Пять раз, когда Анри де Бурбон посещал спальню своей супруги Маргариты де Валуа, и один раз, когда Маргарита де Валуа пришла к Анри де Бурбону сама

Перед тем, как идти в покои Маргариты, он бросил короткий взгляд в зеркало — и остался доволен увиденным. Бодр, подтянут и свеж, несмотря на седую бороду. Молодцеват. Девицы, правда, больше не морят себя голодом и не выходят в окно, будучи оставленными царственным любовником, но и ему не нужны случайные жертвы. Они утомляют. Вопреки всей болтовне, Маргарита была одна. Она помедлила, подняла голову и отложила перо. Стопка уже исписанных бумаг возвышалась на краю стола. Значит, ему донесли верно: Маргарита решила предаться воспоминаниям (8). Он слегка поклонился. Маргарита едва кивнула. Мелко завитые золотистые волосы были уложены надо лбом по старой моде; он мог бы выпустить эту стрелу, но решил проявить великодушие. Ему говорили, что в последнее время она сильно изменилась; Анри особых перемен не находил — за исключением той, что Маргарита, как и он сам, стала старше на двадцать семь лет. У них уже могли бы быть внуки. Ему не понравился сам приход такой мысли. Она означала сожаление. — Вы не похожи на горюющего влюбленного, — буднично заметила Маргарита. Значит, вести сюда уже добрались, тем лучше. — А должен? Жена пожала плечами. — Вам лучше знать, сир. — С ночи Святого Варфоломея мне плохо удается горевать, мадам. Короткая и прохладная улыбка мелькнула на ее лице. Маргарита всегда улыбалась так, если он попадал в цель. — Ночь Святого Варфоломея была так давно, сир. А горюющим возлюбленным вы стали всего десять дней назад. Правду говоря, ему никак не удавалось начать оплакивать Габриэль. Он получил известие о ее смерти в разгар государственного совета, потом разбирал претензии дома Конде, потом Метезо принес дополнения к чертежам крыши Большой галереи (9), потом появилась Шарлотта — ах, эта миленькая, душистая Шарлотта, потом случилось что-то еще, а потом стало поздно предаваться горю. Пусть этим занимаются сыновья Габриэль. А ведь он же так ее любил, десять лет сходил по ней с ума, целовал каждый ноготок на ее маленьких ножках; и все это куда-то утекло, стоило отлететь ее душе, душе маленькой беззлобной дурочки. — Помнится, мадам, вы были куда менее благосклонны к моей малютке Габо в прошлую нашу беседу. — Конечно. Но теперь, когда вы уже не безумствуете по поводу малютки Габо, можно сменить тон. — Вот она уже и для вас стала малюткой Габо. — Еще бы нет, Анри, — Маргарита спохватилась, присыпала песком чернила. — Малютка Габо, кроткая, как все мертвецы. Спать с ней, плодить с ней детей, увешивать ее золотом, задаривать замками и титулами, даже есть с ее рук — ваши развлечения в вашей власти. Но короновать ее, усаживать на престол Валуа и Капетингов — увольте, сир. — Но мне нужна жена. Ему не понравилась некоторая растерянность в собственном голосе. — Вам вне всяких сомнений нужна жена, сир. Но не жена-украшение, а жена — решение ваших задач как короля Франции. — Что я слышу, Марго. Готовы дать мне развод? — Почему вас это удивляет? Это нужно Франции, а я люблю Францию. Он расхохотался. — Моя милая лгунья! Она любит Францию! Вы интриганка, Марго, итальянская интриганка, как ваша мать. Вы просто еще один из братьев Валуа, только в юбке. Вы любите власть, до Франции вам никакого дела. — Я люблю Францию, — с нажимом повторила Маргарита. Стряхнула с листа песок и положила его поверх стопки бумаг. — Она еще не остыла от религиозных войн, гражданская ей ни к чему, а если у вас, Анри, не будет наследника, то всех нас ожидает ад на земле. Совершенно ясно, что я не выполню эту