Пять раз, когда Анри де Бурбон посещал спальню своей супруги Маргариты де Валуа, и один раз, когда Маргарита де Валуа пришла к Анри де Бурбону сама

Его тащили за шкирку, как нашкодившего щенка, бесконечными коридорами вверх, прямо, направо, снова вверх, он с трудом успевал переставлять ноги, потому что все пытался и пытался не наступить на тела, которыми за одну ночь вымостили полы в Лувре. Его подпихивали в спину древком алебарды, и Анри все ждал, когда вместо древка по нему рубанут лезвием. Подошвы скользили по крови, по кишкам, выпущенным из чужих животов. Распоясавшаяся, потерявшая человеческий облик свара католиков швыряла собакам в распахнутые окна шматами сала, срезанными с бедер и брюшин толстяков. Улица отвечала проклятиями и рыданиями, улица взывала к королю, к Господу, к дьяволу, к святым, к детям и к родителям. К нему, Анри де Бурбону, улица взывала тоже. Он был королем тех, кого кололи, резали, рассекали и разрубали в замке и за его пределами; он представил, что половина Парижа сейчас захлебывается воззваниями к нему, — и его вывернуло на чей-то труп. Наконец его втащили в покои короля Шарля и швырнули на пол. Анри осторожно уселся на пятки, огляделся. Екатерина и все трое ее сыновей смотрели на него, и Анри боялся бы — если бы понимал, чего следует бояться. Екатерина не выглядела уверенной. Ему никак не удавалось поймать взгляд королевы-матери — та бегло оглядывала панели на стенах, лепнину на потолке, ковры и мебель, но едва задерживала взгляд на Анри. Он даже не мог назвать себя пленником — хотя, вне сомнений, таковым и являлся. Екатерина обернулась к своему сыну-королю. В раскрытые окна донеслась новая волна воплей, и Анри стоило немалых усилий не зажать уши. Ему не нужно было призывать воображение, чтобы представить месиво из человеческой требухи и крови, по которому сейчас ходит весь Париж — а может быть, вся Франция. — Что вы устроили, Шарль? — холодно спросила Екатерина. — По-вашему, там куропатки скачут под окнами? — И прежирненькие куропатки, мадам! — нервическое болезненное лицо Шарля исказила безумная усмешка. Аркебуза в его руках еще испускала слабенький дымок. — Благодарю вас за эту славную охоту! Он отвесил Екатерине полный издевки поклон, и та немедленно отплатила звонкой пощечиной. — Если не умеете справиться с Гизами, — зашипела она в неловкой тишине, — зачем спускаете их с поводка? — Это заговор, — обиженно отозвался Шарль и поскреб щеку. — Заговор против короны, который задумали Колиньи и его люди. — Мы с вами говорили о главарях этой клики, а не о половине ваших подданных, — Екатерина беспокойно потерла руки, и ее перст указал на Анри: — Ну а с ним — с ним что станем делать? Он боялся умереть, он хотел умереть, он хотел убить, а потом умереть, он хотел выжить, выбраться из этого адского пекла в сердце династии Валуа, куда его ввергла эта проклятая кровавая свадьба, хотел вернуться в Наварру, на берега Арагона и Эбро, ловить рыбу, охотиться на кабанов, только не сидеть вот так и не смотреть снизу вверх, ожидая в неизвестности. У дверей как будто завязалась борьба. — Пропустите! Как вы смеете! Я — королева Наваррская! Я сестра короля Франции! Анри замутило от облегчения. Это был голос надежды. Голос ангела. Голос святой земной Маргариты. У него подогнулись бы колени, если бы он уже не стоял на коленях, поэтому он позволил себе опустить голову и выдохнуть. Двери распахнулись, и она все-таки ворвалась в покои, сопровождаемая треском материи. — Что здесь происходит? — высоким, тонким голосом спросила Маргарита, кое-как собирая полы красного бархатного халата. — Мы хотим, милая Марго, избавить тебя от мужа, — деловым тоном отозвался Шарль. — Ты была такой несчастной на свадьбе, вот мы и подумали, что надо сделать тебя счастливой. — И сделать подарок