Пять раз, когда Анри де Бурбон посещал спальню своей супруги Маргариты де Валуа, и один раз, когда Маргарита де Валуа пришла к Анри де Бурбону сама

То, что они с Маргаритой наконец-то остались наедине, казалось таким же странным, как церемония перед закрытыми дверями Нотр-Дам; как ледяные губы Екатерины Медичи, прижатые к его лбу, будто она целовала его с того света; как само разрешение Папы, выданное на брак католичке и гугеноту; как то, что король Шарль, которого теперь следовало именовать братом Шарлем, едва не впечатал Маргариту лицом в бархатную подушечку, когда она промедлила с ответом на вопрос кардинала де Бурбона; как то, что на время мессы жениха со свитой выдворили из собора, а его роль играл герцог Анжуйский, брат невесты — которого тоже теперь надлежало именовать братом; как то, что подданные новой королевы Наваррской от пекарей до принцев слушали с улицы песнопения на латыни в ее честь; как то, наконец, что мать не дожила всего двух месяцев до мгновения, которому полагалось ознаменовать примирение враждующих религий и объединение домов (1). Во всяком случае, ради этого сегодня Анри де Бурбон и Маргарита де Валуа принесли брачные обеты, каждый сохранив свою веру. Разве это не высшее проявление религиозной терпимости и благосклонности короля ко всем его подданным? Таким вопросом во всеуслышание задалась Екатерина Медичи. — Испания, мадам, будет вами весьма недовольна, — ответила на это Жанна д’Альбрэ, когда матери с учетом множества уступок по приданому наконец договорились, что Маргарита сохранит веру ее предков. Это было последнее замечание матери о политике. Через три дня стремительное развитие болезни свело ее в могилу. Маргарита в богато вышитой ночной рубашке сидела на постели. Анри сел рядом с ней. Он наконец-то рассмотрел невесту хорошенько. Во время церемонии сияло солнце, и многие сочли это хорошим знаком; но от Маргариты, усыпанной бриллиантами, оно отражалось так, что невеста и впрямь ослепляла. Теперь, когда фрейлины сняли с нее платье со шлейфом длиной в четыре локтя и все украшения, кроме обручального кольца, она показалась Анри совсем обычной — круглое лицо, тяжеловатый подбородок, маленький прямой нос. И кому вздумалось именовать ее первой красавицей Парижа? Одень ее попроще да поставь в ряду придворных дам — никто и не подумает, что перед ним принцесса. Разве что глаза — темные, умные, полные итальянских тайн — выделили бы ее в толпе. — Правда, что вы совсем за меня не хотели? Маргарита поджала губы. Потом слегка повернулась, молча приподняла локоны, и Анри увидел кровоподтек у нее на затылке. — Что это? — Доказательство того, что я за вас совсем не хотела, — не теряя достоинства, сказала Маргарита (2). Он сглотнул. Выходит, ее буквально за волосы тащили к алтарю. — Значит, во всем мире ни одна живая душа не хотела этого брака, — заключил Анри, — но он состоялся. Видимо, это угодно Богу. И все-таки вы согласились. — Не колеблясь. — Почему? — Потому что вы — король Наваррский, — Маргарита слегка склонила голову. — Точнее, должны были им стать. — Поумерили аппетиты, не получив Испанию? (3) — Какой вы злой, — вздохнула Маргарита. — Я бы все равно Испанию не получила, старания матушки были тщетны с самого начала. Мой зять так убивался по бедняжке Елизавете, что такого напоминания не вынес бы. К тому же как бы Папа выдал разрешение на такой кровосмесительный союз. — Вы и впрямь умная, — заметил Анри. — Вам еще предстоит убедиться, насколько. Он тщился представить, как сейчас уляжется с Маргаритой на эти новые простыни и проделает все то же, что уже не раз проделывал с девками попроще, — и не мог. Хотя минуту назад еще думал, что не особенно-то она отличается от всех остальных, знатных и не слишком. Анри прочистил горло и поднялся на ноги. — Доброй ночи, мадам, — сказал с поклоном. — Как? — тонкие брови Маргариты поднялись вверх. — На этом и уйдете? — Мадам, супружеский долг плохо сочетается с разговорами о политике. Может, в другой раз. Когда вы развлечете меня болтовней о поэзии. Она расхохоталась. — Так мы с вами никогда не дойдем до сути! — Не любите поэзию? — Не вижу смысла говорить о ней с вами, несносный вы человек!