд. Но если действовать методом Оливера и довериться интуиции… Я бы сказала, что эту фотографию сделал вовсе не убийца со слабостью к незрелым мальчикам. Или, по крайней мере, этот человек не чувствовал себя убийцей в тот конкретный момент. В тот день он был просто твоим опекуном, Оливер, — полушепотом произнесла Юлия и в тот же миг испытала абсолютно необъяснимую уверенность в том, что попала в точку.       Что бы не связывало Кристиана с погибшими маленькими аристократами, его отношения с Вертраном, очевидно, сложились совершенно иначе, ведь в противном случае и этот юноша уже много лет назад пополнил бы список детей, пропавших без следа. Но он до сих пор жив и, если Юлия не ошиблась в своих предположениях, даже пошел по стопам опекуна и преступил закон. Что же в таком случае отличало Оливера от всех этих детей в глазах Орвуда?       Ответа на этот вопрос у нее не было, и Райдер всерьез подозревала, что его не было даже у Оливера.       Юлия хорошо помнила, каким он выглядел растерянным и погруженным в самого себя сегодня в кафе, когда они закончили восстанавливать обстоятельства смерти Ландмессера. На Оливера в тот момент было больно смотреть. Казалось, его буквально разрывали на части два противоположных чувства: страстное желание докопаться до истины и необъяснимый страх перед тайнами опекуна, которые, как он предчувствовал, могли разрушить его жизнь во второй раз. И этот страх был не беспочвенным.       Судя по его же собственным словам, Оливер никогда не обманывался в истинной сущности Орвуда и отдавал себе отчет в том, что провел последние десять лет под одной крышей с убийцей. И все же, когда его поставили нос к носу с дополненной историей «подвигов» Кристиана Орвуда, в глазах юноши промелькнуло отчаянное недоверие, очень быстро сменившееся ужасом. Юлия так и читала у Оливера на лице, написанный черным по белому немой вопрос: «Неужели Кристиан, которого я знаю столько лет, правда сделал это? Нет, не то… Неужели он мог сделать тоже самое и со мной?».       Похоже, что даже для него, закаленного перенесенной в детстве страшной утратой, такая правда оказалась слишком жестокой. Юлия хорошо понимала почему.       Все эти годы Оливер искренне верил, что уже пережил самое худшее в жизни — гибель матери, и, видимо считал себя своего рода заговоренным, защищенным от любого вреда, который мог бы причинить ему Кристиан его же собственным чувством вины за смерть Шеррис. Что ж, печальная статистика доказывала, что он ошибался. Никакой защиты у Оливера не было, как ее не было у Бертрама Ландмессера или Пола Крафтверга или Терренса Оддо. На самом деле последние десять лет жизни Вертран провел подставив голову под дамоклов меч, способный в любую минуту отправить его к праотцам. И самое замечательное здесь то, что до сегодняшнего дня он даже не подозревал об этом.       Подобные откровения никому не даются легко, и Юлия могла только догадываться, каких усилий стоило Оливеру сохранить спокойное выражение лица в ответ на ее вопрос о том, все ли у него в порядке.       — Со мной все отлично, — сказал ей тогда Вертран и даже умудрился выдавить из себя нервную, неубедительную улыбку. Его руки, болезненно стиснутые на коленях, дрожали, но в глазах виднелась невозмутимая решимость выдержать любой удар. После всего, что ему довелось пережить, он не собирался падать на колени даже перед самой чудовищной истиной.       «Виновен ты или нет, Оливер, но в силе духа тебе точно не откажешь» — подумала в ответ Юлия, ощутив необъяснимый прилив уважения к этому юноше всего за миг до того, как приняла решение взять его под арест.       Что ж, как бы Вертран не чувствовал себя на самом деле, ему удалось сделать самое главное — вывести Юлию на след убийцы, которого Ордер, сам о том не подозревая, искал уже не первый десяток лет. Вполне возможно, что она сейчас сидела на том самом месте, где он и планировал все свои ужасные преступления. Оставалась лишь самая малость: обнаружить их следы. Чтобы сделать это, ей нужно было сосредоточиться.       — Итак, получив вежливый, но четкий отказ в выдаче ссуды, господин Майнланд в совершенно расстроенных чувствах покинул здание банка и, самое главное, твой кабинет. Что же случилось дальше, Кристиан? Что ты сделал, наконец оставшись в одиночестве? Где тебя застал звонок Хьюза?       В попытке найти ответы на эти вопросы Юлия, с хрустом потянувшись, поднялась с места и немного походила по кабинету, разминая затекшие ноги. Ее взгляд рассеянно блуждал по стеллажам шкафов и стенам, украшенным наградными листами за долголетнюю, безупречную службу, и наконец зацепился за приоткрытую дверцу гардероба. Из-за нее неловко выглядывал черный рукав форменного пиджака.       Так как царивший в кабинете образцовый порядок больше ничто не нарушало, Юлия сочла своим долгом рассмотреть содержимое гардероба поближе.       — Так, так, так. Похоже, кое-кто очень не любит ходить по магазинам, — усмехнулась Райдер, обнаружив в просторном гардеробе, расчитаном на двоих человек, всего один запасной пиджак и чистую рубашку. — Ты явно не из тех, кто живет на работе, Кристиан. В гардеробе минимум сменной одежды, всего одна ручка на столе, никакой еды нет и в помине. Впрочем, как и любых других удобств, которыми старается себя обеспечить человек, большую часть дня проводящий в офисе. И при этом все стены увешаны грамотами за примерную службу. Как, черт побери, тебе это удалось?       Словно в ответ на этот вопрос ей вспомнился давний разговор с матерью, состоявшийся всего через месяц после ее назначения на должность старшего дознавателя. В тот день Юлия вернулась домой еще позже обычного и с огромными удивлением застала в квартире мать, дожидавшуюся ее в маленькой, холодной кухне. Вместо приветствия женщина сурово выговорила, не спуская глаз с усталого лица изможденной после ночной смены дочери:       — Если бы дома тебя дожидались муж и дети, ты бы ни за что не позволила себе столь позднее возвращение.       — И тебе привет, мама. Прости, что я так долго. Я не знала, что ты приедешь навестить меня, — оправдалась Юлия, разувшись и проходя в квартиру, но укоризны на лице матери ничуть не убавилось. — Зачем ты приехала? Что-то случилось с отцом?       — Нет, с ним все в порядке, — ответила та и рукой поманила дочь присесть напротив. — Решение приехать в столицу, чтобы проведать своих непутевых детей, я вполне способна принять и без него. Сказать по правде, отец вообще был против моего путешествия в Кройстхем. Он по-прежнему считает, что вы с братом должны сами справляться со всеми трудностями, раз покинули родительский дом вопреки его воле и все же решились остаться в столице.       — Для меня это не новость, — усмехнулась Юлия и растерянно огляделась по сторонам в поисках заварника, чтобы предложить матери чаю.       