Танталовы дети

— Коллеги, прошу вас, держать равновесие на элементах. Без него вместо постановки на сцене мы разводим грязь. Даша упорно подскакивала, крепко держась за перекладину станка. Она вновь находилась в привычной пелене будней: каждый день, переступая порог репетиционного зала, она прощалась со своей усталостью, с желанием отдохнуть, поесть и попить. Здесь все было строго регламентировано — и если ты не выйдешь на перерыв столь мокрой, что хоть сейчас выжимай, то стоило задуматься о том, не занимаешь ли ты чье-то место. Когда шла репетиция, время превращалось в длинную атласную ленту, простиравшуюся от порога здания и до самого его чердака, охватывая каждый закоулок. Она тянулась почти бесконечно и оттого мысли о том, как скоро закончится изнурительная работа над собой и над красотой постановки, в которой ты принимаешь участие, просто растворялись — ответа на них все равно никогда не было. На концерт, посвященный годовщине Октябрьской революции, должны были отобрать новых звезд. Для них это должно было стать первым испытанием, настоящим боевым крещением. И с одной стороны Даша, которую всегда выбирали для таких важных выступлений в Ленинграде, привыкла быть в числе лучших, но с другой червячок сомнений грыз ее, не давал покоя все это время. Уже через месяц должен был состояться тот самый концерт, где на них будут смотреть самые высокие чины. Даша стискивала зубы — не от усталости, не от того, что вывернутые стопы уже ноют. Ноги в красных потертых туфлях отбивали привычный дробный ритм, а в ушах она слышала мерные, приглушенные хлопки таллинских зрителей, подхвативших темп цыганской пляски в ее исполнении. Ноги казались ватными, внизу живота все свело. На лице толстый слой крема и пудры, жирно накрашенные тушью ресницы склеились, алые губы успели иссохнуть и потрескаться. Улыбаться больно — каждая трещинка саднит. На губах, в душе и ниже пояса. — Объявляется перерыв! Светлова хлопнула в ладоши. Даша вздрогнула и чуть пошатнулась, но, казалось, этого никто не заметил. В общем-то, и хорошо. Она заправила за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос и перевесилась через станок. Чуть сгорбившись, она шикнула: спина, привыкшая быть всегда нарочито прямой, отозвалась стреляющей болью. Черт возьми, ей восемнадцать лет, а каждая часть ее тела периодически напоминала о себе болью: ноющей, стреляющей, острой, как удар ножа. — Я уже пальцев не чувствую, — призналась рядом стоявшая Катя, чьи игривые карие глаза, вне зависимости от состояния владелицы, смотрели на мир за окном с любопытством. Даша кинула взгляд на ее репетиционные туфли — черная плотная кожа блестела и казалось, что ни единого свободного места между ногами и туфлями не было. — Бабушка недавно прислала. Никак не разношу… — оглядела она свою обувь. В карих глазах Даша вдруг увидела что-то неловкое, что щиплет за душу или лезет под ребра. Ее взгляд упал на собственные туфли. Красные, пусть и уже давно разношенные, с немного потертыми носками, но сохранившими свой яркий цвет. Такие туфли были не у всех. Например, она видела такие у Важновой и еще нескольких девчонок. Красные туфли для народных танцев ценились больше из-за своего благородного оттенка. Так сразу было понятно, что перед тобой не девочка из школьной самодеятельности, а человек из ансамбля с мировым именем. — Надо спиртом намазать. Мне всегда помогало, — ответила ей Лаврова, поднимая взгляд на подругу. Та растерянно кивнула. Пальцы Кати нервно сжали под собой перекладину, а на лице вдруг появилось напряжение. Казалось, что она оценивала обстановку. Даша, заметив это, не решилась что-то говорить. Ей было интереснее услышать это от самой Солнцевой. — Слушай, Даш, нас с Ромой… — она указала кивком на стоявшую поодаль Свету. Даша тоже обернулась, но ответного взгляда не удостоилась и многозначительно хмыкнула. — Важнова на день рождения позвала к себе. — И? — голос Даши прозвучал почти бесцветно. Обидно ли ей стало? Даша почувствовала, как все тело застыло и она теперь могла ощутить каждую свою мышцу. Она даже не знала, когда у Светы день рождения, не планировала к ней идти, но в любом случае оказываться за бортом было неприятно. Да и к Кате она успела привязаться и их уже все воспринимали как лучших подруг. Воспринимала ли она сама себя так? Скорее да, чем нет. В Ленинграде у нее были подруги, к которым она ходила на праздники, в кино, на каток. И здесь ей тоже этого бы хотелось. Даше было важно наладить свою жизнь в Москве так, чтобы она была как можно сильнее похожа на ленинградскую, но, кажется, пока не получалось. — Даш, — ее растормошила рука Кати. Та наклонила голову, пытаясь заглянуть в ее глаза, тут же опущенные в пол. — Ты обиделась, что ль? — Нет, с чего бы? — она набрала полную грудь воздуха. — Мы с ней не такие уж подруги, чтоб на дни рождения ходить друг к другу. — Так я тоже не подруга! — если б Важновой тут не было, Катя бы наверное громко закричала, стала бы размахивать руками. Но сейчас она сдержалась и говорила громким шепотом, хотя глаза ее буквально кричали о ее искреннем возмущении. — Просто она Рому позвала, а я, как положено, с ним иду. — А я тут причем? — холодно поинтересовалась Даша. — Если ты про то, что поздно придешь в общагу, так это не ко мне, а к «коменде». Я тебя в любом случае в комнату пущу. — Дашка, ты обиделась. Это прозвучало решительно — слишком решительно для Кати. Она поджала губы, глаза больше не были окутаны пеленой непонимания. Даша накрыла ее ладонь своей. — Кать, мне все равно. Честно! — с явным нажимом проговорила она. Солнцева стояла, переминаясь с ноги на ногу и оценивающе осматривала Дашу. Это было столь карикатурно, столь ярко выражено, что Лаврова уже почти успокоилась — скорее всего, Катя сейчас сдастся и перестанет донимать ее. — И вообще-то у меня уже есть планы, — добавила Даша. — Какие это? — повеселела Катя. Она приблизилась к ней и глаза озорно засверкали. — Это что же, Стасик к нам приезжает? — Во-первых, не называй его Стасиком, — Дашку передергивало всякий раз от этой формы имени Волынского, слащавой до невозможности. — А во-вторых, нет, он не приезжает. Мне просто нужно зайти к одному очень хорошему человеку. Я… давно не навещала ее. — А, родственница твоя, у которой ты жить отказалась? — интереса у Кати явно поубавилось. Даша, не желая пускаться в подробности, только кивнула. Солнцева вздохнула и повернулась спиной к окну. Руки ее, тонкие и длинные остались лежать на перекладине. — Не, Даш, ты мне подруга, конечно, но я тебя не понимаю. Вот будь у меня родственница в Москве, да еще и с квартирой — мне бы задаром никакая общага была бы не нужна! — с важным видом взялась рассуждать она, отчего у Даши едва глаза на лоб не полезли. — Как хочу, так и живу. А советы мне не нужны, — холодно ответила она, немного морщась. — Да это-то ясно! — махнула она рукой. — Если честно, мне в общаге тоже больше нравится. Хоть от бабули отдохну… Даша понимающе кивнула. О бабушке Кати, Марии Львовне она слышала много. Руководитель ансамбля песни и пояски в родном для Кати Кисловодске, женщина с железной рукой и непоколебимой волей. Матери Кати было всего шестнадцать, когда она родила ее и участия в воспитании ни она, ни отец не принимали. Катя вообще о родителях ничего не говорила; один раз только Даша и Ната спросили ее об этом, как ее будто бы на ручник затянули: похолодела вся, замкнулась, голос вмиг стал на два тона тише. Такая резкая перемена кричала громче любых слов и больше они не говорили об этом. Марии Львовне явно приходилось несладко: одной тянуть Катю, да еще и ощущать спиной шепотки, дескать, дочка-школьница вместо уроков непонятно чем занималась. И вот результат! Интересно, что бы про нее говорили, если б все узнали про ту ночь в Таллинне… Дашу аж передернуло вновь из-за воспоминаний, которые подобно фотопленке стали проскакивать друг за другом в ее голове. За беседой они не заметили, как репетиционный зал вдруг наполнился новыми танцовщиками. Парни и девушки в черных трико появились здесь, как будто из воздуха. Кто-то только разогревался у станка, кто-то натирал туфли до блеска, а кто-то больше болтал и пристально осматривал новичков. Даша поняла это, когда вдруг заметила рядом с собой Соню, странно улыбающуюся и явно желающую, чтобы на нее обратили внимание самостоятельно. Когда взгляд Даши действительно зацепился за соседку по общежитию, ее густые брови вскинулись вверх. — Привет, — голос у Сони был тот же вкрадчивый, бархатный. И, улыбаясь, она не могла не