нашему бесценному испанскому зятю, — прибавил герцог Анжуйский, весь в красном. — Ты же наша любимая сестра, — ввернул герцог Алансонский. Маргарита попятилась от их братской любви. Анри хотелось ухватиться за край ее халата и удержать на месте. — Избавить? Как? — Попросим Папу о разводе, разумеется, — мягко ответил Шарль. — Он же не давал разрешения на ваш противоцерковный брак. Насколько мне известно… — А если Папа откажется — зарежете меня, разумеется. Слова вырвались у Анри быстрее, чем он осознал их значение. — Он еще смеет говорить, только взгляните на него! — Возможно, он будет меньше петушиться с перерезанным горлом? Красная смерть прыгнула на него, сверкая коротким ножом. Маргарита истошно завизжала, бросилась наперерез, всем телом повисла на поясе у среднего брата. Тот сделал еще шаг, другой, волоком протащил ее за собой и остановился. — Я его жена! — исходила криком Маргарита. — Я его жена! Господь обрушит на вас стены храма, в котором вы вручили меня ему, чтобы почитать его, покуда смерть не разлучит! Я его жена душой и телом, как велит церковь! Вы не смеете! Вы не смеете! Если я уже понесла, мое дитя будет вечным напоминанием о вашем преступлении! Или вы и его удавите у меня во чреве?! Сквозь обморочную почти дурноту Анри слышал ее звенящий голос, видел запятнанную чьей-то кровью надорванную на плече ночную рубашку. — Ну ладно, — после долгого молчания ледяным тоном уронила Екатерина. — Будет вам, дочь моя. И вам тоже, сын мой. Никто никого не зарежет. Никто не напишет Папе. Это семейное дело, и решить его надо по-семейному. — Да, — Шарль как будто наконец вспомнил, что до сих пор держит в руках аркебузу, задумчиво покрутил ее и отложил на стол. — По-семейному, вы правы, матушка. Анри охватил протест. — Как вы решили с Колиньи, которого звали отцом? — Анри! — вскрикнула Маргарита. — Довольно! — Осторожнее. — Екатерина наклонилась к нему, с интересом рассматривала его лицо. Вдовий чепец капюшоном раздулся вокруг ее собственного — некрасивого и обрюзгшего. — Любовь матери к дочери имеет пределы. С какой целью вы их ищете, а, Анрио? Вас-то я не люблю. Сука, в абсолютном бессилии подумал он, сука, мразь, падаль, будь ты проклята навеки вместе со всем своим пометом, чтоб каждый твой щенок издох на твоих глазах. Мертвое лицо матери, задохнувшейся в своей постели сразу по прибытии в Париж, взывало к мести. Из чрева Лувра донесся вопль. Завтра этот дворец разродится мертвецами, обглоданными до костей и ободранными до нитки. Они тоже будут взывать к мести из своих могил — если им позволят хоть подобие погребения. — Отцепись уже от брата и поди сюда, — приказала Екатерина. Маргарита повиновалась. Екатерина подтянула ее поближе. — Уговори его. Мне все равно, как. Завтра он должен стать самым добрым католиком во Франции, поняла? Или, видит Бог, во второй раз твоих воплей я слушать не стану. Маленькая лгунья, — прямо в ухо Маргарите добавила она — и почему-то один он, Анри, из всех услышал эти два слова. — Да, мадам, — Маргарита поклонилась матери и подошла к нему. Анри позволил себе на одно мгновение с облегчением прижаться щекой к ладони, которую она опустила ему на плечо. — Идемте, — полным достоинства голосом проговорила Маргарита. — Идемте, супруг мой. Несколько минут казались ему вечностью, пока они шли, опираясь друг на друга, до покоев Маргариты. Анри молчал, пока она давала распоряжения охране с гербами Гизов. Сегодня он уже устал бояться этого герба и этого имени. У самых дверей их нагнал капитан королевской гвардии. — Герцог Алансонский, мадам, просил проследить, чтобы вы в целости дошли до своих покоев. Маргарита смерила его взглядом. — Что ж, — ледяным тоном своей матери Екатерины сказала она, — я дошла. Так и передайте Его высочеству. Герцогиня Нэверская любезно