Танталовы дети

— Возвращение греками Константинополя в середине тринадцатого века вернуло византийское искусство на его исконную почву. Первые памятники времен династии Палеологов свидетельствуют о возрождении классицизма, который, как вам многим, наверняка известно, войдет в моду в России начала девятнадцатого столетия. Итак, запишите, пожалуйста, название лекции — «Византийская монументальная живопись». Ната хотела было закатить глаза, но вовремя опомнилась. Все таки она находилась на занятиях в институте и подобные выпады могли быть замечены. К тому же, Георгий Ростиславович, преподававший историю изобразительного искусства, был человеком прозорливым и ехидным; вместо чтения нотаций он высмеивал проступки студентов, да так, что они потом до самой сессии сидели тише воды и ниже травы. Так рассказывали студенты старших курсов, с которыми Ната иногда пересекалась в общежитии. И ей крайне не хотелось оказаться в такой ситуации. Девушка написала название лекции в тетради, но дальше дело не пошло. Георгий Ростиславович продолжал вещать про Палеологов, про фрески и мозаики, но Ната уже не слушала. Ее руки уже разрисовывали желтоватый лист бумаги очередным эскизом, который при удачном исходе Волынская бы даже взяла в свою коллекцию для демонстрации идей на своем первом худсовете в Доме моделей. — Ого! А че это такое? — Алена, делившая с Натой не только комнату в общежитии, но и парту в каждой аудитории, заглянула к ней в тетрадь через локоть. Ната недовольно поджала губы и остановилась. — Да так… — она скептически осмотрела эскиз и накрыла его рукой, не заботясь о том, что чернила еще не высохли и ладонь будет вся синяя. — Ерунда. Алена едва слышно хмыкнула. — Это и есть твоя подработка? — спросила она Волынскую. Ната кивнула: она не скрывала того, что решила подзаработать и ради этого планирует перевестись на вечернюю форму обучения. Но в подробности она не вдавалась, хотя вездесущая Аленка и просила поболтать с ней об этом. Ее вообще хлебом не корми, а дай только языком почесать. Ната нос не задирала, но подработка, казавшаяся ей изначально очень интересной и способной раскрыть ее творческий потенциал, оказалась довольно тяжелой. Каждый вечер она возвращалась в общежитие с учебы и сначала делала домашние задания, а потом до глубокой ночи пыталась выжать из себя какие-то свежие идеи для коллекции. Она с грустью вспоминала, как легко было придумывать эскизы, когда никто от нее этого не требовал, не ставил рамок, норм выработки… Все получалось легко, как по мановению волшебной палочки. А теперь она штудировала книгу по абстракционизму, подаренную Верой Ипполитовной еще в начале их сотрудничества, желая найти в ней какие-то идеи для работы; пристально рассматривала одногруппников, соседей по общежитию, преподавателей и просто прохожих — хоть в ком-то она она должна была почувствовать что-то, что подтолкнуло бы ее к созданию чего-то уникального. Но, увы, эта тактика оказалась проигрышной: в обилии однотипных рубашек, курток и пиджаков не было ничего, что могло бы сподвигнуть ее на свершения. Ната с грустью пришла к выводу, что, в общем-то, советская мода их времени переживала кризис и искать в повседневной одежде источник вдохновения было глупо. И все эти бесплодные поиски привели ее к тому, что до худсовета оставались считанные дни, а ей и представлять-то нечего. От осознания этого факта у Волынской сводило зубы: она свято верила, что раз она собирается делать коллекцию для обычных людей, таких же, как она сама, то они и подскажут ей верный путь. Еще и Вера Ипполитовна… Ната искренне хотела порадовать человека, который открыл ей дверь в мир моды, но с тем, что у нее сейчас было, это не представлялось возможным; девушка с ужасом представляла возможную реакцию Араловой на то, что она считала «коллекцией». В глазах такого маэстро эскизы Наты выглядели блекло. Что она могла привнести нового? Чем могла бы порадовать советских граждан, которые хотели одеваться не хуже, чем на Западе? Видимо, ее удел — стать одной из многих, чьи коллекции будут вечно пылиться в архиве ЦДМО. — О, а это че, жених твой? Волынская обернулась и встретилась со странно сияющими темными глазами Аленки. Посмотрев туда, куда был направлен ее взгляд, девушка увидела эскиз — схематичный, без особых деталей — мужской модели: мешковатые джинсы, кроссовки и рубашка-поло. Но лицо! Ната большинство своих моделей рисовала без лица и даже волос, а когда переходила на мужские варианты, всегда рефлекторно прорисовывала