нравится — как парням, так и девушкам. — Привет… А ты что тут делаешь? — изумилась Лаврова. — Ваша репетиция же позже. Соня усмехнулась и покачала головой. В зеленых глазах, так похожих на Дашины, плескалось нечто похожее на азарт. — У нашего состава тоже сейчас будет репетиция. Готовимся к концерту в ноябре, — она подошла ближе и понизила голос. — Вместе с вами. — Вместе с нами?.. — повторила ничего не понимающая Катя. — Вы теперь часть команды корабля. На хрупкие плечи Солнцевой легли широкие ладони, а позади нее появился Рома со своей привычной обаятельной ухмылкой. Черные волосы зачесаны назад и на них явно вылито немало лака. Даша даже почувствовала сквозь время и пространство этот запах, обжигающий ноздри и ложащийся на язык горьким осадком. Ее глаза мельком окинули Королева, а затем вернулись к Соне. Та выглядела почти невозмутимо. Интересно, сколько времени прошло с их разрыва? Как она пережила это? — Так это что значит? Что мы тоже будем выступать на годовщине революции? — ошарашенно переспросила Катя и этот вопрос вернул Дашу в реальность. — Ну наконец-то догадались! — хлопнула себя по бокам Соня. Лаврова находилась в прострации. Ее голова была перегружена мыслями и она не могла поверить в то, что ее первая из множества целей сбылась. На шею бросилась визжащая от счастья Катя: — Дашка, ты слышишь? Нас выбрали! Выбрали, понимаешь? — кричала она в ухо, отчего Лаврова поморщилась, но сквозь вечное пренебрежение близостью все равно пробивалась искренняя радость. — Слышу! —улыбнулась ей она, поворачиваясь и крепко обнимая. Осознание своей избранности постепенно накатывало на нее теплой волной, разливалось в груди и мир вокруг замедлялся. Даша хотела почувствовать это, но никак не думала, что это будет ощущаться так странно, словно все вокруг — сладкий сон, в котором она даже не владела своим телом полностью. Все, что девушка могла — это прижимать к себе радостную подругу и водить глазами по стоявшим рядом с ними Соне и Роме. Девушка, недолго постояв рядом, бросилась к ним и теперь они обнимались уже втроем, отчего на душе у Даши стало еще теплее и все внутри задрожало, и захотелось наконец-то прыгать до потолка от счастья. Ее глаза встретились с глазами Ромы, все еще стоявшего позади Кати. Как и всегда, он не улыбался. Игравшая на его устах усмешка была полна усталости, такой, какую вызывает насыщенная разными событиями жизнь. Человек попросту не может больше чувствовать все происходящее так ярко, как раньше, внутренний ресурс истощается. Было совершенно ясно, какими именно событиями была насыщена жизнь Ромы Королева, только вот Даша никак не могла взять в толк, что же именно им руководит? Биологическое ли это желание или какая-то внутренняя пустота, которую он пытается заткнуть новыми краткосрочными отношениями — оправдывать его она не собиралась, но вдруг впервые за два месяца ощутила желание разобраться в нем. То самое, за которое когда-то ругалась сама на него. — Девчонки, а может, отметим сегодня ваше, так сказать, повышение? — предложил Рома. Катя уже успела повиснуть у него на шее и смотрела на него влюбленными глазами. В общем-то, она могла и не отвечать — все было на лице написано. Даша неодобрительно покачала головой. — Королев, хорош молодняк спаивать, — в голосе Сони послышалось то же самое неодобрение. — Да кто их спаивает, Вернер? Они и сами не прочь, да, Катюш? — она положил руку на талию Солнцевой, отчего она вся сжалась, боясь нарушить столь интимный для нее момент. — Вообще-то спаивают, — менторским тоном заметила Даша, чуть отстраняясь от пары и окончательно занимая тем самым позицию на стороне Сони. — После прошлого раза у меня голова жутко болела. — Прошлый раз был давно! — отмахнулся Рома, а другая его рука скользнула с талии Солнцевой ниже, отчего сама Даша задержала дыхание и тут же подняла глаза. На Рому она старалась не смотреть и мысли, которые лезли в голову, оставила до личного разговора с подругой. — Какая разница? Я лично не люблю все эти пьянки, — доказывала тем временем свою позицию Соня. — Да я вообще не понимаю, как ты, вся из себя трезвенница, живешь и работаешь здесь! — фыркнул ей в ответ Королев. — Вот именно, что я работаю, а не бухаю, — она выровнялась по тону, вскинула голову и презрение к образу жизни бывшего молодого человека так и засквозило в ней. — До сих пор непонятно, как ты отсюда еще не вылетел. — Природное обаяние. Как раз тебе это должно быть понятно. Рома заметно преобразился. Зачем-то зачесал назад и без того тщательно уложенные волосы, ухмылка стала по-настоящему залихватской. Он больше не пытался доказать свою правоту, а говорил, зная, что обязательно окажется прав. Соня же заметно напряглась: вытянулась, закусила губу изнутри. Взгляд ее потяжелел настолько, что сначала Вернер опустила свои зеленые глаза в пол, но тут же подняла вновь, явно пытаясь взять себя в руки. Даша не могла оторвать глаз от Сони. Она даже сейчас, когда Рома дотронулся до ее трещины, выглядела сильной. Было видно, как она стиснула зубы, как впилась пальцами в рукава трико, но голова оставалась гордо поднятой. У Лавровой сердце заныло и от осознания несправедливости происходящего, и от выдержки Софьи. — А вы что?.. — эту пронзительную мизансцену разрушило простое, даже почти бытовое удивление Кати, с характерным для юных девушек подозрением оглядывая Королева и Вернер. — Вы встречались? — Было дело, — нехотя протянул Рома, а потом зарылся носом в ее макушку и сильнее прижал к себе, мурлыча: — Ревнивица ты моя… — Что было, то прошло, — поддержала его ответ Соня, хотя по ее лицу было видно, что на языке вертятся выражения поострее. Воздух вокруг них загустел, дышать стало труднее. Даша уже не могла вдохнуть полной грудью и осторожно приблизилась к Соне, уже не просто поддерживая ее, а давая опору, если вдруг той станет нехорошо. Она не совсем понимала, почему это соседке по общежитию должно стать нехорошо, но Даша чувствовала, что должна как-то показать ей, что она осознает ее чувства насчет Королева. Зеленые глаза Лавровой изучающе скользнули по парню. Еще летом она узнала о его отношениях с Соней, но не расспрашивала и уж тем более никому ничего не рассказывала. Попросту забыв о том, что не касалось ее напрямую, Даша впервые смотрела на него через призму чужого болезненного опыта, причиной которого был именно он. Выглядел Рома почти также, как и обычно; всплывшее совместное прошлое не подкосило его, в отличие от Сони. Его лицо выражало спокойствие, даже некое умиротворение: он по-прежнему обнимал Катю, положил подбородок поверх ее головы, а она же выглядела все еще слегка встревоженной, что даже немного радовало Дашу. Значит, голова рядом с Ромой не выключается полностью. Значит, думает над услышанным, а не слепо верит тому, что Рома нашептывает ей на ухо. Даша тяжело вздохнула, вытянула и сжала талию пальцами. Нужно было прийти в себя не только от неожиданной новости об успешном отборе, но и от напряженного разговора с коллегами. Правда, мыслей о том, как разрядить обстановку не было совсем. И вокруг все тонуло в суете: те, кого тоже отобрали для столь важного мероприятия, не находили себе места от внезапной радости; ребята из другого состава, уже более опытные смотрели на них, новичков со снисходительными улыбками и с удовольствием брались что-то пояснять, чувствуя себя при этом важными птицами. Ее взгляд столкнулся с ледяным взглядом Светы — при этом, таковым он стал именно в тот момент. А до этого девушка светилась от счастья, смеялась в окружении подруг и кого-то еще, кого Даша лично не знала. Но стоило им увидеть друг друга, как в Свете проснулся выученный дух соперничества: для нее настоящей победой явно было бы то, если б Даша осталась за бортом. Грело ли это самой Даше сердце? Она уже давно привыкла к конкуренции и старалась сдерживать свои эмоции. А вот для Светы, кажется, каждая ее маленькая победа была чем-то сакральным, как будто бы последним шансом доказать себе и остальным, что с ней надо считаться. Что ж, у всех своя профессиональная деформация. — Вы с ней — заклятые «подруги»? — раздался сбоку голос Сони, уперевшейся спиной на станок. Ее тонкое, натренированное тело вытянулось в легкую дугу, локти легли на верхнюю перекладину, отчего плечи почти поджались к ушам, а грудь стала явно больше. Даша дернула уголком рта в подобии усмешки и повернула голову к Вернер, не желая, чтобы Света поняла, что они решили обсудить ее. — Ну… вроде того, — ответила Лаврова. — Еще с отбора «задружились». — Оно и видно. Сколько