Танталовы дети

«Лес рубят — щепки летят» — дедушка Петр очень любил эту фразу. Употреблял он ее при каждом удобном случае и в особенности любил это говорить внучке всякий раз, когда у нее что-то не получалось или приходилось терпеть лишения. Хочется гулять с подружками, а не на очередную репетицию? Ну что ж поделать, лес рубят — щепки летят! Или ты пашешь до изнеможения, чтобы хоть чего-то добиться, или шляешься где попало и ветер в голове гоняешь. И хоть неуемная детская энергия требовала выбрать второй вариант, воспитание не позволяло. Дашу с детства учили: если взялась за что-то серьезно, так доведи дело до конца. А танцевать она любила, да и Лилия Юрьевна до самой своей смерти говорила Лавровой, что у нее талант. Девочке тогда было безумно приятно это слышать и она старалась как минимум ради теплых слов. Лаврова всю жизнь положила во имя мечты и думала, что готова к любым нагрузкам. Но как выяснилось уже в первые недели работы, к таким нагрузкам ни одно молодое тело не могло подготовиться заранее. По девственно чистым белым стенам коридоров гуляли золотые лучики осеннего солнца. Лето в этом году долго не хотело уступать главенство осени и потому они еще пригревали изможденные лица танцоров, которым великодушно выделили получасовой перерыв между репетициями. Даша долго не могла оторваться от бутылки с водой. Ей казалось, что за все время, проведенное у станка, из нее вышла вся содержащаяся в организме вода. Черное трико плотно облегало тело, будто вторая кожа и Лаврова плохо представляла, как будет сдирать его с себя. Катя рядом полностью разделяла чувства подруги: та, сложившись почти пополам и уперев руки в почти отсутствовавшие на теле бока, стояла около зеркала и смотрела в противоположную стену пустым уставшим взглядом. Каштановые волосы, собранные в низкий пучок, выбились и один локон падал прямо на лоб. В отличие от Даши, у Солнцевой был загар, но даже на такой коже был заметен ярко-розовый румянец. — Мне кажется, я до общаги не доползу сегодня… — прохрипела Катя. Она аккуратно поддела пальцами верх трико и оттянула его от живота. На лице ее нарисовалось неописуемое блаженство. — Доползешь! Как-то же две недели до этого доползала, — жизнеутверждающе проговорила Лаврова, наконец, оторвавшись от бутылки. Катя недовольно вздохнула, шмыгнула носом и отвела взгляд в сторону открывшейся двери. Освещенная солнцем тонкая фигура надменной блондинки плавно проскользнула в гримуборную. Даша окинула ее тяжелым взглядом и от девушки, которую звали Светой Важновой, это не укрылось. — Устали, девчонки? — демонстративно-слащавым тоном спросила Светлана, беря из своей сумки бутылку воды. Даша хрипло усмехнулась и качнула головой. Собранные в хвостик короткие волосы сейчас были распущены. До расчески ее руки не дошли и теперь они немного прикрывали ее лицо, будто шторка. Она сидела, поджав колени к груди и обхватив их руками, и смотрела на Важнову с нескрываемой язвой и даже снисхождением. Как выяснилось после начала работы, Света была той самой «сукой», с которой Даша столкнулась на вступительных. Тогда еще их, как назло, поставили к одному станку и в воздухе витало не просто напряжение, а настоящая военная угроза. Света была коренной москвичкой, жила в высотке на Котельнической набережной, а дедушка ее и вовсе работал в МИДе и из стран капиталистического мира практически не вылезал. А сама Света всячески старалась держать лицо перед остальными и показать себя в лучшем свете даже там, где этого было не нужно. — Как видишь, — процедила сквозь зубы Лаврова и тут же поймала предупреждающий взгляд Кати. Ее раздражала Света своим показным великодушием. Очевидно, она была из тех, кто любил играть в «покровительницу бедных и несчастных», но при этом сама истинной альтруисткой не была. От нее за километр несло французскими духами, мятными конфетами и джинсой, к которой она питала особую страсть, а на кукольном лице всегда было неприятное и совершенно пустое самодовольство. — А говорят, что перед гастролями вообще из зала не выпускают, — голос Светы был громким и резким, в нем не было ни капли певучести, которая могла бы скрасить ее положение. — Особенно, если едут за границу! — Чушь собачья! — отрезала