Та мгновенно почуяла ее колебания и с красноречивым вздохом уверенно потянулась к криво прибитой полке у девушки над головой, на которой и разместился заварник с парой чашек и треснувшим блюдцем. Все они были густо покрыты пылью. Почему мать так интуитивно легко сориентировалась в доме, в котором Юлия даже спустя столько лет с трудом отыскивала тапочки, для нее так и осталось загадкой.       — Как я вижу, хозяйка из тебя по-прежнему никакая, Ю, — констатировала женщина с мягкой улыбкой.       — Ну, по крайней мере, с тобой мне не сравниться, мама, — безропотно согласилась Юлия, принимая из ее рук чашки и направляясь к мойке, чтобы сполоснуть их прохладной водой. — Никогда не понимала, как тебе удается быть моей самой лучшей в мире мамой и выдающимся ученым ботаником одновременно.       — Ведьминские чары, не иначе, — тоном очень похожим на скрипучий голос мужа, сказала мать, и они обе засмеялись. — А если серьезно, то никакого секрета в этом нет. Чтобы все успевать я просто напросто сократила часы сна до шести вместо восьми, когда ты родилась. И я неплохо справлялась, вот только после рождения Митчела пришлось пожертвовать еще двумя часами. Через пару месяцев я поняла, что сойду с ума, если продолжу и дальше разрываться между работой и семьей, и сделала выбор.       — Ты выбрала нас, — закончила за нее Юлия, водрузив чашки обратно на стол. Пока она рассеянно вытирала их сальным, давно не стиранным вафельным полотенцем, мать одобрительно кивала. — Ты забросила свою научную деятельность и стала давать частные уроки, чтобы проводить со мной и Митчелом больше времени. Жаль, что мы вынудили тебя принять такое решение, мама.       — Правда? А вот я ни о чем не жалею, — заверила ее мать и протянула руку, чтобы взять сухие, испещренные чернильными кляксами ладони дочери в свои. — Я никогда не сожалела о том, что стала вашей мамой, милая. И тебе не стоит. В конце концов, я смогла вернуться к своим исследованиям, когда вы с Митчелом немного подросли, а вот вашего детства мне было бы уже никогда не вернуть. Понимаешь о чем я, Ю?       — Понимаю. И отвечу тебе тоже самое, что и раньше, — Юлия с неохотой высвободила руки из бережных объятий матери и отвернулась: — Я счастлива уже тем, что могу делать свое дело, мама, и клянусь Левиафаном я делаю его также хорошо, как и ты когда-то. Ничего больше мне не нужно.       Мать тяжело вздохнула, явно разочарованная ее словами, затем обвела неприязненным взглядом заброшенное жилище и сказала так тихо, что Юлии пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее:       — Я боюсь, что когда-нибудь ты можешь пожалеть об этом решении, Ю, но будет уже слишком поздно что-то исправлять.       — Возможно, — смиренно признала Юлия и снова отошла к мойке, притворяясь что занята очисткой застарелого пятна на темном кафеле кухонной плитки. Смотреть в глаза матери, без сомнения полные непрошенного сочувствия и сожаления об одинокой жизни дочери, Юлии совершенно не хотелось. Как и прежде, вполне естественное желание ее матери навязать ей свое понимание женского счастья разбилось о твердую уверенность Райдер в том, что ее судьба — идти совсем иным путем.       — Я знаю, что за счастье всегда надо чем-то платить, мама. Тебе пришлось заплатить своей карьерой, а я однажды заплачу одиночеством. Не знаю, какая цена страшнее, но в конечном счете важно лишь одно: мы обе были счастливы.       — Надеюсь, что это так, Ю, — вздохнула мать, разливая по чашкам свежезаваренный чай, который, судя по запаху, она везла от самого дома. Как будто заранее знала, что у дочери в квартире не найдется ничего съестного. — Я знала, от чего отказываюсь во имя семьи, милая. Боюсь, что ты даже не представляешь, от чего отказываешься ради своего дела.       На это Юлия ничего не ответила и молча вернулась за стол, где ее уже ждала горячая выпечка и дымящаяся чашка ароматного, крепкого чая.       Больше в тот вечер они эту тему не поднимали. И все же, когда на следующее утро мать собрала вещи и поехала навестить Митчела в Академию, Райдер, заперев за ней дверь, отчего-то особенно остро ощутила молчаливую, беспросветную пустоту собственного дома.       — Проклятье! — тихо выругалась Юлия, возвращаясь мыслями в настоящее, и с силой захлопнула дверцу гардероба. Затем невольно осела на громоздкий комод, давая отдых подкосившимся от волнения ногам. Воспоминания об их бесконечных спорах с матерью о важности семьи в жизни женщины как всегда разбередили ее душу, но вместе со злостью принесли и некоторые ответы.       Успокоившись, Юлия снова осмотрела внушительное скопление наградных листов, развешанных по стенам кабинета, и с горькой усмешкой пробормотала:       — Может быть, ты и не такой трудоголик как я, Кристиан, но свое дело ты любил не меньше, чем я, это совершенно очевидно. И, думаю, любишь до сих пор, ведь ты весьма в нем преуспел. Просто однажды тебе, как и моей матери, пришлось сделать выбор между твоей карьерой и твоей семьей. Подобно ей ты выбрал второе. Тебе не зачем было хранить в своем кабинете сменную одежду или еду, потому что ты не мог себе позволить задерживаться на работе допоздна — последние десять лет твоей жизни дома тебя ждали.       Юлия на минуту запнулась и в последний раз огляделась по сторонам, а когда продолжила, усмешка на ее лице стала еще более язвительной:       — Вот и весь ответ. Никаких следов здесь нет, Кристиан, не так ли? Этот кабинет всего лишь ширма, стерильная витрина, на которой ты выставлял только свои социально одобряемые достижения. Вроде счастливого в своем неведении приемного сына и необходимости каждый день, не теряя ни минуты возвращаться к нему. Возвращаться домой. В твой настоящий дом, до которого любопытным дознавателям вроде меня так легко не добраться. А тебя самого здесь нет и никогда не было. Только человек, привыкший жить лишь на службе, не сумел бы сразу этого понять.       Юлию охватило щемящее чувство разочарования.       Не то чтобы она и впрямь рассчитывала отыскать здесь какие-то значимые улики. Едва ли убийца, больше двадцати лет ускользавший от глаз правосудия, мог оказаться настолько глуп, чтобы прятать следы своих преступлений в месте, которое ежедневно посещают десятки, если не сотни посторонних для него людей. Но она, вопреки всему, наивно надеялась отыскать здесь хоть что-то, хоть какие-то подсказки, проливающие свет на личность Орвуда, на его мотивы и связи с погибшими детьми. Однако, на смену каждому ответу, с таким трудом вырванному у молчаливого кабинета, приходили все новые и новые вопросы, которым не было числа. Как не было и времени.       — Мне пора уходить отсюда. Меня вот-вот начнут искать, и будет крайне досадно, если меня обнаружат здесь, — констатировала Юлия, оттолкнулась ладонями от комода и уже направилась к двери, когда ее взгляд ненароком скользнул по переполненной мусорной корзине, задвинутой в самый дальний и темный угол кабинета.       