тут стою, она все на тебя зыркает, — протянула Соня, переведя на секунду оценивающий взгляд на Важнову, которая старательно делала вид, что не замечает их беседы. — Ну и пусть зыркает, — пробормотала она, продолжая наблюдать за Соней. Она ритмично постукивала носком потертой, успевшей потускнеть, но все еще красной туфельки. Даша не могла не подметить это. — Ты ведь в «Юном ленинградце» начинала? — спросила Вернер, хитро улыбаясь. Даша сразу поняла, что та подловила ее на разглядывании ее обуви. Но не успела она ответить, как Соня вскинула голову и продолжила: — Конечно, где же еще! Не во всех ансамблях такое снабжение… — А ты тогда где начинала? — теперь был черед Даши ловить ее на слове. — В Калининграде, — голос Сони вмиг стал вкрадчивым; она будто замедлялась, когда хотела вернуть себе пальму первенства в разговоре и осадить внезапно поднявшего голову собеседника. Дашу это почти что злило. Она не сделала Соне ничего плохого и не считала себя человеком, с которым позволительно такое обращение. — Никогда там не была. Говорят, у вас осталось все, как при немцах, — она тоже понизила тон голоса, но вид остался таким же невинно-заинтересованным. — Да, конечно, разбежалась! У вас-то в Ленинграде все, как при царе осталось? — хохотнула Вернер, хотя мускулы на ее лице дрогнули — видно, тема не самая приятная. — Видишь, что у вас, что у нас даже название сменили. Да и в целом… Снаружи еще что-то осталось, но внутри это просто еще один советский город. Последние слова она протянула с какой-то странной грустью. Как будто она жалела, что ее родной Калининград не остался немецким Кенигсбергом… От этих мыслей у нее все внутри застыло, но Даша не решилась продолжать разговор. Массивные двери репетиционного зала захлопнулись, и статная черноволосая фигура художественного руководителя ансамбля величественно проплыла к зеркалам. Все разом притихли, оторвались от станков и организованной кучкой выстроились перед ней. Тишина между Светловой и ее подопечными длилась всего несколько секунд, но за это время Даша, вытянув шею, умудрилась рассмотреть ее невероятно сосредоточенное лицо. Сама женщина не двигалась, стояла, сжав руки в замок перед собой. Она не оглядывала остальных, не всматривалась в их лица с немым вопросом: «права ли я?» Она казалась уверенной в своем выборе. Каждый из них находился здесь неслучайно. — В программе ноябрьского концерта от нас заявлено два номера и оба из них начнем ставить сегодня же, — с места в карьер (как и всегда) заявила худрук. — Надеюсь, вы понимаете, какая на нас лежит ответственность и сколько работы нам предстоит. Голос ее был властным и до того спокойным, что никто не смел заговорить после ее слов. Невольно Даша сравнила Светлову с Великой Китайской стеной: как ни крутись, а не перелезешь через нее, не разрушишь. Она все также будет стоять и смотреть на тебя с высоты своего тысячелетнего опыта, а ты будешь чувствовать эту странную добрую насмешку, как обычно смеются на непонятно лепечущими детьми, находя их попытки говорить милыми. Краем глаза она заметила, как чуть ссутулилась Катя, словно она полноценно ощутила ту самую ответственность за выступление и вмиг ее захотелось обнять, сказать, что она обязательно справится. Иногда Даше казалось, что в Кате так много сомнений, которые будто бы блокируют едва ли не половину ее способностей, мешая жить той жизнью, которую она заслуживала. Солнцева даже на вступительных боялась идти в зал и только познакомившись с Дашей, смогла побороть себя. Это безумно сильно расстраивало девушку. Чуть подвинувшись вперед, Лаврова заприметила совсем рядом с собой Свету. Та, наоборот, выглядела крайне самоуверенной: она уже праздновала победу. Это легко могло погубить даже талантливого человека, но Свете, кажется, было абсолютно все равно. Она нарочито выпрямляла спину, постоянно расправляла плечи, как крылья. Ее резкий профиль разрезал воздух в зале и бросался в глаза. Настоящая Снежная Королева, как из сказки. Тем временем, худрук уже начала составлять рисунок первого из номеров. Как выяснилось, номера будут сугубо женский и сугубо мужской. И начали именно с девушек: как выяснилось, в их постановке нужно было не просто выставить всех так, чтобы рисунок был «идеальным» в глазах худрука. И это здорово напрягло всех. — Желудки проглотили! — хлопнула в ладоши худрук. Ее зычный голос все равно обладал некой мягкостью; возможно, потому что они только начинали ставить номер и заучивать до посинения стоп было еще нечего. –Представили, что у нас в руке платочки. Руки на поясе, поклон, мах рукой. Восемь тактов, ритм — две четверти. Начали! Даша мысленно пыталась запомнить несложный алгоритм. Даже такие простые движения нужно было выполнить достойно: услышать музыку, дотянуть носок… От волнения ее начало потряхивать и это еще больше напугало Лаврову — как бы не «отлететь» головой из-за такой ерунды. Да и кто ее будет успокаивать, если ей надо еще Катей будет заняться? Бессменный аккомпаниатор ансамбля растягивал мелодию, как если бы он не играл, а готовил карамель на плите. Одной из первых задание пошла выполнять Катя, а напротив ей пошла Соня. Даша с любопытством стала наблюдать за обеими, стараясь отметить особенности каждой. Солнцева двигалась так, как и всегда: ловко, немного резко, шепча себе под нос ритм, а в Соне же читался определенный профессионализм: мягкая, тягучая, как и мелодия… Она будто бы наслаждалась каждым своим движением. Даша даже невольно загляделась на Вернер и, когда настал ее черед, Катя подтолкнула подругу. Лаврова тут же стиснула зубы от стыда, но, увидев перед собой Свету, тут же выпрямилась и пошла вперед медленным, выверенным шагом с нарочито сильно вытянутыми носками. — Первыми выходят Вернер и Комарова, — после «смотра» сказала худрук, указывая на Соню и малознакомую Даше девушку с огненно-рыжими волосами — кажется, она была из того же состава, что и сама Соня. Светлова замялась, вытянутая вперед рука чуть обмякла. Она несколько секунд задумчиво перебирала пальцами воздух. Все остальные девушки были напряжены, и Даша не была исключением. Вновь решалась их судьба: пусть первыми сейчас им быть уже не суждено, но и шанс не остаться в рядах кордебалета еще сохранялся. — За Вернер выходит Важнова… — протянула она, скользя взглядом по остальным. — За Комаровой — Лаврова. Даша выдохнула и едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Что ж, не все так плохо. Конечно же, ей хотелось открывать номер, но лучше выходить во втором ряду, чем в восьмом. — Дарья! — окликнула ее Светлова, и та вышла вперед, сопровождаемая удивленными взглядами остальных. — Челку убрать, искусственную косу прицепить. Лаврова выдохнула: после того, как она отстригла свои некогда длинные волосы и отпустила челку, это были стандартные требования к ней. — И улыбайся, Лаврова! — голос худрука заметно потеплел, и она сама расплылась в почти ласковой улыбке. Правда, Даше от этого было не легче. — Ты в образе должна быть, а не в своих мыслях. Та кивнула. Легко было сказать, когда тебя не одолевают воспоминания о прошлом, почему-то занявшие голову именно сейчас, когда уже, казалось, Даша отошла и начала жизнь с чистого листа. Ее пугали эти навязчивые мысли и казались едва ли не предвестником бури, которую она тщательно сдерживала, отводила от себя. Еще неизвестно, что будет, если кто-то когда-то об этом узнает… Подняв глаза на женщину, Даша вымученно улыбнулась, чуть обнажив зубы. Перед глазами все заискрилось, будто вспышки фотокамер стали взрываться перед ней своим ярким светом, одна за другой. В ушах глухо зааплодировали зрители, а губы вмиг оказались испещрены трещинами. — Вот так и надо! — удовлетворенно сказала Светлова, а Даша, едва худрук переключила свое внимание на других, с облегчением растворилась в толпе и, пользуясь двухминутным перерывом, попыталась отдышаться. Ей было до ужаса обидно. Досадно, да настолько, что словно острое лезвие застряло где-то между ребер и мешало ей дышать. Эта рана казалась застаревшей, но швы разошлись, едва один случайный человек сказал одну случайную фразу. Улыбаться, когда хочется рыдать — такова их планида, красивых, молодых, талантливых. Скользить по паркету, вызывая всеобщий восторг, а потом бинтовать вылетевшие колени. Быть объектом обожания, а потом расплачиваться за это. И никто не спросит, хочешь ты этого или нет. Чем сильнее чувства, которые ты вызываешь, тем выше цена. А тебе после этой расплаты еще делай счастливую физиономию, будто бы ты даже рада платить.