Даша. Она опустила ноги со стула и обула их в свои привычные красные туфли на небольшом крепком каблуке. Если приглядеться, то ремешок кое-где немного поистерся, но эти туфли девушка очень любила, поскольку выступала в них последние пару лет своей танцевальной жизни и считала их не просто самыми удобными, но и самыми красивыми. Она вообще любила красный цвет. Для нее это был цвет ничем не прикрытой страсти, настоящего огня, который не могли сдержать никакие правила и установки. Того самого огня, который она теплила в себе от выступления до выступления и который выпускала именно в момент выхода на сцену. Даша подняла голову. Катя смотрела на подругу испуганно и не без раздражения. Ей не хотелось тратить свое законное время для отдыха на никчемные скандалы. Лаврова тоже не хотела ссориться, но глупость, которую посмела изречь из себя Важнова, сорвала щеколду с клетки, где хранился тот самый священный огонь ее души. Прежде, чем вновь оказаться взаперти, языки пламени успели лизнуть оголенное сердце Светы и она скривилась, будто проглотила целый лимон разом. — Тебе-то откуда знать? — высокомерно произнесла Светлана. — В коллективе без году неделя, а уже что-то заявляешь. — А ты, я смотрю, у нас ветеран труда! — Девочки, хорош! — слабость Солнцевой как ветром сдуло. Она мигом оказалась между девушек, чьи взгляды уже возвещали о том, что они с минуты на минуту просто вцепятся друг другу в глотки, пытаясь выяснить, кто же прав. Вытянув длинные руки в стороны, она смотрела на них с гневом и усталостью миротворца, для которого любое нарушение порядка — личное оскорбление. Света приосанилась и оглядела подруг. Вид у нее был притворно-равнодушный. — Да больно надо что-то тут доказывать, — с этими словами она взяла из сумки яблоко и нарочито медленно, виляя сухими и костлявыми бедрами, вышла из гримерной, не забыв хлопнуть дверью. Даша на секунду зажмурилась, а потом поджала губы и вздернула подбородок. — Все неспокойно в нашем Датском королевстве… — тихо протянула Катя, смотря на закрытую дверь. Вид у нее был как у старого хирурга, повидавшего за свою жизнь немало экзотичных случаев. — Да отстаньте вы от нее! Такое вообще только палкой трогать можно, — отмахнулась Даша. В гримерную зашло несколько более старших девушек из второго состава, куда автоматически прикреплялись новоиспеченные танцоры. Одна из них с горящими от предвкушения синими глазами достала из своего рюкзака пачку сигарет и Даша тут же почувствовала весь спектр не очень приятных запахов, заполонивших воздух сразу же после того, как временно освобожденные деятели искусства ввалились в это небольшое помещение. Лаврова сунула руку в свою сумку и тоже достала сигареты. Катя накинула на плечи джинсовую куртку и молча направилась вслед за подругой. Они очень торопились, но ватные ноги тормозили их и путь до крыльца был гораздо сложнее. Обе прекрасно знали, что ждало их на следующее утро. От самых бедер и до колен ноги будут адски болеть, но им все равно придется работать. Работать, выкладываясь на все сто процентов, а иначе цель, ради которой обе оставили прежнюю жизнь, родной город и таких же родных людей в нем, не будет достигнута. Какой тогда был смысл в том, чтобы рвать свои жизни на куски и выходить за пределы ранее очерченного круга? Хоть на крыльце здания Светы не оказалось. Кажется, она и вовсе не курила и Даша не без смеха отмечала это как единственное ее хорошее качество. Рядом с ними было еще несколько парней и девушек. Все перешептывались меж собой и потому атмосфера стояла таинственная, не очень-то и соответствующая ясному и погожему дню. В этом году даже листья желтели медленно, нехотя. И в прежней зелени пышных крон горели золотые вспышки. Это было необычно и казалось, будто кто-то поджег изумрудные листья и они до сих пор горели, как Вечный огонь. Даша взяла солнцезащитные очки, которые всегда носила в такие дни, — иначе бы она жмурилась и не видела, куда шла — но все равно старалась держаться тени. В ней отчетливо виделся белый полупрозрачный дым, который, едва касаясь солнечного света, растворялся в нем, оставляя лишь терпкий запах как напоминание о себе. — Ты можешь хоть немного продержаться без своей цигарки? — в голосе Кати