роль, пусть наследника вам даст другая. А его еще надо вырастить. Он подошел и с интересом облокотился на ее письменный стол, чтобы ближе смотреть ей в глаза. Издалека уже было видно не так четко. Он упускал детали. — Пять лет назад вы именно этого и хотели. Утопить Францию в крови очередного мятежа с вашей драгоценной Лигой. Маргарита пожала плечами. — Думайте что хотите, но мне приятно видеть вас королем, Анри. — Может, вы мне и жену посоветуете, мадам? — Полагаете, отвергнутая жена даст хороший совет? — Полагаю, что вы меня не обманете, Марго. Мы всегда были честны с другом. — Даже слишком, — она откинулась в кресле и слегка улыбнулась: — Изгоните своих демонов, сир, и припадите к тосканской казне. Разве не тосканские банкиры, мои незаменимые и вездесущие родичи, — ваши кредиторы? Торгуясь о приданом, сторгуйтесь и о долгах. Мария Медичи — богатейшая наследница на континенте, Анри. Ей двадцать четыре, она набожна, у нее прекрасное образование, приятная внешность. А еще, вопреки образованию, она не слишком умна. Она назовет вам всех неаполитанских королей, но ни одной причины, по которой Шарль VIII заявил права на Неаполь. Она не станет вмешиваться в ваши государственные дела. Правда, я слышала, у нее не самый покладистый характер. — Вероятно, поэтому она не замужем в свои двадцать четыре. — Какой вы злой, сир, — Маргарита рассмеялась молодым, задорным смехом. Словно будущее не наступило, им по девятнадцать, перед ними закрытые двери Нотр-Дам-де-Пари, и удачная шутка новоиспеченного мужа заставила ее забыть о слезах, пролитых из-за Анри де Гиза (и вырванного клока волос) прошлой ночью. — Но дела обстоят куда проще: ее дядя Фердинанд хочет спровадить Марию подальше под самым благовидным предлогом. В Тоскане не выносили герцога Франческо, но Фердинанд — только его брат, а Мария — дочь. Народ сердоболен. Народ любит сироток. Народ обожал мою сиротку-мать и именовал ее «малюткой-герцогиней». Народ даже меня любит, хотя я довольно старая сиротка. Королева Мария — красивый и безопасный ход для Фердинанда; королева Франции Мария — вдвойне безопасный ход. Вам не хватает знаний об итальянских драках, мой дорогой. — Я не так уж мало знаю об итальянских драках, мадам, — не без обиды ввернул он. — Например, раз уж вы вспомнили Шарля VIII и претензии на Неаполь, смею предположить, что ваш родственник Фердинанд не решится отдавать мне Марию, потому что через Марию я могу заявить права на Тоскану. — Отдаю вам должное, сир, — Маргарита чуть склонила голову. — Но вам, едва вернувшему благосклонность Папы, новоявленному католику, в королевстве которого едва стихли религиозные войны, разорившие все провинции, ни к чему такие интриги. — А последующие поколения? Ее рот, нежный, похожий на бутон розы — благодаря ухищрениям, разумеется, природная форма наверняка уже не так свежа — тронула печальная улыбка. — У моего отца было десять детей, из которых до взрослого возраста дожили семь. Но Францией будут править Бурбоны. — Вы пророчите мне, мадам? — Упаси Господь, — она перекрестилась. — Я желаю вам счастья и мирного правления, Анри. Я лишь напоминаю, что одного поколения достаточно, чтобы мир перевернулся. К тому же в ваших силах, как короля и отца, будет привить детям почтение к Святому престолу и отбить у них итальянские амбиции. У них будет еще немало религиозных хлопот, Анри, а когда они наконец-то выберутся из них — победителями, разумеется, — мир изменится. Он в задумчивости прошелся по комнате, отмечая скромность, даже обстановки. Гобелены явно нуждались в обновлении, печь давно следовало бы заменить, по мебели пошли трещины, а окна на