***

Солнечный свет, обманчиво яркий, но совсем уже не греющий, гулял по просторной кухне коммунальной квартиры, коих на окраине Москвы все еще было много. После обеда здесь почти никого не было: тетя Женя, живущая в крайней справа комнате вместе с мужем и двумя детьми, сегодня варила суп — огромную жестяную кастрюлю, как из школьной столовой. Только алой краской слово «СУП» не написали. Тетя Женя всегда была молчалива, когда готовила: ее лицо, еще молодое, но уже безмерно уставшее от тяжелой работы на заводе, имело следы морщин; темные волосы небрежно захвачены пластмассовым крабиком едва ли не на макушке. И Рита, сидевшая за столом с очередной книжкой из школьной библиотеки, изредка бросала на нее задумчивые взгляды, словно запоминала, ка та шумовкой снимала пену с кипящего бульона. Все имеет свойство когда-то заканчиваться. Или прерываться на неопределенный срок. Так вот и ее «посиделки» в школьной библиотеке на какое-то время придется прервать: библиотекарша, пухлая пожилая тетенька, смешно переваливавшаяся с ноги на ногу, пошла к директору и рассказала о девочке из шестого «В», которая допоздна сидит у нее под носом и забирает ее старший брат. В общем-то, ничего нового Василий Васильевич —директор школы — не услышал: еще когда в этой же школе учился Игорь Юдин, он уже знал о непростой ситуации в их семье. И дети в этой семье, соответственно, тоже непростые. Как педагог Василий Васильевич не имел претензий ни к Игорю, когда тот учился здесь, ни к Рите. Обоих ему было жалко: Юдины тянулись к знаниям и пытались вырваться из нищеты, на которую их обрекла беспробудно пьющая мать. Игорь Юдин и вовсе в МГУ поступил после школы — чудо, а не мальчишка! Рите, конечно, очень не хватало интеллигентности и такта брата, но и училась она вполне приемлемо, а по литературе она и вовсе считалась лучшей ученицей среди всех учеников средней школы. Не беспроблемная, но и не откровенная маргиналка, как ее мать. Как человек же он должен был как-то повлиять на происходящее. Одно заявление в райисполком — и Юдиных сильно «потреплют» строгие граждане из отдела народного образования. Но зачем? В детдоме не лучше, а иногда еще и хуже. Уж Василий Васильевич знал, так как до работы в этой школе работал с сиротами и видел, что, помимо очень аскетичных условий жизни, там процветали насилие, несправедливость и абсолютно потребительское отношение ко всему, что приходило в этот серый мир извне. Так и жили они: Василий Васильевич в пору учебы Игоря изредка отправлял его классную руководительницу к нему домой, заставил взять хоть и формальное, но шефство. Когда Игорь вышел во взрослую жизнь, фокус внимания сместился на Риту. И к этому моменту даже формального шефства уже не было. Сама девочка была этому рада: не хватало еще впутывать в ее проблемы чужих людей. А они ведь еще потом по всей школе разнесут, дескать, Юдины едва ли не на помойке живут, мать их пьет, а ее собутыльники руки распускают. Это же такой позор, если одноклассники и учителя узнают… По сравнению с этим необходимость какое-то время возвращаться домой сразу после уроков — не такая уж и проблема. Ходить куда-то после школы было почти бессмысленно: друзей среди одноклассников у нее не было, как и неприятелей. Рита не горела желанием сближаться с кем-то, ведь любая дружба должна быть взаимной. Угостят тебя булочкой в столовке — значит, ты тоже потом должен будешь угостить. Позовут тебя домой на день рождения — значит, и ты должен будешь пригласить. А на какие шиши Рита будет покупать друзьям булочки и куда приглашать на день рождения, когда она делит двенадцать квадратных метров с мамой и братом? Вот и сидела она вместе с тетей Женей на кухне, читая новую книгу из библиотеки — на сей раз выбор ее пал на Короленко и его рассказ про «дурное общество», которым считались маленькие неблагополучные дети в глазах сытых дворян. Революцию совершили почти семьдесят лет назад, а общество осталось тем же. — Дуристика какая-то… — прошептала она, внимательно водя глазами по строчкам. — Что там у тебя? — участливо спросила тетя Женя. Вообще, если бы Юдины не кричали в своей комнате через день, она была бы еще добрее к Рите. А так ей бы тоже такие соседи давно надоели. — Владимир Короленко. Рассказ «В дурном обществе», — отчеканила девочка, поднимая глаза. — Это про что же? — спросила соседка, осторожно убавляя газ на плите. Рита задумалась. Ей не хотелось бы нарваться на иронию, хотя только в том, что она решила прочитать этот рассказ, ее уже было немало. Девочка закусила губу и положила раскрытую книгу на колени, обтянутые серыми лосинами. — Это про нас. На кухне воцарилась тишина. Только вода в кастрюле тихо шипела на фоне. Тетя Женя, видимо, поняла смысл ее слов и не стала углубляться. Рита была ей за это даже благодарна. Да и вообще тетя Женя была самой нормальной соседкой в их квартире. Не строила из себя интеллигенцию, как Анна Владиславовна, не хохмила по каждому поводу, даже неуместному, как Борис Иванович — такой же работник завода, от которого постоянно несло хозяйственным мылом, металлом и овсяной кашей. Спокойная, простая женщина — только рыбу любила уж очень вонючую, но это можно было простить. В глубине коридора вдруг раздался телефонный звонок. Послышался голос Бориса Ивановича: — … Игорь Юдин? А его дома нет. Только сестра его, дать трубку? Рита тут же отложила книгу и бросилась в коридор. В мгновение ока появившись перед Борисом Ивановичем, она протянула руку, мол, давай. Тот покачал головой. — Вот она подошла, сейчас даю трубку! — объявил он и передал пластмассовую телефонную трубку девочке. — Девушка какая-то звонит, Игоря спрашивает. — Борис Иванович, идите! — махнула рукой Рита, а затем приложила телефон к уху. В трубке раздался знакомый, невероятно изнеженный голосок: — Рита? Это я, Ната Волынская… — представилась девушка на том конце провода. Рита едва слышно вздохнула. Эта Ната с внешностью ангела во плоти всерьез напрягла ее в тот вечер, когда Игорь вместе с ней пришел забирать сестру со школы. В ней не было ощутимых недостатков: спокойная, нежная, будто со облаков сошла. Да только Игорь смотрел на нее уж слишком сладко, чуть ли не восхищенно. Риту этот красноречивый взгляд разозлил. Она уже столько времени жила мечтами о переезде с братом в отдельную квартиру, о переходе в новую школу, в которой сможет позволить себе дружить с одноклассниками. А Натав ее планы не входила. Мало того, что жилплощадь будет занимать, так еще и Риту смущать своими милованиями с Игорем! — Да, Ната, я вас помню, — вкрадчиво ответила Юдина. — Что вы хотели? — Рита, мне сказали, что Игоря нет дома. Ты можешь мне позвонить, когда он вернется? — ласково попросила девушка и голос ее будто мед в уши лился Рите. Их тут же захотелось почистить. — Извините, но не могу, — все также вкрадчиво, слишком серьезно для двенадцатилетней девочки ответила Рита. — А вас я попрошу больше сюда не звонить. У Игоря сейчас очень много дел, ему не до вас. Всего доброго. Не дожидаясь ответа, Рита положила трубку. Внутри все застыло и по телу вдруг пробежала легкая дрожь. Голубые глаза девочки гипнотизировали телефонный аппарат. Совесть извивалась в ней, пытаясь протиснуться сквозь груду жестких, бескомпромиссных решений, живущих в Рите. Как человек она поступила, конечно же, неправильно. Но ведь она должна думать, в первую очередь, о себе, а не о зазнобе своего брата. Игорь, судя по всему, давно поплыл от этой девушки, а он — ее единственная надежда на светлое будущее. Нет уж, пора вправить им всем мозги! Рита поджала губы, последний раз окинула аппарат тяжелым взглядом и, резко развернувшись, пошла обратно на кухню. Она старалась не оборачиваться, хотя очень хотелось. Если не будет видеть перед собой телефон, то и мысли о разговоре с Натой постепенно уйдут из ее головы. — Ну как, поговорили? — спросил девочку Борис Иванович, к тому моменту уже успевший обосноваться на кухне. В руках он держал газету, а рядом с пузатой кружке с оранжевыми ромбиками дымился чай. — Поговорили, — буркнула себе под нос Рита, предчувствуя, что соседи уж очень жаждут новых сплетен. — Рита, — голос тети Жени, уже стоявшей спиной к плите, зазвучал уж слишком приторно — почти как у Наты в телефоне. Она скрестила руки на груди и улыбалась настолько загадочно, что раскусить ее замысел было проще простого. — А это что же, у твоего брата невеста появилась? Рита поджала губы и, взяв со стола книгу, раскрыла ее и опустила взгляд. В груди все начало закипать от негодования. — Вроде бы предложения он ей еще не делал, значит, не невеста она, — рассудила девочка, пожимая плечами. — Ну, предложение — это дело времени, как говорится! — хохотнул Борис Иванович. — А Игорь-то — парень видный, пусть и… Рита хмыкнула. Ее брат действительно был красивым, высоким, плечистым. Правда, современным девушкам этого уже было мало. Интересно, где живет эта Ната? Может, она раскатала губу на квартиру? Ну ничего, обратно закатает, когда увидит, что у них только комната в старой коммуналке, да еще и свекровь-алкоголичка в придачу! — Чтобы предложение сделать, надо придумать, где жить, — менторским тоном ответила Рита, перелистывая страницу. Борис Иванович понимающе закивал и отхлебнул свой чай. Тетя Женя вскинула брови. Всем было ясно: пока Игорь с сестрой живут здесь, ни о какой свадьбе речи быть не может. По крайней мере, Рита надеялась, что новая «подруга» не затуманила собой разум ее брату настолько, что он действительно приведет ее сюда жить.

