Танталовы дети

Регина потеряла годы. Долгие годы ее драгоценной жизни оказались выкинуты в мусорку, как фантики от конфет, к которым она, в общем-то, была равнодушна. А все из-за этого нарцисса! Прямо сейчас, видя напротив себя его разъяренное лицо, она почувствовала весь смысл фразы «от любви до ненависти один шаг» на себе. Только вот, кажется, ее любовь к Барскому была прикрытой праздничной мишурой ненавистью. Ненавистью к себе, своему прошлому и желанием забыть об этом. И никакого шага ей делать не пришлось: в его расширившихся от негодования глазах она прочла это сама. — И вообще, это не мой ребенок, — продолжил Лев, отворачиваясь от жены. Непонятно: то ли неумело врал, пытаясь скинуть с себя ответственность, то ли действительно был в этом уверен и чувствовал к ней, Регине, отвращение. Нет, это точно был их с Левой ребенок. Так врач сказала. Не этого противного англичанина, Генри Аттвуда, больше похожего на неловкого подростка в теле взрослого мужчины, а его, харизматичного, обладающего невероятным магнетизмом Льва и Регины, любящей его до умопомрачения. Любившей. Регина больше не чувствовала к нему ничего, кроме обиды, больно обжигавшей ее и без того израненное сердце. Ведь он знал, как она мечтала о малыше. Желание стать матерью было даже сильнее ее желания затмить всех на подиуме, мелькать на обложках отечественных и зарубежных журналов и ежедневно получать охапки цветов от восторженных поклонников. В последнее время Регина все чаще думала о том, что жила все это время не свою жизнь. Не должна была Зойка Колесникова блистать в Париже, демонстрировать новые коллекции в ЦДМО, быть женой завидного Левы Барского. Зойка должна была сесть в тюрьму за убийство отца, работать до изнеможения в лагере, а потом вернуться поседевшей, будто после войны, и тихо спиться в старой обветшалой комнатке в вологодской коммуналке. Это было бы достойным наказанием за ее главный грех всей жизни. После аборта Регина особенно много думала ещё и о том, что теперь у нее точно никогда не будет детей. Хоть врач и сказал, что сделает все возможное, чтобы аборт не сказался на здоровье девушки, она была уверена, что теперь она обречена на полное душевное одиночество. Дети — это слишком дорогой дар, а преступникам и лжецам он не положен. Но вот, случилось чудо и она вновь беременна! Регина впервые за долгое время ощутила себя живой. Она так надеялась, что теперь Лева будет к ней более внимателен и нежен, но, как выяснилось, он желал только одну Регину, красивую куклу без мыслей и желаний, которая бы исполняла все, что он прикажет ради сомнительной перспективы быть в его жизни особенной женщиной. — Знаешь, я не настаиваю, но учти: либо ты делаешь аборт, либо мы расходимся, — Лев сказал это так просто и обыденно, будто и впрямь ему было все равно, что выберет Регина. Хотя, ему и правда было почти все равно, так как он знал, что она пойдет на все, чтобы быть с ним. — Спасибо за право выбора, — проговорила она с нескрываемым сарказмом и осторожно дотронулась пальцами до щеки, где чувствовалось лёгкое жжение: он ударил ее, когда она впервые попыталась взбунтоваться. — Тогда я выбираю ребенка. А ты, я уверена, не пропадешь без меня. Шесть лет счастья рядом с возлюбленным теперь казались ей шестью годами тюремного заключения. Все равно плохо: мама отсидела одиннадцать. Она пришла к своему мужу с их общей радостью, а в ответ получила ушат грязи на свою голову. И почему она не выговаривала ему это все, когда ловила на изменах? Ах да, она ведь любила Льва искренне, принимала все его недостатки и училась с ними жить, а он нарисовал у себя в голове ее идеал и всякий раз, как она отклонялась от него, устраивал вселенский скандал. Любить образ и любить человека — принципиально разные вещи. — Ты что, серьезно хочешь оставить его? — казалось, он вот-вот поперхнется сигаретным дымом, но, видимо, за долгие годы зависимости он научился сдерживать подобные порывы. — Регина, это не мой ребенок! Я уйду и разведусь с тобой, если ты не сделаешь аборт! — Ну тебе же есть, куда идти, верно? — она подняла заплаканные глаза. — И есть, к кому… Я же сказала, Левушка, ты без меня не пропадешь. — Ах вот так, значит?! — вскинулся он, кидая окурок в пепельницу на столике. — Хорошо, тогда я уйду прямо сейчас! Демонстрация и эпатаж — в этом был весь Лев Барский. Ничего искреннего и настоящего в нем не было: лишь фейерверк надуманных им самим чувств и пожар эгоизма горели, искрились в нем. Он обожал быть центром внимания, обожал яркость и выразительность. Но очень часто он придумывал их себе, чтобы не затеряться в толпе, делал все нарочито громко, чтобы все вокруг знали, какой он удивительный и неординарный. Регине даже стало его жаль: наверное, он и не знает, кто он на самом деле. Огородился этой мишурой от остального мира, а о том, что он хочет ещё, помимо всеобщего восхищения, и не помнит. Что, что, а хлопать дверьми Барский особенно сильно любил. Всю свою злость вкладывал в эти хлопки. Регина испуганно смотрела ему вслед. Лев не мог не посмотреть на нее особенно драматично, пытаясь вызвать чувство вины у нее, но женщина также демонстративно схватилась за живот, будто собиралась защищать малыша от него. Но Барский только накинул пиджак и хлопнул входной дверью так, что, как показалось Регине, даже стекла в окнах тоненько задребезжали. От