не было прежней укоризны, а было чистое любопытство. — Ты же жизнь себе сама укорачиваешь! — Не читай мне морали. Пожалуйста, — она выделила последнее слово, чтобы выстроить неприступную границу. Ей нравилось жить и общаться с Катей, однако ни за что бы не позволила ей влиять на ее образ жизни. Она же не заставляла ее жить по своим правилам. — Интересно, когда первые гастроли? — Солнцева поспешила сменить тему, чувствуя, что находилась не в выигрышной позиции. Даше было все равно: даже если бы спор продолжился, она стояла бы на своем и уверенность в собственной правоте была бы непоколебима. — Думаю, что скоро, — смахнула пепел Лаврова. — Сейчас номер поставят и повезут в какую-нибудь Тулу. На апробацию, так сказать. — Эх, Тула… — Катя не скрывала разочарования. — Триста лет нужна нам эта Тула! Я на Запад хочу… — Тихо ты! — шикнула на подругу Дарья и рывком повернула голову в сторону, дабы понять, не подслушивал ли кто их разговор. Все вокруг были заняты своими делами и Даша, ещё пару секунд подозрительно зыркая по сторонам, наконец продолжила говорить: — Здесь все хотят не в Тулу и не в Рязань. Только кто нас с корабля на бал пустит? — Пустят! — горячо прошептала Солнцева. — Надо только, чтобы Светловой мы понравились — и тогда точно пустят. Даша завидовала тому, с какой искренностью и непосредственностью об этом говорила Катя. Завидовала без всякой злобы. Ее это даже восхищало и заставляло улыбаться, потому что в глубине души ей хотелось быть такой, как Солнцева. Она полностью оправдывала свою фамилию, освещая своей мечтательностью и внутренней активностью этот серый грубый мир. Даша так не умела. Ей было проще слиться с этим миром воедино и жить по его правилам. Перерыв неумолимо подходил к концу. Даша отбросила окурок и медленно, будто нехотя пошла обратно к дверям. На самом-то деле ей хотелось продолжать репетировать, вот только ноги не давали ей счастливо бежать в зал.

***

В подъезде царил полумрак. День стремительно уменьшался и к восьми часам вечера уже было довольно темно. Вечер был безлунным, отчего надеяться на природный источник света было бессмысленно. Лишь ярко-желтый луч массивного фонаря освещал лестничную клетку, на которой безумно сильно пахло сыростью. Рита с нескрываемым удовольствием втягивала воздух носом. Она любила этот аромат. Любила запах старых книг, которых в школьной библиотеке была масса; любила запах краски и мокрого асфальта. Они бодрили ее и иногда, когда находилась лишняя копейка, Марго покупала самую дешевую краску и нюхала ее. Таких разноцветных баночек у них в комнате собралось много и Рита не испытывала нужды в материалах для уроков рисования, а Игорь часто использовал их для того, чтобы закрашивать трещины в облупившейся мебели. Сегодня у матери была масштабная попойка. Сейчас они пили в их комнате, горланили старые песни о главном, да так, что было слышно даже из-за плотно закрытой двери, и не давали дочке хозяйки спокойно прочитать заданного по литературе «Дубровского». Вообще-то Рита брала его читать ещё полгода назад, но взяла вновь, чтобы освежить в памяти и как всегда блеснуть интеллектом на уроке. В ее глазах это было неплохой компенсацией за провал по точным наукам. А ещё миры литературных произведений отвлекали бедную девчонку от жестокой реальности. Если бы она жила только миром крохотной и неубранной комнатки в коммунальной квартире, то давно бы сошла с ума. Вечный праздник матери, пропадавший то в университете, то на вечерних шабашках брат не располагали к тому, чтобы Марго любила тот мир, в котором жила. А ещё и собутыльники матери, которым было все равно на то, что ей только двенадцать лет — по их мнению, самый возраст для того, чтобы залезть ей под юбку. Юдина поежилась и застегнула ещё одну пуговицу на светло-сером кардигане. Все, кому не лень предупреждали ее, что от чтения в темном месте, с одним лишь старым фонариком упадет зрение, но что она могла поделать? Домашние задания девочка делала в школьной библиотеке, а дополнительное чтение, благодаря которому она всё ещё не спятила в этом мрачном лабиринте человеческих душ, ей было доступно только здесь. В хорошо освещенных кухне и ванной все время кто-то был, а если и не было, то