Среди дознавателей отнюдь не считалось зазорным совать нос в чужое мусорное ведро. Особенно, если требовалось провести обыск в кабинете потенциального серийного убийцы. Хотя Юлия и признавала возможную пользу такого рода следственных мероприятий, сама по большей части брезговала копаться в отходах. К чему унижать себя, если добыть значимые для суда улики можно и другим, гораздо более привлекательным способом?       — Ну что ж, если ничего другого мне не остается… — с сокрушенным вздохом проговорила Юлия, сморщила нос и опустилась на колени возле мусорной корзины.       К счастью, внутри, похоже, не было ничего, кроме бумаг, и от корзины не доносилось никакого неприятного запаха. Тем не менее, Орвуду явно не нравился конкретно этот предмет экстерьера его кабинета — на боку корзины, как боевое ранение, красовалась солидных размеров вмятина от чудовищного удара сапогом.       — Интересно, что могло тебя так разозлить, Кристиан? — пробормотала себе под нос Юлия, перебирая скомканные бумаги.       Пока ей не попадалось ничего примечательного: одни лишь черновики рабочих бумаг, неудавшиеся распоряжения о выдаче ссуды, много раз перечеркнутые образцы отчетов и служебных записок. Однако, на самом дне неловко и, очевидно, поспешно закопанное среди прочего мусора, виднелось нечто гораздо более любопытное — останки письма с легко узнаваемой черно-золотой сургучной печатью на лицевой стороне.       — Это же герб Орвудов! Сто лет его не видела. Неужели тебе прислали весточку с родины, Кристиан? — спросила Юлия у пустого кабинета и, так и не дождавшись от него ответа, потянулась за письмом, разорванным на неровные клочки чьей-то яростной рукой. Сложить их вместе оказалось непросто: некоторые обрывки перемешались с остальным мусором и их было невозможно отделить друг от друга, на других смазались чернила, но когда Райдер все же удалось собрать вместе большую часть письма, она прочла следующее:       »…лишь оберегая тайну нашего Дара, они сумели обеспечить потомкам столетия мира и процветания. Но ты, как всегда, предпочел наплевать на наши традиции и «идти своим путем», как ты выразился в последнем письме, мальчик. Самовлюбленный глупец! Бездумно повторяешь слова нашего славного предка, Остина Орвуда, при этом забывая, какая печальная судьба настигла его под конец. И этот конец ты разделишь с ним, если не одумаешься. Впрочем, для тебя уже слишком поздно.       …твои заигрывания с этими жадными свиньями из Совета уже однажды поставили под удар нашу тайну и благополучие семьи, поэтому позволить тебе совершить ту же ошибку снова я не могу. Род Орвудов не ввяжется в очередную безнадежную войну ради одной заблудшей овцы…       …единственное свидетельство должно быть уничтожено, не останется никаких следов. Надеюсь, ты понимаешь, мальчик, что это значит и что тебя ждет, и не осрамишь своих предков позорным побегом, который все равно не укроет тебя от сурового взора судьбы. Настало твое время встретиться с ней, Кристиан. И, как мне ни жаль, но для твоего ягненка оно, весьма вероятно, тоже скоро настанет. Обещаю, если ты не наделаешь глупостей, он не будет страдать.       Считаю своим долгом предупредить, что с того момента, как ты получишь это письмо, в твоем распоряжении останется всего один день. Ни часом больше, ни минутой меньше. Прошу, проведи его с пользой. Если ты захочешь оставить для нас какие-то распоряжения, уверяю тебя, они будут выполнены в точности. Твой брат вызвался проследить за этим лично.       …Я правда сожалею, что все так закончится, Кристиан. Но каждый из нас обязан выполнить свой долг до конца. Знаю, ты как никто другой понимаешь это.       Навеки твой друг и наставник,       Лоуф Орвуд»       Юлия перечитала это письмо несколько раз, прежде чем до нее наконец дошел его истинный смысл. Смысл, от которого волоски у нее на руках встали дыбом и к горлу поднялся липкий, удушливый комок.       — Да чтоб меня… Чтоб меня, это не простая весточка с родины! Это самая настоящая угроза, — прошипела Юлия, поспешно ощупывая карман сумки в поисках телефона. Она должна была срочно это сфотографировать. В ее судорожно сжатой ладони дрожал обрывок письма с красноречивой надписью: «Надеюсь, ты понимаешь, что тебя ждет».       — Проклятье, да где же этот телефон?! Где он, черт побери?       Наконец ее ладонь сомкнулась на гладкой поверхности кристалла, но прежде чем Юлия успела вытащить его из кармана и нажать на затвор фотокамеры, дверь кабинета с едва слышным скрипом отворилась. Райдер со сдавленным криком обернулась, застыв в неуклюжей позе возле выпотрошенной урны, и несколько мучительных секунд тупо смотрела на округлившееся от недоумения лицо седого смотрителя, что всего полчаса назад с улыбкой проводил ее в дамскую комнату по внезапно возникшей срочной надобности опустошить кишечник.       — Г-госпожа Блэкстоун? Ч-что, во имя Левиафана, вы здесь делаете?! — запинаясь от волнения воскликнул старик, с ужасом воззрившись на беспорядочно разбросанные по полу бумаги из мусорной корзины.       — Я… Я э-э-э… Я… — бормотала Юлия, мучительно соображая, что первокурсница из Академии, прибывшая в банк посреди ночи, чтобы открыть здесь счет, которой она представилась, могла делать в запертом кабинете одного из сотрудников в неурочный час. В голову ей пришел только один ответ. — Я здесь ищу улики, господин Винсмут.       — Улики? — с непонимающим видом переспросил смотритель. Его седые космы вяло качнулись из стороны в сторону, когда он недоверчиво помотал головой, словно лошадь, отгоняющая от себя назойливую мошку. — Простите, я должно быть ослышался. Вы ищете здесь улики, госпожа?       Юлия решительно кивнула и поднялась с пола, выпятив грудь, с видом солдата, отчитывающегося перед командиром об успешно выполненном задании.       — Вы все правильно услышали, господин Винсмут. Сегодня я как самый настоящий дознаватель пришла сюда, чтобы найти улики. Улики против самого настоящего убийцы! — охотно подтвердила Юлия, пряча останки письма Орвуда к себе за пазуху. Затем она преувеличенно весело хихикнула и медленно и с изяществом поклонилась, стараясь, чтобы взгляд старика ни на минуту не отрывался от округлой формы ее бедер и пышной груди.       Хотя роль глуповатой девочки первокурсницы, которая не умеет держат язык за зубами и флиртует со всеми подряд определенно не была одной из ее любимых, но, чего греха таить, удавалась ей довольно хорошо — старик не скрываясь пялился на ее бюст с легко узнаваемым жадным выражением на потном лице.       — На что это вы смотрите так пристально, господин Винсмут? Я же вам говорила, что этой ночью я дознаватель, а не какая-нибудь обычная студентка. Разве можно так откровенно разглядывать представителя власти? — поинтересовалась Юлия таким приторно сладким голосом, что ей самой едва не стало тошно.       — Я-я-я вовсе вас не разглядывал! — поспешил оправдаться сбитый с толку смотритель, протирая влажную залысину на макушке носовым платком. — Я пытаюсь понять, что здесь происходит, госпожа Блэкстоун. Как вы проникли в этот кабинет? Я собственноручно проверил, заперты ли все двери на этом этаже, прежде чем принять смену. Вы что, взломали замок?       — Да, — простодушно призналась Юлия, пожав плечами. Не дожидаясь пока обомлевший от такой наглости смотритель найдет, что ответить, она доверительно сообщила: — Ведь именно так делают дознаватели, когда проникают на охраняемую территорию в поисках улик. Не правда ли, господин Винсмут? Я это недавно в книжке прочитала.       — В книжке? — переспросил смотритель, очевидно, так и не определившийся имеет ли он дело с полной идиоткой или это его самого считают глупцом. — Простите, я по-прежнему не понимаю, госпожа… Зачем вы взломали дверь?       — Я же вам говорила, чтобы найти улики против убийцы, — напомнила ему Юлия, со скучающим видом кивая на разбросанные по полу обрывки документов. — Но боюсь, мне так и не удалось обнаружить здесь ничего стоящего. Вы слишком быстро меня поймали, господин Винсмут! Так нечестно. За такой короткий срок даже всамделишный дознаватель не успел бы ничего найти, а у меня совсем мало опыта.       — Тем не менее, с замком вы разобрались достаточно быстро, — пробормотал старик, подозрительно сощурив подслеповатые глаза. — Впрочем, не только дилетантам вроде вас, даже сотрудникам Ордера не позволено шарить по чужим кабинетам ночью без официальной, подписанной судьей санкции на обыск. А уж взламывать замки… Вы осознаете, что нарушили устав банка и без соответствующего разрешения проникли на частную территорию, госпожа Блэкстоун? Это весьма серьезный проступок, даже если не учитывать возможную кражу конфиденциальной информации и корпоративных секретов.       — Корпоро… Чего простите? — осведомилась Юлия, старательно изображая безрезультатную работу мысли. — Я ничего не брала, господин Винсмут. Я же не воровка, в конце концов. Впрочем, признаюсь, сюда я вломилась без разрешения, это правда. Но разве я могла поступить иначе? Даже если бы я вас очень-очень вежливо попросила, вы бы все равно не открыли для меня этот кабинет, правда ведь? Разве у меня был другой выбор?       — То есть вы признаетесь, что истинной целью вашего визита в банк было вовсе не открытие счета на ваше имя, госпожа Блэкстоун? — уточнил старик, сурово сдвинув брови, и когда она с виноватым видом потупилась, потянулся за телефоном. — В таком случае, боюсь, что я вынужден оповестить об этом инциденте службу охраны. Вы осознанно совершили правонарушение, госпожа Блэкстоун. Полагаю, теперь вами займутся служащие Ордера.       — Что? Самые настоящие дознаватели? — уточнила Юлия, приложив ладонь ко рту, округлившемуся в притворном ужасе. — Нет, нет, нет, пожалуйста, не выдавайте меня, господин Винсмут. Клянусь вам, я ничего такого не хотела! Я не знаю никаких корпра… корпора… никаких ваших секретных секретов. Я просто пыталась помочь своему другу. Его зовут Оливер, его опекун здесь работает.       — Оливер? Оливер Вертран? — уточнил смотритель и, получив в ответ утвердительный кивок, с еще большим недоумением чем раньше почесал лысый затылок. — Что опять взбрело в голову этому мальчишке? Это он вас сюда прислал?       — Ну, не совсем прислал, — хихикнула Юлия, покрутившись на месте как довольная маленькая девочка, которая только что вполне успешно наябедничала на одноклассника. — Просто он рассказал мне одну историю про своего опекуна, и мне захотелось разузнать правда ли это. Напрашиваться к Оливеру домой я побоялась, поэтому пришла сюда. Но я знала, что просто так внутрь меня не впустят, вот и сочинила, будто мне надо открыть счет в банке. Пожалуйста, не ругайте меня, господин Винсмут! Я правда не хотела доставлять никому неприятностей и все бы разложила по своим местам, если бы вы меня не застукали. Прошу, не надо звонить никаким дознавателям, господин Винсмут!       — Увы, я не вижу другого выхода, госпожа Блэкстоун. Как ночной смотритель я обязан доложить о случае нарушения внутренней безопасности банка.       — Но разве тогда вас не накажут вместе со мной, господин Винсмут? Раз вы ночной смотритель, разве вы не должны были не допустить, чтобы какая-то там студентка вломилась в запертый на ночь кабинет? — с невинным видом поинтересовалась Юлия, разглядывая носки собственных сапог.       Смотритель, явно смущенный ее последним предположением, ненадолго задумался, затем неловко спрятал телефон обратно в карман и, прокашлявшись, выговорил:       — Кхм, вынужден признать, кое в чем вы правы, госпожа. Высшее начальство, вероятно, выразит некоторое недовольство результатами моей работы по завершении ночной смены, а уж шакалы из Ордера точно все здесь перевернут вверх дном. Они не упустят возможности снова накинуться на нас по поводу недостаточных мер безопасности. Вымогатели несчастные!.. Что ж, думаю, что давать ход этому делу действительно не вполне в моих интересах.       — Значит, вы меня отпустите? — с надеждой спросила Юлия, молитвенно сложив ладони на груди. — Обещаю, что больше никогда даже не подумаю снова так вламываться. Пожалуйста, пожалуйста, господин Винсмут!       — Ну, учитывая ваше чистосердечное признание и ваш весьма юный возраст и… — тут старик снова глянул на ее бюст, — …и глубочайшее раскаяние, думаю, я могу сделать для вас исключение, госпожа Блэкстоун. Я не стану сообщать о вашем проступке в вышестоящие инстанции, но только в этот раз. И при условии, что вы сейчас же наведете порядок в кабинете, после чего без возражений проследуете со мной к выходу. Вы согласны, госпожа?       — Конечно, согласна! — воскликнула Юлия и радостно похлопала в ладоши. Затем она подскочила к смотрителю и, пока тот не успел опомниться, чмокнула его прямо в сморщенную, небритую щеку. — Вы самый лучший в мире банковский служащий, господин Винсмут. Самый лучший!       — Вы ко мне слишком добры, моя госпожа, — отговорился смотритель, мигом покрасневший до корней седых волос. — Итак, раз уж мы с вами договорились полюбовно, предлагаю сию же минуту приступить к уборке. Осмелюсь заметить, что чем меньше ваших следов здесь останется, моя госпожа, тем лучше для вас.       — Думаете, если в этом кабинете найдут мою шпильку для волос, то сразу же заподозрят неладное? Боитесь выговора от начальства? — с недоверчивым смешком поинтересовалась Юлия, склоняясь над вывороченной мусорной корзиной. Старик присел рядом с ней на колени и принялся сгребать в одну кучу разбросанные по полу бумаги.       — Что вы, я беспокоюсь вовсе не о них. Уверяю вас, хозяин кабинета, в который вы по неопытности изволили вломиться, гораздо страшнее любого толстосума из руководства банка. Я переживаю, как бы о вашем ночном приключении не узнал он, — ответил смотритель и, как-то странно оглядевшись по сторонам, словно боялся, что у местных стен тоже есть уши, тихо добавил: — Вот уж не хотел бы оказаться на вашем месте тогда.       — Он что же такой страшный? — по-детски выпучив глаза, удивилась Юлия. — Вы уже второй человек, который советует мне не связываться с господином Орвудом. Должно быть, это неспроста.       — Неспроста, — коротко подтвердил смотритель и бросил почти неуловимый, пугливый взгляд в сторону приоткрытой двери. — Я вообще-то говоря удивлен, что услышав историю юного Вертрана вы все же решились заявиться сюда, да еще и в одиночку. К тому же, ночью. Неужели тайна гибели госпожи Шерис не заставила вас насторожиться?       — А! Так вы тоже в курсе этой истории! — улыбнулась Юлия, ногой утрамбовывая гору бумаг в мусорной корзине. — Странно, а Оливер уверял нас, что больше никому не рассказывал о той ночи, когда погибла его мама.       — Он рассказывал о ней дознавателям. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы за несколько дней разнести сплетни по всему городу. Тем более, что грязные слухи всегда будоражат умы скучающих аристократов куда сильнее, чем истории о людской добродетели, — дипломатично подметил смотритель, водворяя корзину на прежнее место. — Одно время тайна кончины несчастной Шерис Вертран была на устах у половины города, как свежий анекдот, так что хотя бы краем уха не услышать о ней казалось просто невозможным. Особенно для нас, коллег Кристиана, неофициально ходившего в ту пору в числе подозреваемых.       — Да неужели? Прямо всамделишным подозреваемым? Его что же вызывали на допрос? Или вообще арестовали? — осведомилась Юлия, так правдоподобно имитируя живейший интерес, что старик рассмеялся.       — Что вы, даже в то время мало какой дознаватель решился бы всерьез допрашивать Орвуда. Можно было нарваться на крупные неприятности, а уж о продолжении карьеры в той же должности не стоило даже заикаться! Нет, моя госпожа, основываясь на одних лишь показаниях восьмилетнего мальчика, Ордер обвинения в убийстве не предъявляет. Представителям великих семей, уж точно.       — В таком случае неудивительно, что Оливер до сих пор ищет справедливости. Ведь он был главным и единственным свидетелем убийства, а его показания не приняли во внимание просто потому что он был ребенком и своими словами поставил под удар птицу слишком высокого полета, — рассудила Юлия, печально качая головой. Она надеялась, что старик не сочтет такие мысли подозрительно разумными для ветреной, глуповатой госпожи Блэкстоун. Но, похоже, волновалась зря — подслеповатые глазки Винсмута по-прежнему были сосредоточены только на ее декольте.       — Увы, жизнь несправедлива, — смотритель равнодушно пожал плечами. — Впрочем, юному Вертрану после всех обрушившихся на него горестей все же удалось вытянуть счастливый билет. Далеко не всем так везет.       — Вы правда считаете, что быть усыновленным человеком, которого подозревали в убийстве твоего ближайшего родственника, значит, вытянуть счастливый билет? — спросила Юлия, даже не пытаясь скрыть возмущения. — Сдается мне, что Оливер не согласился бы с вашими словами. Иначе меня бы здесь не было.       — Что вы, моя госпожа, я вовсе не хотел обесценить страдания мальчика. Я лишь пытался обратить ваше внимание на то, что далеко не все ребята, попавшие в приют в одно время с ним, сумели в конце концов обрести дом.       — Дом, о котором он не просил, — отметила Юлия, упрямо сложив руки на груди, тем самым перекрыв господину Винсмуту обзор на ее декольте. Старик разочарованно вздохнул. — Дом, в который Оливера привели силой.       — И все же это дом, госпожа Блэкстоун, — возразил смотритель, наконец переводя взгляд на лицо девушки. — Дом и немалая сумма денег в придачу, которые однажды достанутся Оливеру и только ему одному. Ради такого наследства многие на его месте согласились бы стерпеть и гораздо худшее сожительство. Хотя это может прозвучать цинично, но я не думаю, что когда придет время вскрывать завещание, Оливер откажется хоть от одного золотого, который оставит ему опекун.       — Я тоже так не думаю, — призналась Юлия, краем глаза покосившись на фотографию улыбчивого мальчишки на столе у Орвуда. — Похоже, вы неплохо разбираетесь в отношениях вашего коллеги с его подопечным. Вы с господином Орвудом настолько близки?       — Я бы так не сказал, — хмуро ответствовал смотритель. — Сомневаюсь, что у него вообще есть близкие. Господин Орвуд не из тех людей, что охотно идут на контакт с окружающими.       — В таком случае, из каких же он людей по-вашему? — спросила Юлия. На этот раз ей не пришлось изображать жгучий интерес к болтовне старика — каждая струнка внутри нее натянулась в предвкушении новой зацепки. Чутье подсказывало Райдер, что господину Винсмуту есть что рассказать о своем коллеге.       — Как бы вы его описали? В двух словах.       — Не уверен, что подобные выражения пристало произносить при дамах, моя госпожа, — со смешком заявил смотритель и с извиняющимся видом слегка поклонился ей. — С вашего позволения, я бы предпочел оставить их при себе. В любом случае, Кристиана Орвуда в двух словах не опишешь.       — Наверное я поставила перед вами слишком сложную задачу, господин Винсмут. Простите меня, я иногда бываю такой глупенькой, — хихикнула Юлия, кокетливо прикрыв губы ладонью. — Просто мне очень любопытно, каков из себя опекун Оливера на самом деле. Хочется услышать непредвзятое мнение, понимаете? Мог ли Кристиан и вправду убить Шерис Вертран, как по-вашему?       — Этот вопрос лучше задать дознавателям, госпожа Блэкстоун, — усмехнулся смотритель, но взгляд его подслеповатых глаз остался серьезным. — Никогда точно не знаешь, как поведет себя человек в определенных обстоятельствах. Если нас время от времени удивляют даже родные, что уж говорить о людях вроде господина Орвуда, у которых душа скрыта за семью печатями.       — О-о-о, у него такой трудный характер, да?       — Трудный, — согласился смотритель. — Но не в том смысле, какой в это слово вкладывает большинство людей. Я никогда не слышал, чтобы он повышал голос на кого-нибудь из служащих или уж тем более на клиентов; чтобы он нарушал субординацию или пренебрегал своими обязанностями. Совсем наоборот, большую часть времени Орвуда вообще не видно и не слышно. Тем не менее, у многих из нас возле дверей его кабинета начинают дрожать колени.       Не потому что мы боимся нарваться на гневную отповедь или, не приведи бог, получить по голове пресс-папье, что нередко случается с теми, кто навестит нашего бессменного главу банка, когда тот не в духе — вовсе нет. Кристиану Орвуду совершенно необязательно даже подниматься с места, чтобы стоящий перед ним человек вдруг почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.       — Невероятно. Как же ему удается так влиять на людей? — удивилась Юлия.       — Ответить на этот вопрос сможет разве что он сам, моя госпожа. Я не имею об этом ни малейшего представления. Держу пари, что это врожденное.       