переизбытка эмоций она прикрыла глаза и положила голову на диванную подушку, продолжая держаться за живот. Все чувства сейчас перекрывал страх за жизнь ребенка. Врач в гинекологии сказала, что в ее возрасте желательно лежать и беречь себя все девять месяцев, чтобы благополучно разродиться. Теперь ей было немного страшно даже встать с дивана и дойти до телефона в прихожей, чтобы позвонить в единственное место, где ее могли поддержать — в Ленинград. — Ничего, дорогой, завтра позвоним, — прошептала Регина, устраиваясь на диване поудобнее. Завтра все должно встать на свои места. Она проснется, почувствует характерную тошноту, потом позвонит на работу, где возьмет отгул, а затем в Ленинград. Володя, если он сейчас на территории Союза, обязательно поможет ей, утешит. Ей многого не надо: лишь поддержки. Потом-то она окрепнет, решит все вопросы, встанет на учет в женскую консультацию и будет примерно ожидать появления в своей жизни маленького чуда. Но сейчас она нуждалась в Володе больше, чем когда-либо в своей жизни. Ночью ей снилась мама. Она села рядом с дочерью на диван и положила свою жилистую, сухую руку ей на плечо, чем заставила ее вздрогнуть и сесть на диване. Испещренное морщинами сероватое лицо покойной пугало Регину, а замызганный светло-зеленый платок, туго подвязанный под подбородком, только прибавлял ее виду душещипательности. Дарья Тихоновна смотрела на дочь так же, как и при жизни: с укоризной, но не без любви. — Молодец ты, Зойка, — тяжело вздохнула она, водя рукой по плечу женщины. — Давно пора было этому негодяю вставить по первое число! — Да где ж я ему «вставила»? — расстроенно возразила Регина. — Это он мне… Ударил и ушел. — она снова потрогала щеку, уже успевшую охладеть. — Ну ничего, доча, ничего, главное, чтобы от вас с Дашенькой он отстал, — сказала мать, кротко улыбаясь. — С Дашенькой? — вскинула брови Регина и тут же бросила взгляд на живот. Мать закивала и заулыбалась еще шире. От этой улыбке Регине стало немного не по себе, холодок пробежал по коже, но руку от матери не отдернула. Она просто застыла в ожидании ее следующих слов. — Дочку Дашей назови, — поучительно сказала мать. — Тогда я спокойна буду. И этого своего… — она кинула взгляд на дверь. — Забудь. Он свое получит. Ну конечно, получит… Ведь все и началось из-за пиджака и пачки долларов, которые ему передавал один из дружков, а Комитет госбезопасности по чьей-то наводке накрыли их в самый неподходящий момент. Лев умолял закрыть это дело, но представители власти оказались жестоки: либо он садится на долгие пятнадцать лет в тюрьму, либо же Регина спит с этим мерзким дипломатом, гуляет, ужинает и выведывает британские секреты. Только жаль, что Лев не оценил жертвенность жены по достоинству и бросил, когда она впервые за долгое время вспомнила о своих собственных мечтах. Теперь-то Регина не собиралась помогать ему. А, значит, КГБ вскоре должно вновь нагрянуть к Барскому и поставить ему ультиматум. И она не то что не внемлет мольбам Льва, она даже дверь ему не откроет, даже из окна не высунется. Пусть бежит к своим родственникам за помощью или к друзьям, если среди них есть хоть кто-то настоящий. А то ведь, скорее всего, такие же блестящие пустышки, как и сам Лев Барский. — Все по заслугам получают, Зойка. Рано или поздно, но получают. Только ты ребенка получишь, а он — срок. — Разве я ее заслужила? — тихо спросила Барская, а на глаза тут же вновь навернулись слезы. — Я ведь тоже не самый лучший человек: отца убила я, а в тюрьме сидела ты; перед коллегами нос задирала, Марину не спасла… — У каждого своя судьба, Зоя, ни об отце, ни о Марине не думай. У них на роду написано было так погибнуть и как бы ты ни старалась, все закончилось бы тем же. А я… — Дарья Тихоновна запнулась и опустила взор на свое потертое платье. — Ты пока просто меня не понимаешь. Когда ты станешь матерью, то столько нового узнаешь, ой-ой-ой! Регина улыбнулась. Может, мама права? Пока она не станет матерью, она не узнает, каково это — взять на себя вину своего дитя и спасти ему жизнь. — Ну все, Зойка, пора мне, — мать похлопала дочь по плечу. — Ты тоже не залеживайся, скоро к тебе гости приедут. — Кто? Володя? — с надеждой в голосе спросила Регина, но мать только промолчала и, встав с дивана, направилась к выходу из квартиры. Регина следила за каждым шагом матери, как несколько часов назад за каждым шагом Льва. В отличие от него, Дарья Тихоновна не оглядывалась назад. Она тихо щелкнула замком и вышла в подъезд. Последнее, что Регина запомнила — это звук звонка. Кто-то звонил в чужую квартиру. Женщина протерла глаза ото сна, но звук не пропал. Тогда она огляделась и заметила, что солнечный свет уже давно наполнил собой пустующую квартиру Барских, а в прихожей надрывался телефон. Она плавно выпрямилась и осторожно поднялась с дивана. Теперь в каждом ее движении прослеживался страх за ребенка внутри нее. Телефон не переставал звонить, а когда Регина все же взяла трубку, оттуда послышался вкрадчивый мужской голос: — Регина, я в Москве. Не хочешь встретиться? — в голосе Владимира явно слышалась надежда на положительный ответ. — Здравствуй, Володя, — сказала она. — Ты не поверишь, но очень хочу. Когда и где? — Я заеду за тобой, не против? А там определимся… — Хорошо, — серо, почти бесчувственно ответила она. — Мне как раз есть, что тебе рассказать.