кому-то обязательно нужно было вломиться туда в самый неподходящий момент. Да, к тому же, там бывало душно и Рита, как бы ни терпела, все равно была вынуждена открывать двери, чтобы иметь возможность свободно дышать. Хорошо, что началась учеба. Теперь ей не нужно было пропадать на улице с утра до вечера, чтобы только не видеть одутловатых рож мамкиных «друзей». В этом году им поставили такой график, что Рита могла спокойно приходить домой в одно время с братом. Рядом с ним никто не мог ее обидеть. Только вот четверг и пятницу сделали достаточно свободными днями и тогда она не могла возвращаться домой затемно, как бы ни пыталась. Вот и сегодня она вернулась домой уже в пятом часу вечера и, выпив «пустого» чаю, отправилась в подъезд с книгой. Сбоку скрипнула дверь и Рита напряглись. Обернувшись, она увидела пошатывавшуюся, мелко дрожавшую мать. На лёгкий цветастый халат был накинут серо-голубой плащ, а на ногах были стоптанные туфли на низком каблуке. Рита удивлённо вскинула брови: туфли явно были откуда-то из прошлой жизни мамы и чудо, что она сумела в них влезть. Младшая Юдина аккуратно закрыла книгу, лежавшую на коленях, и поставила фонарь так, чтобы он отчётливо освещал фигуру матери. Тогда-то Марго и заметила, что лицо матери было похоже на потрескавшийся белый шкафчик на кухне. Краска на нем сходила и была похожа на рыбные чешуйки. Не нужно было прикладывать усилия, чтобы отодрать их и прикоснуться к посеревшей фанере, из которой он и был сколочен. Так и лицо Валентины было бледным, испещренным глубокими морщинами. Большие светлые глаза напоминали донышки бутылей с водкой — блестящие, но в то же время почти бесцветные. От изящной фигуры и величественной осанки не осталось и следа: бывшая покорительница подиума сутулилась, кожа стала дряблой, а пышные золотистые волосы теперь укладывались не в роскошные прически, а закладывались сзади пластмассовой заколкой. Валентина Захаровна Юдина была живым примером того, как легко человек может лишиться всего из-за отсутствия чувства собственного достоинства. — Куда ты? — Рита знала ответ, но каждый раз задавала матери этот вопрос. А все потому, что в сердце девочки теплился слабый, тусклый огонек надежды, что сегодня мать ответит ей как-то по-другому. Не так, как она ждёт. — Куда, куда… За пивом! У Марго внутри все опустилось и она виновато опустила голову, прижимая книгу к груди. Мать фыркнула и, громко шлепая туфлями, направилась к лестнице. Рита встала со ступеней и поправила фонарь. Теперь он освещал Валентине путь вниз. Рита грустно вздохнула. Она ничего не могла поделать с ней, только лишь осветить дорогу, по которой женщина неизбежно шла прямиком в лапы мучительной смерти от цирроза печени. — А ты что встала? — вдруг мать обернулась и грозно нахмурилась. — Иди давай в комнату, а то ещё учудят что-нибудь… «Сама за своими алкашами следи!» — эта фраза, взмахнув крыльями, так и не посмела сорваться с кончика ее языка. Как ни крути, но у нее не было иного выхода: Игоря дома ещё не было, а у соседей и своих дел было много. Юдины и их гости им были как кость в горле. — Когда ж вы все передохните в своих канавах?.. — злобно прошипела девочка, утирая жгучие слезы, которые тотчас же брызнули из ее глаз. — Эй, ты что там бормочешь? — вскинулась на нее мать. Девочка испуганно взглянула на нее и снова опустила глаза. Ей стало стыдно за свои слова, хоть они и не были адресованы именно матери. — Иди давай за своим пивом быстрее! — недовольно процедила сквозь зубы Рита. Мать недовольно хмыкнула и направилась вниз. А Рита слышала, как этот звук застрял гулким эхом в стенах подъезда, юркнул к ней в уши и заставил закусить губу — вновь подступали слезы. Ей нужно идти и нести свой крест. Терновый венец привязанности к матери будет царапать ее лоб и кожу вокруг головы до крови. Но ей придется идти и терпеть все это до тех пор, пока Игорь не заберёт ее в светлое совместное будущее. Тогда-то она сможет забыть и о пьяницах, потерявших человеческий облик, и о премерзкой жареной рыбе, которую обожает готовить их соседка, тетя Женя. Все, что останется с ней — это запах сырости и ласковая, обволакивающая тишина, в которой она наконец-то прочтет все интересующие ее книги.