Видите ли, Кристиан не делает ровным счетом ничего особенного. Он просто смотрит на вас, госпожа. Смотрит пристально, неотрывно, черт возьми, практически не мигая; внимательно и очень вежливо слушает то, о чем вы говорите. И вы в ответ смотрите ему в глаза, совершенно завороженные, тщетно стараясь не потерять нить рассуждений. И неожиданно понимаете, что вас видят насквозь. Буквально.       Вам кажется, будто вас раздели догола и медленно, мучительно препарируют живьем, как диковинного тропического жучка; копаются в ваших внутренностях, изучают их и запоминают все ваши слабые места. Постепенно чувство смущения и неловкости сменяется настоящей тревогой. Вас прошибает холодный пот, подводит желудок, трясутся ладони, и ваша продуманная до мелочей речь отныне кажется вам блеянием беспомощной овцы, отданной на заклание.       И, наконец, когда этот пристальный взгляд начинает в прямом смысле слова сводить вас с ума, Кристиан Орвуд милосердно опускает глаза, что-то записывает в ежедневнике и говорит, что обязательно займется вашим вопросом позже и может быть даже назначит время для следующей встречи. Выходя из его кабинета вы тут же растекаетесь в ближайшем кресле как растопленное масло и молитесь, чтобы эта пресловутая встреча никогда не состоялась.       — Ничего себе. Вы так живо это описали… Думаю, что вы были частым гостем в этом кабинете, господин Винсмут, — предположила Юлия, и старик неохотно кивнул в ответ. — Тяжелый, пристальный взгляд, как у гипнотизера, — вот значит, чем господин Орвуд покоряет людей. Но вы как-то намекнули, что никогда не знаете, чего именно ожидать от него. Выходит, в арсенале Кристиана есть нечто пострашнее завораживающего взгляда?       — Чтобы нагнать на вас страху ему достаточно и взгляда, даже не сомневайтесь, — хмуро бросил Винсмут, заметив недоверчивую усмешку на лице девушки. — И нет, то, что он делает ничуть не похоже на гипноз, если только у вас от гипноза дрожь не проходит по позвоночнику. Даже не знаю, как точнее описать это ощущение. Как будто на вас что-то смотрит из темноты, но вы не можете разглядеть, что именно и потому только сильнее тревожитесь…       Тут Юлия против воли вспомнила ползучее чувство необъяснимого страха, накатившее на нее сразу после того, как она обнаружила ту странную дарственную надпись на черенке ручки Орвуда, и вновь содрогнулась. Старик, тем временем, продолжал:       — Знаете, никогда не считал себя человеком суеверным, но насчет Кристиана Орвуда могу сказать точно: у него дурной глаз. Каждый, кто хоть раз вставал у него на пути, может это подтвердить. Все мы так или иначе плохо закончили.       — Мы? Значит, вы считаете себя одним из таких людей? — уточнила Юлия, молясь о том, чтобы магическая зелень глаз, появляющаяся каждый раз, когда она принималась анализировать новые факты, окончательно не пустила по ветру весь ее спектакль. — Вы не могли бы рассказать об этом поподробнее? Мне очень-очень любопытно.       — Рассказывать особенно не о чем, — мрачно пробормотал старик, избегая ее внимательного взгляда. Его сухие старческие ладони нервно теребили край форменного пиджака. — Видите ли, госпожа, я не всегда был ночным смотрителем. Когда-то я служил в этом банке в должности руководителя кредитного отдела и кабинет, в котором мы сейчас находимся, был моим. Моим и моей дочери Лилиан.       С этими словами старик надолго замолчал, низко опустив голову. Юлии показалось, что таким образом он пытался спрятать навернувшиеся на глаза слезы. Она молча ждала, пока смотритель наберется сил продолжить. Имя Лилиан Винсмут отчего-то показалось ей смутно знакомым. Учитывая специфику ее деятельности, для госпожи Винсмут это едва ли был хороший знак.       — Вы вправе счесть мои слова старческим бахвальством, но одно время я был выдающимся специалистом в своей области, госпожа Блэкстоун, и приложил все силы к тому, чтобы дочь пошла по моим стопам. Я учил ее сам. Лилиан с малых лет была очень умна и таланта ей было не занимать, так что я всерьез надеялся, что однажды она займет мое место в банке. А после нее может быть и малыш Ронни, мой внук, примет высокий пост и продолжит нашу славную династию.       Но мои надежды были разрушены в один миг, когда однажды во время утреннего собрания глава банка представил нам нового сотрудника — юнца, едва выпустившегося из Академии — и без разговоров утвердил его на должность. На мою должность. Этого мальчишку, даром получившего звание, которого я добивался много лет упорным трудом, звали Кристиан Орвуд.       — Ох, — только и сумела выдохнуть Юлия, отчего-то очень живо представившая ту смесь обиды, оскорбленной гордости и отчаянной беспомощности, которую испытал старик в день, когда его сместили с должности. Сместили, чтобы его место занял ничем не заслуживший подобной чести молодой родственник главы банка.       — Должно быть, вы были очень разочарованы, господин Винсмут.       — Не совсем так, моя госпожа. Я был в ярости. Чувство разочарования пришло много позже. Быть может, если бы гнев столь долгое время не застилал мне глаза, все могло бы сложиться иначе… Впрочем, что уж теперь об этом говорить.       — Неужели ваши беды на этом не закончились? — притворно удивилась Юлия, склонив голову на бок. — Что случилось дальше?       — Сейчас по мне этого, наверное, не скажешь, но когда-то я был очень упрямым человеком. И я вовсе не собирался так просто уступать свое место какому-то выскочке с именитой фамилией. Я делал все, что только было в моих силах, честное и нечестное, чтобы доказать руководству банка, кто из нас на самом деле достоин этой должности.       Признаюсь, я не горжусь тем, как вел себя тогда. Кристиан не был виноват в том, что со мной поступили нечестно, и я почти уверен, что прежде чем утвердить его на должность, его мнения, также как и моего, никто не спросил. Но тогда меня такие тонкости не волновали. Я презирал Кристиана Орвуда всеми силами души и не гнушался никакими средствами, только чтобы навредить ему.       Не трудно догадаться, что в конце концов в дураках остался лишь я один. Я был значительно старше Кристиана, опытнее и имел гораздо больший авторитет в коллективе и все же, стыдно признаться, моя подрывная деятельность практически не принесла результатов. Проклятый юнец на лету схватывал все то, что я осваивал годами! Я хотел бы сказать, что все его профессиональные достижения, свидетельства которых вы можете видеть вокруг себя, куплены влиятельными родственниками из руководства банка, только это не так. У парня был настоящий нюх на деньги. За год работы на моей должности он принес банку гораздо более крупную сумму выручки, чем я за последние полдесятка лет. Надо ли говорить, что эта печальная статистика буквально сводила меня с ума?       — Даже не представляю, какого вам было, — вполне искренне посочувствовала ему Юлия. — Значит, победу в вашем соперничестве одержал господин Орвуд?       — Увы, да. И это была самая меньшая из моих проблем. Видите ли, моей неприязни к Кристиану Орвуду не разделяли не только коллеги, но даже члены моей семьи. Даже дочь, которая с появлением такого одаренного конкурента почти лишилась перспектив на повышение. И такому равнодушию была особая причина.       Мой внук Ронни примерно в это же время попал в больницу — не поделил сладости с одногруппником и сломал в драке ногу. Очень сложный перелом. Мне следовало бы находиться рядом с ним, баловать его, развлекать историями, как и полагается любящему деду, но я был с головой погружен в это глупое соперничество и большую часть времени проводил на работе.       Лилиан отчитывала меня за это каждый вечер. Убеждала смириться с тем, что я окончательно потерял свое место; уговаривала навестить внука; доказывала, что Кристиан вовсе не так плох, как я себе напридумывал. Оказывается в то время, когда я изо всех сил пыжился изобличить его несостоятельность как банкира, юный господин Орвуд давал Лилиан советы по вложению капитала, и они с мужем остались так довольны результатами этих вложений, что упросили его на будущий год стать их финансовым консультантом.       — Они попросили об этом господина Орвуда, а не вас? Ох, это удар ниже пояса, — прокомментировала Юлия с искренним сожалением.       — Вижу, вы понимаете мои чувства, госпожа Блэкстоун. Тогда вас не удивит, что эта новость стала для меня последней каплей. Этот наглец не только разрушил мою карьеру, но и поставил под сомнение мой авторитет внутри собственной семьи, и я намеревался положить этому конец раз и навсегда. Одним ударом.       На следующий день я пришел на работу с твердым намерением написать заявление на увольнение, но волею судьбы прежде чем отнести его на подпись начальнику я стал случайным свидетелем одного интимного разговора между своими коллегами, уединившимися в туалетной кабинке. Я не обратил бы на него никакого внимания, если бы среди обрывков фраз до меня не долетели три слова: Лилиан, шлюха и Кристиан. Что случилось дальше я практически не помню.       Те долгие месяцы, что ненависть к Кристиану Орвуду тлела внутри меня как уголек, только и дожидаясь искорки, что превратила бы ее в пожар, не прошли даром. Я вполуха слушал историю о том, как пару недель назад мою дочь застали вместе с ним за ужином в дорогом ресторане и вполне логично додумали все, что случилось после.       Не знаю, как я добрался до кабинета Кристиана: всю дорогу меня шатало, как пьяного матроса. Не уверен, сказал ли я ему что-то прежде чем ударить, но точно знаю: он понял, почему я пришел. Я видел это по его глазам.       О том, что случилось позже я знаю только по слухам. Кажется, я ударил его по лицу. Видимо, случайно нокаутировал, потому что Кристиан упал и больше не поднимался. А я продолжал бить его. Ногами. По голове. Снова и снова. Похоже, я успел хорошенько его отделать, прежде чем меня оттащили — когда я очнулся, вокруг растекалась угрожающих размеров лужа крови. Одно ужасное мгновение я был уверен, что убил его. И не очень-то сожалел об этом.       — Понятно, — протянула Юлия, толком не зная, чего ей хочется сильнее: осудить старика за то, что он чуть было не совершил или пожать ему руку. — Не сочтите мой вопрос бестактным, господин Винсмут, но как же вас не уволили после такого проступка?       — Для меня это такая же загадка, как и для вас, госпожа. Насколько я могу судить, мое помилование — это дело рук самого Кристиана. Понятия не имею почему, но он вступился за меня. И перед начальством и перед Ордером, когда они заявились к нему в лазарет и предложили написать заявление. По-видимому, он отказался, потому что дознаватели меня так и не побеспокоили. А в том, что касается работы, я и вовсе отделался легким испугом: меня понизили в должности до ночного смотрителя, только и всего.       Несмотря на все, что между нами произошло, сейчас я благодарен ему за милосердие. Кристиан легко мог разрушить мою жизнь и был бы по-своему прав, но не сделал этого. Такой поступок говорит о некотором благородстве души, но тогда я воспринял его как признание вины. Как признание того, что он осознанно подверг сомнению честь моей семьи и вполне заслуженно получил за это по лицу. И как бы горячо и настойчиво Лилиан не убеждала меня и мужа, что та их с Орвудом встреча в ресторане носила исключительно деловой характер, мы не осмеливались верить ей до конца. Конечно, ни один из нас всерьез не считал, что она способна на измену. Для этого моя дочь слишком хорошо воспитана и слишком сильно привязана к семье, но вот увлечься… Увлечься она могла, и мы очень старались оградить ее от искушения.       Хотя моя дочь настаивала на том, чтобы я лично навестил Кристиана в лазарете и принес ему извинения, я решил ограничиться письмом. На этот раз ее муж меня поддержал. Больше кандидатура господина Орвуда как нашего потенциального семейного консультанта по финансовым вопросам не рассматривалась.       — Значит, вы все-таки добились своего. Хотя и не одним ударом, — усмехнулась Юлия, краем глаза поглядывая на мигающий в кармане сумки кристалл телефона. Очевидно, ей только что пришло новое сообщение.       — Да, добился. Но цена этой маленькой победы оказалась непомерной, — дрогнувшим голосом произнес господин Винсмут, заставив Юлию оторваться от созерцания телефона и снова сосредоточить все свое внимание на нем. Тело старика натянулось, как струна в предвкушении неминуемой встречи со смычком, готовым в любую секунду ее оборвать, когда он все же заставил себя признаться:       — Если бы моя неприязнь к Орвуду не перешла всякие границы, если бы я так сильно не завидовал его таланту, если бы он так легко не очаровал мою семью, если бы я не отвлекался на нашу бессмысленную борьбу и почаще навещал внука… Возможно, Ронни был бы до сих пор жив.       Слова смотрителя заставили Юлию на мгновение замереть, словно от удара молнией. Внезапное озарение настигло ее будто шторм посреди пустыни и почти полностью оглушило. Наконец, она вспомнила, где именно раньше слышала имя Лилиан Винсмут. Странно, что ответ не пришел ей в голову намного раньше, ведь в последний раз она обсуждала печальную участь этой семьи только сегодня утром, сидя на уроке истории в Академии Кройстхема.       — Ваш внук, Рональд Винсмут, так ведь? Пропал без вести осенью 1572 года. Найден мертвым в августе 1588 года. Его останки обнаружили в канализации всего несколько дней назад. О боже… — выдохнула Юлия, неосознанно сжав в кармане кусочки разорванного письма с гербом рода Орвудов. Не отдавая себе отчета в том, что говорит, Юлия едва слышно прошептала: — Неужели их было больше?       — Что вы сказали?       — Нет, нет, ничего. Позвольте мне выразить соболезнования вам и вашей семье, господин Винсмут. Вас постигла просто ужасная утрата. Как же это могло произойти?       — Дурной глаз, — горько усмехнулся Винсмут, обернувшись к ней. Затем, видимо догадавшись, что она не поняла его намека, решился объяснить:       — Мой внук лечился в той же больнице, что и Кристиан, которого я, слегка погорячившись, отправил на койку. К тому времени, когда случился тот… инцидент между нами, Ронни почти уже поправился, и его должны были выписать со дня на день. Лилиан навещала малыша каждый день и, как мы узнали позже, заодно посещала и палату господина Орвуда. Извинялась перед ним за своего непутевого отца. Может быть, это именно она вымолила у него прощение для меня, вот только стоило оно слишком дорого.       В тот день, Лилиан как обычно пришла в больницу. Она забрала Ронни из палаты и вывела его погулять в больничный городок. Стояла прекрасная погода, и они решили зайти в ближайшую бакалейную лавку — купить что-нибудь вкусное и отпраздновать выписку. Ронни был жутким сластеной и сразу же встал в очередь за леденцами. Лилиан прогуливалась рядом, как вдруг у нее в сумке зазвонил телефон.       Оказалось, это Кристиан неожиданно прислал ей сообщение: попросил как можно скорее зайти к нему в палату, чтобы он смог выразить ей свою горячую благодарность за внимание и вручить скромный, ни к чему не обязывающий подарок, прежде чем его увезут в другую больницу — прооперировать челюсть, которую я ему сломал. До больничного городка было не больше минуты ходу, а очередь за сладостями растянулась до самой улицы, и выудить из нее Ронни, прежде чем тот купит все, чего захочет, представлялось совершенно невозможным. Поэтому Лилиан справедливо рассудила, что успеет посетить больного и вернуться к сыну раньше, чем тот подойдет к кассе.       — Но она не успела, — так уверенно заявила Юлия, словно все эти давние события разворачивались прямо у нее на глазах.       — Не успела, — с тяжелым вздохом подтвердил господин Винсмут, и на одну секунду в его глазах появился проблеск давней неизбывной ненависти, что он когда-то испытывал к Орвуду. — Как и обещал, Кристиан оставил для нее подарки на столике у кровати — банальные цветы и вино — но его самого в палате уже не было. И вместо того, чтобы выбросить все это барахло в окно и вернуться к сыну, моя благородная Лилиан с перепугу бросилась выяснять не случилось ли чего с несчастным пациентом. Очень скоро она узнала, что Кристиан просто напросто отлучился в уборную, но тех нескольких минут, что она напрасно искала его по всей больнице, было уже не вернуть. Когда Лилиан наконец подошла к бакалейной лавке и стала окликать Ронни по имени, чтобы найти его в очереди, было уже поздно. Наш мальчик исчез без следа.       После непродолжительной паузы, последовавшей за этими словами, старик внезапно рассмеялся.       — Теперь вы понимаете, моя госпожа, почему вам советуют держаться подальше от Кристиана Орвуда? Может быть, в глубине души он и неплохой человек, которому не чужды сострадание и даже прощение, но сам того не желая он несет в себе какое-то зло. Настоящее зло. Я знаю, что вы скажете: Кристиан не виноват в том, что произошло с Ронни. По крайней мере, прямой его вины здесь нет. Если уж кого и винить, то Лилиан и меня. И вы правы.       Это я своими руками отправил Кристиана в больницу, это я отказался пойти туда вместе с Лилиан и принести извинения. Это меня в тот день не было рядом с Ронни. И все же… Все же меня не оставляет ощущение, что этой трагедии не должно было произойти. Не оставляет ощущение, что наш мальчик исчез, практически растворился в воздухе у нас под самым носом, не просто так. Нет, в это дело вмешалось что-то сверхъестественное. Какое-то древнее, неумолимое зло. Зло, которое я вижу в глазах Кристиана каждый раз, как захожу в этот кабинет. Зло, которое смотрит на меня из темноты его зрачков. Зло, которое мы по незнанию потревожили, и оно решило преподать нам урок.       …Я пойму, если после всего сказанного, вы сочтете меня сумасшедшим стариком, моя госпожа.       — Вы не сумасшедший, господин Винсмут, — твердо ответила Юлия и, повинуясь мгновенному порыву, обняла слабо дрожавшего от слез смотрителя за шею. — Я считаю, вы очень проницательный человек. И я доверяю вашему мнению. Если вы уверены, что от господина Орвуда лучше держаться подальше, я последую вашему совету. Во всяком случае меня вы убедили.       — Что ж, я рад, — смущенно улыбнулся ей старик. Он так и не решился обнять девушку в ответ. — Я рад, что моя история и история Ронни, пойдут кому-то во благо. Внук бы этого хотел… Ну а теперь, пожалуй, пора нам обоим выйти на свежий воздух. Прошу за мной, госпожа Блэкстоун.       — Конечно, господин Винсмут, — покорно согласилась Юлия и вышла за дверь. Пока старик возился с замком в попытке снова запереть дверь, она тихо сказала: — Большое спасибо, что поделились со мной. И за то, что не выдали меня службе безопасности. Это было смело. Уверена, внук бы вами гордился.       — Спасибо, — не оборачиваясь ответил смотритель, щелкнул замком, спрятал ключ обратно в карман и двинулся к лестнице, поманив девушку за собой. Юлия шла за ним след в след до самого выхода из банка.       За мгновение до того как она перешагнула порог вестибюля, старик с многозначительной ухмылкой человека, знающего какую-то тайну, бросил ей вслед:       — Что бы вы ни задумали насчет Орвуда, госпожа Блэкстоун, надеюсь, вам это удастся.       — Я тоже надеюсь, — вполголоса произнесла Юлия, перебирая в уме новые факты, которые сообщил ей Винсмут. Размышляя над тем, как сильно история исчезновения Ронни похожа на историю исчезновения Пола Крафтверга, она, не удержавшись, спросила: — А что случилось с тем мальчиком, который в драке сломал ногу вашему внуку?       Смотритель, уже повернувшийся к ней спиной, замер, как будто его внезапно ударили поддых. Потом очень медленно обернулся. В темноте вестибюля его лицо было плохо видно, и все же Райдер готова была поклясться, что оно было белым как мел, когда Винсмут выдохнул:       — Ничего. Совершенно ничего.       С этими словами он резко захлопнул высокую двухстворчатую дверь прямо перед носом Юлии и опустил засов.       — Лжец, — констатировала Райдер. Затем нашарила в кармане сумки телефон и подняла его к глазам.       На экране высветилось пятнадцать новых сообщений от Сильвии и еще два пропущенных звонка от Хьюза. Пока она беседовала с господином Винсмутом на верхнем этаже банка, в отделе явно что-то произошло. Ей пора было возвращаться и чем скорее, тем лучше.                   Механически набирая непослушными от волнения пальцами номер Сильвии, Юлия быстрым шагом пошла по направлению к метро. Блеклый свет уличных фонарей изредка освещал ее напряженное лицо. Когда в телефоне Юлии послышались первые частые гудки, едва различимая тень чернее окружающей ночи вдруг сдвинулась со своего места и, избегая пятен света, тут и там расплывавшихся на асфальте, плавно потекла вслед за ней.       Девушка ее не заметила.