зиму наверняка обкладывают одеялами, чтобы не слишком сквозило. Но несмотря на стесненность в средствах, Маргарита содержала блестящий двор. Сюда слетались на не деньги, а на возможность вести умную тонкую беседу, блеснуть талантом и галантностью, прочесть и послушать новые стихи... Куда там малютке Габо. Малютка Габо была хороша только ублажать тех, кому ее подкладывали в постель, и в этом действительно преуспела (10). — А что вы хотите в обмен? — Я хочу свой маленький двор. Свое крошечное королевство, где будут процветать искусство и медицина, — и деньги на это, разумеется. И неплохо было бы иногда наезжать в Париж. — И все? Весьма скромно, мадам. — Вы и моя матушка приучили меня к умеренности. — В плену пустынь, скал и гор Оверни (11). — О, зачли Брантома. — Вы же ему одному посвящаете свои милые… записочки. — А могла бы вам. — А могла бы мне, — нехотя согласился он. Маргарита, чтоб ее черти разодрали, снова его переиграла. — Подите сюда, Анрио, — она протянула руку. — Вы негодник, но я вас прощаю. Во всяком случае, сегодня. — А завтра? — Завтра увидим, — она шевельнула пальцами. Ее рука все еще ожидала в воздухе. — Мадам, — проговорил он, вновь сраженный ее тонким, хлестким умом и безжалостным остроумием, ее умением сочетать слова, ее хватким умением видеть всю картину и просчитывать будущее настолько точно, что это напоминает провидение. — Марго. Вы позволите мне сегодня остаться в вашей спальне? — В моей спальне, Анри? — в ее голосе сквозило мягкое удивление. — И чем я смогу там вас удивить? После ваших-то прелестниц? — Ах, Марго, — он опустился на колено и поцеловал ее белую, округлую руку, каждый палец, каждый ноготь, каждую линию на ладони, которыми начертана вся ее бурная, наполненная потерями и битвами жизнь. Где-то среди этих линий скрывается и та, которая означает Анри де Бурбона. Нет, не скрывается. Она должна быть неотвратимой. Глубокой. Нестираемой. Ее кожа надушена и умащена, словно Маргарита готовилась не обсудить развод с мужем, которому опостылело ее бесплодие, в равной степени мучительное для обоих, а встретить и привести на ложе возлюбленного. Маргарите далеко за сорок, она давно потеряла юношескую свежесть и тонкую талию, ее наряды больше не соперничают со звездами и даже не успевают за модой; восемнадцать лет в замке Юссон, откуда он порой доставал ее, как дорогой трофей, но где по большей части искренне желал ей сгинуть. Но стоит ей заговорить, стоит на мгновение блеснуть проницательным умом итальянки, унаследованным от Медичи, — и он готов убить за нее. Когда-то его сразили ее таланты политика, ее хватка, ее умение заставить других склониться перед ее властью, сила ее слова, ее изворотливость, быстрота мысли, готовность поставить все настоящее, чтобы выиграть будущее. Они же и оттолкнули. Они же сразили снова, теперь, когда их ничего уже не связывало, когда ему не требовалась жена из рода Валуа, чтобы претендовать на трон. Он очарован ими гораздо больше, чем свежестью Фоссез или Коризанды, чем богатством неведомой Марии. Рядом с ней можно забыть Габриэль, Анриетту, Шарлотту, Луизу — всех его милашек. — Какой сын у нас мог бы быть, Марго. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она научилась прятать свою боль, хотя навряд ли примирилась с ней. — Вы познали эти радости с другими, Анри. И познаете их вновь вне всяких сомнений. — Наш был бы совершенным. Не сводя с него лукавого молодого взгляда, Маргарита поднялась и мягким жестом поманила за собой, в глубь комнаты, на постель, застеленную простым хлопком, и, как завороженный, он шагнул за плавным движением ее украшенных кольцами пальцев.