прислала мне стражу Гизов. Слишком много охраны для женщины, которая собирается лечь спать. За закрытыми дверями она выпустила Анри из объятий, совсем не по-королевски пошевелила кочергой угасающие угли в камине. По ним, треснув, пробежала искра. — Уже можно, Анри, — полным сострадания голосом произнесла Маргарита. Его затрясло. Он схватился за голову, согнулся в отчаянном плаче, упал на колени — совсем не так, как перед проклятой Екатериной и ее выводком, и захлебнулся слезами. Он почувствовал, как Маргарита села рядом с ним, как мягкие руки обняли его, подняли его голову, принялись вытирать ему слезы, а он все рыдал и рыдал, словно слезами можно было смыть всю эту ненавистную, чудовищную, богопротивную ночь и воскресить мертвецов, как Лазаря. — Ш-ш-ш, — на ухо ему зашелестела она, — ш-ш-ш, дорогой мой… Полы ее разорванного халата раскрылись, прямо перед глазами Анри мелькнули ворсинки ткани. Маргарита дернула завязки на рубашке, взяла его руку, потянула внутрь, прямо к коже. Подушечкой пальца он задел твердый сосок, потом в темноте, ведомый ее ладонью, обвел грудь. Вторую его ладонь Маргарита положила себе на бедро, повела за спину. — Марго, — он захлебнулся воздухом, инстинктивно продолжая рыдать, хотя слез уже не было. — Я не хочу. Сейчас не… не хочу. — Я хочу, — снова прошелестела она, и его по-прежнему ведомая ладонь спустилась ей на бедро. Его охватило неистовство. Он схватил ее, как куклу, забросил на постель лицом вниз, распялил под собой, задрал ночную рубашку. Маргарита уткнулась лицом в подушки, судорожно схватилась за них, покуда он раскрывал ее пальцами, тугую, как бутон, целовал и кусал ее бедра, ягодицы, поясницу. Она была так же виновна в сегодняшних бедах, как ее мерзкая мать, как ее братья-убийцы, она, может, даже знала обо всем; Анри торопливо расстегнул штаны, взялся за член, несколько раз провел вверх-вниз, чтобы отвердел сильнее, примерился и с силой, с натугой вогнал в нее; крик Маргариты утонул в подушках. Следующий тоже. Он вжал в подушки ее голову, пока не схлынуло звериное желание убить хоть кого-то из Валуа с их гнилой кровью. Пока он не понял, что Маргарита лежит тихо и неподвижно, как мышь. Он испугался, что убил ее — последнего союзника, единственного спасителя. Вместо благодарности за ее отчаянную смелость, за ее крики, за ее ум. Он застыл, пока не услышал наконец ее неглубокое дыхание, словно Маргарита опасалась выдать себя. Он наклонился, чтобы покрыть поцелуями ее дрожащие плечи, ее затылок в золотистых кудрях (4), кровоподтек, оставшийся там, где Екатерина вырвала клок волос. Он шептал ей на наречии, принятом в Наварре, слова желания и благодарности, мольбы о прощении. Она наконец чуть шевельнулась в ответ, прогнулась в пояснице, судорожно вздохнула, глубже набирая воздуха. Анри накрыл ладонью ее пальцы, сжимающие подушку; ласкал, потом целовал каждый, пока они не расслабились, он обвел языком фалангу и подушечку каждого. Приподнялся, давая ей дышать, помог выпутаться из рубашки, погладил ее длинную спину. Его член сместился со следующим движением, Маргарита ахнула — не то от новой волны боли, не то от удивления. Анри снова подался вперед. Их брак наконец состоялся. После он прижался к ней, как прижался бы к сестре или матери, и снова затрясся в рыданиях. Завтра ему расскажут обо всех, кто сегодня умер, и назовут имена тех, кого он любил, с кем рос, у кого учился, перед кем благоговел, а всего-то и надо было оставаться в Наварре, никогда не покидать Наварру, границы Наварры — это все равно что неприступные стены… — Я хочу вернуться в Наварру, — сквозь слезы сознался Анри. — Скажите им, пусть отпустят меня в Наварру. Маргарита гладила его по волосам. — Вы будете добрым католиком, Анрио, — прошептала ему на ухо, — самым добрым католиком во Франции…