***

Ната еще несколько секунд стояла на проходной, сжимая в руках трубку. То, что сказала ей Рита, казалось дурацким сном. Не могла ведь такая скромная, спокойная девочка, какой она ее увидела в первую встречу, так ей ответить. По большей части, Рита молчала в тот вечер, когда они с Игорем забрали ее со школы. И Ната пошла с ним за ней по доброй воле: изначально, Юдин и вовсе хотел проводить девушку до автобусной остановки, но Ната наотрез отказалась. Ей стало жалко сестру Игоря: одна, поздно вечером и наверняка жутко голодная, и уставшая — заставлять Риту ждать они не могли. Рита оказалась очень похожей на Игоря: округлое лицо, светло-русые волосы, большие и чистые голубые глаза. Перебросившись короткими фразами, они втроем стали идти обратно к подъезду, у которого Нате довелось познакомиться с мамой Юдиных. И ее образ никак не выходил из головы. Волынская все время думала о том, что будет, когда они разойдутся: она отправится к себе в общежитие, где из проблем только Аленка, которая встретит ее возмущениями и будет снова просить рассказать что-то об Игоре. А Рита с Игорем? Вот у кого настоящие проблемы и, что самое страшное, никуда им от них не деться. Нате хотелось верить, что Игорь что-то придумает, спасет и себя, и сестру из этого хмельного ада. Не мог ведь такой человек, как Игорь сидеть сложа руки и жить в таких условиях, будто это нормально. — Игорь, — она схватила его за рукав куртки, когда они уже собирались заходить в подъезд. — Скажи, я… могу чем-то помочь? Я могу съездить к себе в город и привезти одежду, из которой я выросла — думаю, что Рите… — Нат, спасибо большое, но не надо, — устало улыбнулся ей Игорь. — Мы сами справимся, не волнуйся. Он отправил Риту домой, а сам, несмотря на сопротивление Наты, проводил ее до остановки. И не просто проводил, а рассказал, на каком автобусе она может доехать до нужной станции метро и подождал, пока он приедет. Когда девушка зашла в полупустой автобус, он помахал ей рукой на прощание, отчего Нате сделалось совсем грустно. Они наконец-то обменялись телефонами — ведь теперь скрывать было нечего. И все было хорошо ровно до сегодняшнего дня, когда Ната, соскучившись, решила во время обеда позвонить Игорю и поговорить. Их разговоры не отличались особым трепетом: ходили вокруг да около, обсуждая учебу, работу. Ната все ждала, когда Игорь пригласит ее хотя бы погулять, тем более, что в последние дни погода позволяла: сезонных дождей почти не было. Однако, Юдин все также обсуждал с девушкой преподавателей на юрфаке, свою подработку грузчиком в универмаге и иногда затрагивал тему сестры — но только после того, как сама Ната набиралась смелости и спрашивала о Рите. И подобного исхода она не ожидала. Неужто она не понравилась Рите? Ната не притворялась, не льстила девочке и не задавала глупых вопросов — и все равно ей что-то не так. Волынская была более, чем уверена, что дело вовсе не в занятости Игоря: его младшая сестренка просто не хотела видеть Нату по неясным причинам. Но узнать их ей очень хотелось, поэтому девушка, положив трубку, решила позвонить уже в конце рабочего дня или съездить туда, где мог быть Игорь и поговорить с ним. Хотя… Нужно ли это сейчас? Не будет ли она навязываться ему? Может, Рита сказала правду и Игорю некогда с ней болтать по телефону и гулять? Сотни мыслей — одна другой хуже — вертелись в ее голове и Ната не знала, как правильно будет поступить. Потерев переносицу, она, не обращая внимания на расспросы вахтера, направилась к лестнице. — Наталья Ивановна! Погодите! Сзади послышался знакомый голос — Вадим. Входная дверь за ним громко хлопнула, и он взбежал вверх по ступенькам в холле, оказываясь рядом с девушкой. В руках он держал завернутые в бумагу пирожки, один из которых с наслаждением уже поедал. — Вы на обед-то ходили? Может, будете? — протянул он ей нетронутый пирожок. — Тут рядом ларек есть, там вкусно и недорого. То, что надо рабочему классу! Губы Наты тронула легкая полуулыбка. Невольно ей вспомнилось знакомство с Дашей в поезде, несшем их навстречу Москве, навстречу мечтам. Тогда она еще думала, что у нее все будет получаться легко, играючи. И хоть Ната жила здесь всего третий месяц кряду, ей уже казалось, что в ней начали происходить необратимые изменения. Охарактеризовать их было трудно, но ей хотелось верить, что это все только к лучшему. — Нет, спасибо, я потом чаю попью, — тихо сказала она, направляясь дальше по коридору. — А, фигуру бережете? — Вадим не собирался отставать и Ната на секунду обернулась, оглядела его скептическим взглядом. — Я вам как фотограф скажу, что перебарщивать с голодовкой — это очень опасно. Один раз у меня манекенщица даже в обморок упала, потому что перед съемкой почти неделю ничего не ела! — Вадим, не переживайте! Я не голодаю, — уже громче возразила ему Волынская, поднимая ладони на уровень груди. — К тому же, мне незачем. Я ведь не манекенщица. — А могли бы ей быть, между прочим! — словно за ниточку ухватился за ее слова парень, на что Ната только фыркнула. — Да, я не шучу! Вы же вылитая Келли Эмберг! — Я даже не знаю, кто это! — засмеялась Ната. Она повернулась к Вадиму лицом. Его внимание еще с момента первого худсовета было с одной стороны ей приятно, а с другой немного напрягало: уж слишком часто он появлялся с ней в одно время и в одном месте. Дом моделей одежды был огромен и затеряться в нем было не так уж сложно. Но Арефьев всегда находил ее и выглядело это все чистой случайностью. — Наталья Ивановна, ну вы что! — картинно изумился он. — У нас на первом этаже есть библиотека, там можно отыскать не только нашу «Работницу», но и «Бурду», «Харперс Базар», даже «Вог»! Про «Вог»-то, надеюсь, вы слышали? — Слышала, слышала… — покачала она белокурой головой, чувствуя, как улыбка расползается по ее лицу и лицо начинает подозрительно нагреваться, будто ей в лицо подул теплый ветер. — И что мне с того? — А то, Наталья Ивановна, что там вообще не все, как у нас! — он заговорщицки зашептал, приблизил лицо к ее лицу и Нате вмиг стало не по себе. Она даже отшатнулась и мельком оглянулась. Она и так после худсовета была на слуху и ее даже вызывала к себе в кабинет Лилия Ильинична, чтобы отчитать. Не хватало еще влезть в какие-нибудь «прозападные» течения, поклонником которых очевидно являлся Арефьев. — У нас тоже все очень хорошо, — немного сдавленно возразила она, чуть ускоряя шаг, но Вадим не отставал от нее. — Хорошо? И это говорите мне вы? После того, как вас отчихвостили на худсовете? — поразился он. Нате стало еще хуже: ей казались его эмоции уж слишком нарочитыми, будто бы даже наигранными. — Вы преувеличиваете, Вадим. Меня не выгнали с работы, значит, все хорошо, — развела она руками. Вадим покачал головой и кинул в урну возле одной из дверей просочившуюся маслом бумагу. Ната же уже спешила подняться по лестнице на этаж, где находился экспериментальный цех, но вдруг парень остановил. — Натали, — неожиданно он обратился к ней так, как она сама разрешила в их первую встречу. Ната едва сдержалась, чтобы не вздохнуть сердито: она, кажется, была не совсем в себе в то время. — Мне кажется, вы совершаете большую ошибку. Помните, что я вам тогда сказал, после совета? — Вы много чего сказали, — пожала плечами она и вновь опустила глаза на свое предплечье, сжатое его пальцами — гораздо более хрупкими и длинными, чем у Игоря. — Творец никому ничего не должен, — повторил Арефьев и глаза его странно загорелись. — А вы испугались критики и теперь не хотите смотреть дальше, чем позволено. — Так может, не надо смотреть дальше, чем позволено? Запреты не возникают на ровном месте. Вадим разжал ее руку, но Нате от этого легче не стало. Наоборот, подняв глаза, она заметила, как его лицо дрогнуло и глаза потускнели от разочарования. Может, ей все же не стоило продолжать эту провокационную беседу? — Натали, я не мог в вас ошибиться, — странно произнес он, будто пытался убедить сам себя. Девушка сделала небольшой шаг ему навстречу, сама не зная, зачем. Рост у них был практически одинаковый, поэтому она не чувствовала себя маленькой неопытной девочкой перед ним. Наоборот, такая позиция только подбадривала. — Я рада, что здесь есть люди, которые верят в меня, — произнесла она. Руки ее нервно сжались в кулаки. — Только я не хочу врать им. Не дожидаясь ответа, она зашла на лестничную клетку и вскоре стук ее каблуков гулко разнесся по коридору. Вадим не пошел за ней. Он только смог дойти до лестницы, поднять голову и успеть разглядеть белокурую шапку волос, спешно взметающуюся вверх. Разглядеть в этой принципиальной красавице Келли Эмберг было несложно. Сложно оказалось убедить в этом ее саму. Вадиму было даже обидно: красивая, высокая, фигуристая — со своим характером она вряд ли добьется высот как модельер. А вот как манекенщица… Он чувствовал, что эта девушка сделает его советским Аланом Мартином, как он того и хотел. Только бы убедить ее в том, что ее путь лежит не через краски и кисти.