***

Даша с Катей разрывались между двух огней. Для величавой, разномастной, пафосной Москвы они были неродными, прилипшими к ее цветастому боку каким-то невероятным образом. Приемные дети, которых в случае непослушания можно легко вернуть обратно. Лаврова хоть и бывала в Москве частенько, но не чувствовала себя здесь своей. Душой она все еще оставалась в Ленинграде, продуваемом по-морскому соленым, холодным ветром. Там, на старинных мощеных улочках остались ее секретики, которыми она делилась с подружками; редкие и от того более приятные прогулки с папой, который всегда покупал ей столько мороженого, сколько Даша хотела. Там остался двор их дома, где дедушка любил играть в домино с соседями, пока внучка играла с другими детьми. И там же остался полный тайн мир «Ленфильма», где всегда царил полумрак, в котором бегали работники студии, кричали, оставляя за собой аромат хлопка и лака для волос. Иногда мама брала Дарью с собой на работу и девочка вела себя спокойно, потому что была очарована всем там происходящим. В Москве ей только предстояло выстроить свою линию жизни. И в последнее время Даша чувствовала, что терялась в огромном, полном возможностей пространстве. Но в то же время им хотелось «приклеиться» к Москве намертво. И для этого подруги старались, несмотря на плотный график и разваливавшиеся после тренировок колени, выбираться на прогулки по городу. Брали и Нату, у которой жизненной энергии было побольше за отсутствием физических нагрузок. Та любила гулять по тихим местам, где можно было встретить уличных художников. Благодаря таким прогулкам, у Волынской уже собралась маленькая коллекция разнообразных картинок и шаржей, которыми она безумно дорожила, как уникальным учебным пособием. С подачи Наты звали и Игоря, но у того почти каждый день были планы на вечер. То домашним заданием завалят в университете, то очередная подработка маячила перед глазами, суля хороший барыш. И всякий раз, когда он мягко отказывался от встреч, девушки видели, как огонек в глазах Наты потухал за считанные секунды. Даше было от этого тоскливо, как и самой Нате. Игорь Юдин не был обделён женским вниманием, частенько рассказывал о новой красавице, с которой удалось познакомиться на улицах Москвы, а потому Лаврова побаивалась отдавать в его руки нежную и хрупкую Нату. Она ей казалась сахарной фигуркой, которая могла бы растаять от первой же капли дождя, что уж говорить о шумном и излишне активном парне, для которого жизнь без вечных перемен и калейдоскопа ощущений не имела никакого смысла. Тем не менее, мешать им она тоже не хотела. Ещё бы потом обвинили в воспрепятствовании чужому счастью. Поэтому Дарья заняла нейтральную позицию и просто выжидала, когда кто-то из них решится на открытые действия. — Слушай, я все понимаю, но она-то не дура! В своих амурных делах разберётся сама, — Катя уговаривала подругу все пустить на самотёк, когда они шли после очередной репетиции по вечерней улице от метро до общежития. — Ты так говоришь, как будто я им указываю, встречаться им друг с другом или нет. Я вообще-то ни к кому не лезу, пусть делают, что хотят, — горячо открещивались Даша. — Только вот я Игоря знаю давно и не позволю ему поматросить Нату и бросить! — Все равно это их дело! Не твое! — вступила в ожесточенную схватку Солнцева. Даша фыркнула. Как ногами работать, так она устала, а как языком молоть, так на тебе, пожалуйста! — Я за подругу беспокоюсь… — За себя побеспокойся, пожалуйста! Спасаешь всех невесть от чего, а на себя внимания не обращаешь! Они обе остановились посреди парка. Катя испытующе смотрела на Лаврову, которая в свою очередь смотрела пустым взглядом куда-то вперед. Ее глаза моментально расширились, на лице проступили красные пятна, а волосы, казалось, тут же наэлектризовались. Та относительная тишина, что царила поздно вечером в сквере около общежития, давила на уши и Катя уже пожалела о своих словах, хоть и вложила в них все свои искренние чувства, говорила все честно, не кривая душой. А потом Даша шумно шмыгнула носом и молча сорвалась с места. Она резко побежала куда-то вперед, очень быстро, будто сильно испугалась. Жмурилась от ноющей боли в мышцах, но продолжала бежать в сторону ворот общежития. — Дашка! Стой! — закричала, что было мочи Катя и бросилась вслед за ней, игнорируя тяжелую сумку и такие же больные ноги. Не остановилась. Не сбавила шаг. Только быстрее стала удаляться от нее, даже стремительно, как падающая звезда или комета. Короткие черные волосы маленьким облачком тряслись вдалеке и Катя чувствовала, как вместе с подступавшими слезами ее обжигала внутри лютая ненависть к самой себе. Правду бабушка говорила, язык ее — враг ее. Самый злейший. Катя кричала подруге вслед, пыталась достучаться до нее и была готова сделать все, что угодно, лишь бы искупить свою вину. Ей вдруг показалось, что если она сейчас же не догонит Лаврову, не возьмет ее за руку и не извинится, то все будет кончено. Подниматься по ступеням общежития было тяжело и Катя сбавила скорость. Вся красная, задыхавшаяся, она поднялась по ним, благодаря архитектора, что он не сделал слишком много ступеней. В коридор Солнцева влетела и чуть не наткнулась на Дашу, которая, как и несколько минут назад, стояла неподвижно и смотрела впереди себя. Растрепанная, такая же красная от бега, но ей будто было все равно на то, что происходило вокруг. Все равно на надрывавшуюся позади них комендантшу, которая вопила что-то про дом свиданий и правила проживания в общежитии. Было все равно на саму Катю, которая стояла у нее над ухом и жалостливо смотрела на нее, нескончаемым потоком выдавала разного рода извинения — только что на иностранном языке не сказала «прости меня». Все как-то резко заглохло и возникло ощущение, что тяжелый занавес на сцене опустился. Выключили свет софитов, зрительный зал опустел. Вокруг Дарьи мгновенно образовался герметичный купол, который не пропускал никого и ничего к ней. Кроме него. Стас приехал. Поздний вечер, чужой большой город, а он не дома. И даже почему-то не у сестры в общежитии. Он здесь, у них в коридоре. Мимо них ходили другие обитатели многоэтажного здания, а они и не замечали их. Даже если бы кто-то снес их, свалил в одну кучу, не заметили бы этого. Так и продолжали бы они молча смотреть друг на друга с непонятной смесью эмоций, если бы Стас не подошел к ней ближе и не улыбнулся. — Привет, — сказал он. Без язвы в голосе, без всего того, что Даша успела услышать в нем в момент их первой и последней встречи. — Привет… Что ты тут делаешь? — тихо спросила Даша. Она смотрела прямо в глаза человека, что был значительно выше ее и поэтому она немного запрокинула голову назад. Ей вдруг захотелось запомнить все о Стасе. Голос, волосы, одежду — все! Он, кажется, имел привычку появляться неожиданно и резко в ее жизни, потому нужно было увидеть и запомнить все, чтобы иметь возможность жить им до следующей встречи. Жить им? Почему ей вдруг захотелось жить кем-то другим, а не собой? Ответа не было. Точнее, ей казалось, что он был, но еще не имел столько сил, чтобы всплыть наверх и показаться ей на глаза. Даша опустила глаза и прокашлялась. — Решил проведать старую знакомую, — сказал Волынский, поправляя ярко-красную кофту. Он засунул руки в простые коричневые брюки с ремнем и продолжил смотреть на нее свысока, но без малейшей доли высокомерия, которого в нем попросту никогда не было. — И сердечно поблагодарить. — За что? — За Наташку, — сказал он и рот его дернулся в нежной улыбке, которой он тут же дал волю, обнажив ровные молочно-белые зубы. — Она мне все рассказала. И про тебя, и про Веру Ипполитовну… Даша почувствовала, что такая же добрая, спокойная улыбка разрывает ее рот в попытках выйти наружу. И она не стала сдерживаться. Улыбнулась, негромко усмехнулась и вновь подняла глаза на него. — Ната очень талантливая. Я бы ни за что себе не простила, если бы не помогла ей. — Я в искусстве не особо много-то и понимаю, но мне кажется, что Натке надо жить в Москве и развиваться в этом своем рисовании… — теперь Стас говорил неуверенно, только лишь подчеркивая, что зашел в разговоре не на свою территорию. — Я ж поэтому ее домой не забрал. Куда ей у нас идти, на завод, что ли? Стенгазеты рисовать? — Для нее и ее таланта это было бы равно смерти, — продолжила за него Лаврова. Стас согласно кивнула. Даша поставила на пол сумку с вещам и и оглянулась назад. Кати уже не было рядом. Видимо, посчитала себя здесь лишней. Что ж, и пусть. Они объяснятся потом. Потом друг друга простят за все на свете. Сейчас ей хотелось только одного — выйти обратно на улицу со Стасом и как следует попортить их генофонд парочкой вкусных сигарет.