***

До общежития Катя с Дашей еле добрались. Вечерело с каждым днем все раньше и раньше, а когда они зашли в залитый ярко-желтым светом коридор, на часах было уже около девяти вечера. Добавить к тяжелой репетиции дорогу до станции метро, необходимость стоять в набитом такими же работягами вагоне — и вот они уже не идут, а ползут из последних сил. Даша вместе с Соней шли впереди в полной тишине: сил говорить ни у кого не было. Катя висела на Роме и тот стоически выдерживал не только себя и свою усталость, но еще и свою девушку. Листья уже почти все облетели и в холодной октябрьской тьме голые кривые ветки выглядели почти чудовищно. Будто Баба Яга из сказки протягивала к ним свои костлявые лапы. Даша куталась в длинный плащ, но ее это все равно не согревало. Хотелось домой, в горячий душ и теплую постель. — Лаврова! Тут почтальон днем приходил, сказал, что письмо на твое имя пришло, — Даша была готова послать комендантшу общежития куда подальше, когда она зычно выкрикнула ее фамилию. Но, услышав про письмо, злость исчезла, правда и радости не появилось. — Спасибо, — буркнув себе под нос, она схватила конверт и, даже не разглядывая имя отправителя, сунула его в карман плаща и пошла в сторону лестницы. Какое же счастье, что они живут всего-то на втором этаже! С Вернер она попрощалась довольно быстро, а вот Катю пришлось едва ли не соскребать из объятий Королева. Та никак не хотела с ним прощаться, хотя по его лицу Даша заметила, что он также смертельно устал и ему хотелось бы спровадить ее поскорее. Судить его она не могла: зачастую она тоже уставала так сильно, что не хотела общаться ни с кем из своих близких. — Чур, я первая в душ! — сказала Катя, когда они зашли в свою комнату. Даша только хотела возразить, но подруга вдруг продолжила: — А ты пока свое письмо читай. Мне потом расскажешь, что там Стасик твой написал. — С чего ты взяла, что это он? И я же просила не называть его Стасиком! — к сожалению, половина слов Лавровой улетели в закрывшуюся дверь. Ей оставалось только тяжело вздохнуть и бессильно упасть на кровать. Несколько секунд она смотрела в беленый потолок с одиноко свисающей лампочкой из него, а потом взгляд опустился к сиреневому плащу, принадлежавшем самой Даше. Из кармана приветливо выглядывал большой белый конверт. А вдруг правда Стас написал письмо? Нет, вряд ли. Зачем ему писать письма кому-то, кроме сестры? Лаврова нехотя встала с кровати и, еле волоча ноги, дошла до крючка и вытащила конверт. В углу черным по белому было выведено: «от Волынского Станислава Ивановича». Даша нахмурилась и перечитала еще раз. Угловатый быстрый почерк, но имя отправителя было выведено четко и понятно. Она подняла глаза к двери. Неужели Катя что-то умудрилась разглядеть, пока висела на своем «принце»? — Ленинградская область, город Бокситогорск, улица Комсомольская, дом десять… — прочитала она адрес на конверте. Что ж, раз так, значит, надо открывать и читать скорее. И Кате она ничего не расскажет, это уж точно! Надорвав конверт, она вытащила сложенный пополам альбомный лист, испещренный тем же угловатым, слегка наклоненным вправо почерком.

«Здравствуй, Даша!

Как твои дела? Знаю, ты, наверное, сильно удивишься, когда получишь это письмо, поэтому сразу скажу: засела ты у меня в голове. Прочно, как титановая пластина. Все время вспоминаю нашу встречу в поезде. Как ты вышла в тамбур, закурила рядом со мной, потом еще огрызаться начала… Потом еще с Наташкой вроде как вы подружились, и я вообще поплыл… Ну, не в том смысле! Короче!

Приехать я хочу в ближайшее время. К вам, в Москву. Наташку проведать и к вам бы заскочил. Если б ты разрешила.

Ладно… Что еще рассказать? Живем вроде бы нормально, работаем. Город у нас маленький, преступлений тоже мало, но, к сожалению, есть. Но мы раскрываем их, как не раскрыть-то? Вроде бы даже получается… Начальство говорит, если так и дальше все будет как по маслу, то скоро в звании повысят. До старшего милиционера!

Ну, в общем-то, и все. Я ж прекрасно понимаю, ты вряд ли прочитаешь вторую половину письма после того, что я в начале написал. На письмо можешь не отвечать — просто позвони. Так быстрее будет.»

Внизу письма были приписаны два номера: один — домашний, а другой неожиданно рабочий. Неужто он так ждал ее звонка? В одном Стас был прав: вторая половина письма для нее оказалась мутной: буквы будто бы прыгали и предложения казались странными, будто бы написаны на чужом языке, который Даша не должна была понять. В ее голове сидели первые слова. Она у него «засела». Звучало как признание в любви. Даша села на кровать, сжимая бумагу в руках, и закрыла глаза. Перечитывать письмо Стаса, как в романах, она не собиралась. И вообще ей не хотелось об этом думать. Не хотелось думать и о негласно взятом на себя обязательстве позвонить ему и… что сказать? Что разрешает приехать в Москву? А кто она такая, чтоб разрешать или не разрешать ему приезжать? Лаврова ничего не понимала. Но знала только то, что позвонить должна. Хотя бы ради Наты, если уж так это важно для него. — Ну чего там Стасик… ой, Станислав наш Иванович пишет? — Катя выглядела посвежевшей после душа. Волосы были плотно замотаны в светло-зеленое полотенце, а ее тонкий стан — в толстый цветастый халат. Даша со скепсисом оглядела ее. — Это личное, — отрезала она. — О-о-о… — тихо протянула Солнцева, разбирая постель. Глаза заискрились азартом. — Значит, дело сдвинулось? Даша поджала губы и, ничего не ответив, встала с кровати и направилась к шкафу. Достав оттуда полотенце и халат, она молча вышла из комнаты. Конверт с письмом притаился в кармане ее джинс.

***

Неделя пролетела почти незаметно. Даша была искренне рада тяжелым репетициям до позднего вечера — так она имела законный повод не звонить Стасу. И хоть следом всегда в голове возникала мысль о том, что не позвонить она тоже не могла, девушка откладывала это дело на выходные. Как раз после визита к Вере Ипполитовне. Ей можно было рассказать о Стасе, попросить совета. Это не Катя, которая будет только визжать от восторга и требовать от нее скорейшего вступления с ним в отношения — почти невозможного, особенно в нынешней ситуации. Воскресное утро встретило их неприветливо: хоть на улице было сухо, но небо заволокло темно-серыми тучами. По улицам гулял холодный, пронизывающий до костей ветер. Он завывал, насвистывая жителям города жутко неритмичную песню и подмораживая уши до красноты. Тем не менее, это не было причиной одеться потеплее для Кати Солнцевой. Все утро Даша наблюдала, как та перебирает вещи, пытаясь выбрать из них подходящую. — Дашка, ну как? — звонкая, как стрекоза Катя покрутилась рядом с ней, одетая в розовую блузку с широкими плечами и джинсовую юбку. — Ну… — ярко-розовый цвет блузки немного резал ей глаза, хотя, в целом, выглядела Катя неплохо. Ей шли такие оттенки. — Цвет определенно твой. Катя тяжело вздохнула. В ее карих глазах читалась какая-то тяжесть, будто такое легкое и веселое поведение ей давалось с трудом, но она отчего-то считала себя обязанной быть такой. Развернувшись к шкафу, она заскрежетала вешалками, перебирая оставшуюся одежду. — Светка живет в высотке на Котельнической набережной. Надо соответствовать, понимаешь? — Кому соответствовать? Таким же избалованным ребятам, как она? — выгнула бровь Лаврова, вытягиваясь на кровати. — Ой, ну какая разница? Тем более, она позвала чуть ли не половину нашего состава, а там всякие ребята есть, ты же знаешь, — защебетала Катя, а в голосе ее послышалась тревога. Солнцева раздосадованно рыкнула и откинула вешалку с небесно-голубым летним платьем, не удостоенное даже взглядом со стороны Кати. Уперев руки в бока, она встала лицом к окну. В блузке уже становилось жарко, и тревога раскатывалась по ее телу, с макушки до пяток. Катя боялась, что у нее нет ничего, чтобы поставило ее в один ряд с остальными приглашенными на день рождения Важновой. Да и вообще, ее туда не приглашали. С Ромой дополнением идет, потому что так надо. Единственное, что грело ей душу, так это то, что Рома ее сам позвал за собой, игнорируя Светку. Значит, она для него важна и ради нее он пойдет на нарушение правил. Катя вообще не понимала, как это на нее свалилось такое счастье, как Рома. Образованный, галантный, харизматичный — и это он, ее первый и, как она осторожно надеялась, единственный. Голова шла кругом от этих мыслей… — Кать, ты правда хорошо выглядишь. Модно! — Даша встала с кровати и, подойдя к подруге, обняла ее за плечи. –Хочешь, клипсы дам? Синие, под цвет юбки. — Ну давай, — смущенно улыбнулась Катя и Даша облегченно выдохнула. Ей бы не хотелось, чтобы ее подруга расстраивалась из-за дня рождения какой-то стервы. Тем более, что выглядела та действительно неплохо. Даша ушла из общежития первой. Встреча с Верой Ипполитовной была назначена на два часа дня — чтобы все успеть. Все таки это был первый и единственный выходной за всю неделю, поэтому откладывать звонок Стасу было больше нельзя. — Давненько ты ко мне не захаживала. Небось, взяли в состав для концерта в ноябре? — в прозорливости Вере Ипполитовне не откажешь. Вот и Даша не смогла, а потому с порога улыбнулась и закивала, а после протянула коробку с печеньем. — Все таки Лиля в свое время была права. У тебя большое будущее! — радостно говорила она, когда они прошли вглубь квартиры. — Ну это еще не показатель, — отмахнулась Лаврова, усаживаясь в гостиной и потирая руки, пытаясь согреться. Шеи почти не было видно в черном свитере с горлом: Даша до того замерзла по дороге, что периодически утыкалась носом в воротник и согревала кожу собственным дыханием. — А ты как всегда самокритична! — ехидно заметила Аралова, ставя заварочный чайник молочно-белого цвета на стол. Даша почувствовала, как внутри все сжимается от предвкушения. Как от предвкушения горячего вкусного чая, так и от беседы, очень тяжелой для нее. — Вера Ипполитовна, а к вам Ната не заходит? — решила начать она издалека, когда в их чашках уже дымился горячий чай, а коробка с печеньем была открыта. Сама Даша ничего оттуда не брала, боясь попортить показатели веса перед таким важным событием. — После первого худсовета заходила. Вся в слезах, — ответила Аралова, макая печенье в чай и откусывая. — В слезах? — округлила глаза Даша. Только сейчас она поняла, что упустила что-то важное из жизни Наты. Хорошая же она подруга! — Ничего особенного, я ей так и сказала, — небрежно отмахнулась Вера Ипполитовна. — Первый худсовет у модельера — это всегда критика, которую сложно принять. Помнится, я на своем первом совете стояла, как изваяние, а дома всю ночь в подушку рыдала. А потом, с годами так все равно стало… Просто старалась сделать наших людей красивыми и ни на кого не обращать внимание. Даша улыбнулась. Ей сразу вспомнилась мама: разглядывая ее фотографии в молодости (которая все еще отказывалась заканчиваться), она замечала, как та выделялась на фоне остальных. Модная стрижка «под пажа», выгодно подчеркивавшие фигуру платья, элегантные сумочки и перчатки — Регина Николаевна была словно из другого мира. Нередко в детстве Даша также замечала неодобрительные взгляды ее учителей, если мама появлялась в школе. Но Даша не боялась. Она гордилась мамой и училась поднимать голову так же высоко, как она, плывя над серой массой. — Вы поэтому на маму обратили внимание, да? Она ведь такая… — мечтательно вздохнула Даша. В более ранние годы ее посещали мысли о том, что она не столь красива, как она. Лицо более вытянутое, нос какой-то большой — в кого только? — Такая… не советская. — Вот именно, что не советская, — понизила голос Аралова, все же явно довольная словами Даши, будто бы она угадала ее собственные мысли. — Ты знаешь, с кем сравнивали твою маму? — С Софи Лорен! — торжествующе ответила Даша. Обстановка теплела, становилась такой же непринужденной, как и всегда. Лаврову это подбадривало, но также и держало в тонусе: важно было не свернуть с намеченной темы. — Почему ты спросила про Нату? Вы что, больше не общаетесь? — в голосе Араловой послышалась горечь. — Общаемся, ну что вы! — поспешила уверить ее Даша. — Только про худсовет она ничего не хочет рассказывать. Вот и решила спросить вас. — Ната — очень хорошая девочка. Пока еще совсем нежная, но… знаешь ли, так и должно быть в начале, — вдруг задумчиво протянула Вера Ипполитовна, медленно помешивая сахар в своей чашке. — Плохо будет, если у нее со временем не появится брони. Кстати! Тут она подскочила и философский флер как рукой сняло с них обеих. Даша знала: если Аралова так вскакивала с места, значит, у нее было припасено что-то очень интересное. Она откинулась на спинку стула и вытянула шею, пытаясь разглядеть, что же Вера Ипполитовна искала среди пестрых глянцевых журналов, которые бережно хранила в одном определенном ящике. — Когда Ната приходила ко мне, я совсем забыла кое-что ей предложить. Уверена, ей, как модельеру это будет полезно, — тут она осеклась, но постаревшее лицо вновь засияло доброй улыбкой. — Впрочем, тебе тоже не помешает немного развеяться. Она положила на стол один из журналов, уже открытый на определенной странице. Даша чуть пригнулась, чтобы рассмотреть содержание статьи. То, что она увидела, стало для нее странным прозрением. Как будто все ее мысли вдруг оживились. Только ей это было совсем не нужно. — В Манеже скоро будет выставляться один фотохудожник из Таллинна. Маркус Тальвик, — она прищурилась, читая имя. Даша же сидела ни жива, ни мертва, не до конца понимая происходящее — связь с реальностью стремительно терялась. — Соль в том, что он почти ваш ровесник и это его первая серьезная выставка. Раньше, говорят, выставлялся у себя в Эстонии, но это неважно… Даша резко встала. Стул с громким хриплым скрипом отделился от стола. На мгновение она остановилась, чувствуя, как тело ее перестает слушаться: пальцы сжимаются и разжимаются сами по себе, ноги тянут к выходу. Внизу живота все скрутило, а она не могла противиться желанию сбежать отсюда, несмотря на недоуменный взгляд Веры Ипполитовны. Она хотела быть с ней откровенной, но не настолько. Маркус Тальвик должен был остаться в весеннем Таллинне восемьдесят второго года и больше никогда не появляться в ее жизни и жизни ее близких. Его внешность, его голос, его руки, грубо прижимавшие ее к кровати — все осталось в ее голове, будто литография, которую не выставят ни в одном музее мира, не напечатают в учебниках. Она не может забыть это, но может молчать, не портя самой себе дальнейшую жизнь. И это стоило гораздо дороже одномоментной правды. — Я устала очень… Лучше домой поеду, — только и смогла пробормотать Даша, уже тянущаяся за плащом. Не слыша слов прощания со стороны Араловой, не слыша грохота старого лифта, чужих шагов на ступеньках сверху, Даша вывалилась из подъезда и побежала прочь отсюда так быстро, как только могла. Впервые в жизни она, воспитанная в атеизме, молилась. Правда, имени Бога она не произносила, даже мысленно. Просила что-то неведомое, но ощутимое закрыть глаза всему миру, чтобы никто не видел, как из ее глаз брызнули слезы, как она бежала, едва ли не путаясь в спадающем с плеч плаще. Стопы немного больно ударялись об асфальт и спустя несколько минут это все же заставило Дашу остановиться и отдышаться. Ветер никак не успокаивался. Она бежала навстречу ему, закономерно побеждая, но стоило ей остановиться, как он, словно обиженное дитя завыл еще сильнее, едва ли не отталкивая девушку к стене дома. Та дотронулась руками до своего лица, горевшего стыдом и на пальцах остались росинки — слезы. Нос мгновенно забился и дышать стало еще тяжелее. Даша убрала трясущиеся руки в карманы, сжала ткань внутри и шмыгнула носом. В горле засаднило. Разве это могло сравниться с тем, как все саднит там, на внутренней стороне бедер? Как ночью ты пытаешься отмыть кровь и при этом борешься с желанием отвести глаза, пытаясь забыть, представить это все дурным сном для своей головы, с которой в тот же момент медленно, но верно начала съезжать крыша? Как ты едешь домой и делаешь там вид, что все прошло хорошо, ведь ты сбежала из гостиницы, чтобы встретиться с тем, кому впервые доверилась и получила не просто разбитое сердце, а истерзанное тело, на которое еще долго не сможешь смотреть нормальным взглядом? Даша хотела, но не могла заплакать. Люди ведь кругом, обязательно кто-то подойдет, начнет расспрашивать — зачем ей это? Руки потянулись из карманов вверх, к лицу, а затем к волосам. Только тогда, когда она решилась обрезать их, к ней впервые пришло что-то вроде облегчения. Не оно полноценное, а суррогат, хоть и вполне «съедобный». Даша в то время повторяла себе под нос одни и те же слова: «Я — другая. Это случилось не со мной». Только мозг обмануть — задачка не из легких. И он упорно подтверждал: нет, милая, это случилось с тобой. По твоей вине. Да, Маркус виноват — но ты ведь сама к нему пришла. На что ты надеялась, когда он звал тебя к себе? На фильм? На чай? Господи, если ты все же когда-то существовал, за что же ты обделил ее умом? Жалобно всхлипнув, Даша тут же бросилась наутек вновь. Казалось бы, ей нужно бежать к метро, но она отлично понимала: в общежитие в таком виде она не вернется. Как и к Араловой. А куда еще ей идти со своей бедой, о которой она не хотела никому рассказывать? Вот бы ноги вывели ее туда, где ее обязательно пожалеют, успокоят и скажут, что она не виновата, хоть это было и не так. Вот бы был в ее жизни человек, которому она могла бы рассказать о своем прошлом и не разрушить тем самым себе жизнь. Катя пожалеет, но язык у нее — помело. Нату трогать не хотелось — у той своя трагедия. Игоря она даже не знала, где искать, потому что он был либо на учебе, либо на работе. Да и коммуналка в Бескудниково — не лучшее место для таких разговоров. Где же ты, верный, светлый человек, способный спасти ее от самой себя? Даша плелась по тротуару, чудом не натыкаясь на прохожих. Все куда-то спешили, толкались своими большими сумками, а Даша вроде бы должна была им мешать, но ее не замечали и даже как-то странно обходили, будто бы она была призраком. Пройдя несколько метров, девушка уперлась в телефонную будку, в которой уже находился какой-то мужчина, прижимавший трубку к уху и кому-то что-то горячо доказывающий. Правда, говорил он довольно тихо и Даша, даже если бы постаралась, все равно ничего бы не поняла. Сквозь стекло будки она скользила взглядом по мужчине, совершенно обычному и ничем не примечательному. В Москве, Ленинграде, Кисловодске и Калининграде таких сотни, если не тысячи! Мужчина положил трубку и толкнул дверь будки. Даша отшатнулась. — Извините, если сильно задержал вас, девушка, — бросил ей на прощание гражданин и Даша выдохнула: наверное, она не так плохо выглядела, если он не предложил помощь. Она повернулась в сторону будки. Что ж, судьба, провидение или что еще там существует в странных сказках таки привели ее к месту, давно будоражившему ее разум. Где-то в сумочке должна все еще лежать бумажка с номерами Стаса. Даша схватилась за сумку на плече и облегченно выдохнула — не придется возвращаться к Вере Ипполитовне. — Девушка, — кто-то потрогал ее за плечо и Даша испуганно обернулась. Позади стояла немолодая женщина в сером плаще, с гулькой светло-рыжих волос на затылке. — Вы звонить будете? Даша вновь посмотрела на будку. Телефонный аппарат манил, но не сладкими обещаниями, а все тем же обязательством, которое она взяла на себя в момент, когда прочла письмо. Прошла неделя — и она не позвонила. Работа сильно отвлекала, но сегодня было воскресенье и у нее была возможность позвонить Стасу. Даша провела рукой по челке. Она не знала, как выглядит в глазах окружающих, но от этого маленького жеста ей стало немного легче. Глубоко вздохнув, она опустила взгляд на серые плиты под ногами. Швы были черными от дорожной пыли и грязи. Прямо как швы на ее сердце, неумело наложенные ею самой два года назад. — Не буду. Даша отошла от телефонной будки и направилась дальше по проспекту. Все также медленно, будто в трансе. Она не могла оглянуться назад и не хотела: там за ней бежали две бродячие собаки. Ее прошлое и ее настоящее.