пшеничную копну, широкий нос, пухлые губы — в общем, все то, чем мог похвастаться Игорь Юдин. Ната резко перечеркнула его лицо ручкой. — Эй! — Калугина, Волынская! — раздался голос Георгия Ростиславовича, отчего у Наты сердце пропустило удар. — Что у вас там за сокровище? Девушки подняли глаза. Вокруг них была тишина, не предвещавшая ничего хорошего, и преподаватель, стоявший возле доски, на которой было уже довольно много разнообразных заметок. Сам же Георгий Ростиславович, будучи невысоким и лысеньким мужичком в сером костюме, постоянно поправлял очки в роговой оправе, а когда отчитывал кого-то из студентов, то делал это особенно часто — то ли от нервов, то ли от злости. — Нет у нас никакого сокровища, — взяла на себя роль «голоса оппозиции» Алена, на что Георгий Ростиславович только тихо рассмеялся. — Ну как это нет? — он улыбнулся, чуть наклонив голову вбок и поправив очки на носу. — То, что вы обсуждаете с Натальей, кажется, вам явно интереснее, чем моя лекция. — Простите, пожалуйста, Георгий Ростиславович! — выпалила Ната, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы отчаяния. Мало того, что она не справлялась с работой, так еще и выговор получила от одного из самых строгих преподавателей в институте. Волынская чувствовала себя так, словно ее полили грязью, а она не имела права пойти в душ и смыть ее с себя. Мужчина усмехнулся в ответ на ее слова и вновь поправил сползшие на кончик носа очки. — Покажете мне свои конспекты по окончании занятия, — строго произнес он, отходя к своему письменному столу. Где-то над ухом тяжело вздохнула Алена: она, судя по всему, тоже ничего не записывала. Ната взглянула на доску, но между заметками преподавателя не находила никакой связи и написать по ним конспект было довольно сложно. Техники создания изображений во времена Византии тесно переплетались с историей страны, но Нате, знавшей историю не слишком-то и хорошо, были непонятны закономерности. Она перевела взгляд на свою пустую тетрадь, где вместо лекции о византийском искусстве были эскизы женской одежды, один-единственный мужской эскиз с лицом Игоря, которое Волынская рисовала всем своим моделям-мужчинам, причудливые спирали и цветы с лепестками разнообразной формы. Все это не могло помочь ей и как-то успокоить Георгия Ростиславовича, который, кажется, упивался замешательством нерадивых студенток. Ната повернулась к Алене и с удивлением обнаружила, что та что-то спешно записывала в тетрадь. — Ты что-то знаешь? — с надеждой в голосе шепнула она соседке. Та утвердительно кивнула. — У меня батя по этому византийскому монументализму тащится! — стала с жаром рассказывать Алена. — Он меня с детства пичкал всякими книжками про фрески, храмы и все в таком духе. А Ростиславич так скучно об этом рассказывает!.. — Дай списать. Пожалуйста! — взмолилась Волынская. Что ж, Аленка хоть и была той еще надоедливой «стрекозой», как в басне Крылова, но все же не глупой. — Только ты мне про своего жениха потом расскажи, — Алена нахмурилась и прикрыла тетрадь рукой. Ната, которой срочно нужны были конспекты, была готова пообещать все, что угодно, лишь бы не попасть под раздачу, поэтому тут же согласилась. Почерк у Аленки был мелкий, но разборчивый. Хоть и не без труда, но Волынская переписала то, что было, к себе в тетрадь, но успокоения все еще не получила. Она подняла голову, чтобы убедиться в том, что Георгий Ростиславович за ними не наблюдает и нашла его, стоящего спиной к доске и вновь что-то на ней писавшего. Ната прищурила глаза и придвинулась ближе, но у преподавателя, в отличие от Аленки, почерк был куда менее разборчивым и куда более размашистым. Слова будто переплетались меж собой, образовывая паутину, в которой Волынская запутывалась, как неловкая букашка. Кажется, сегодня она точно потерпела поражение. Звонок был облегчением для всех студентов, кроме Наты. Она тут же словила на себе пристальный взгляд Георгия Ростиславовича и с обреченным видом понесла тетрадь на проверку. Казалось, что преподаватель злорадствует — иначе зачем он еще устроил эту показательную «порку»? Но вид мужчины был строгим, непоколебимым и Ната почувствовала, как краснеет от ощущения еще большего стыда за свои мысли. Неужели она так беспомощна? — Наталья, на вечернем отделении, куда вы так жаждите перевестись, тоже нужно будет писать конспекты. Особенно, по моей дисциплине, — менторским тоном заявил Георгий Ростиславович, которому хватило нескольких секунд, чтобы пробежаться по тексту: беглому и слегка корявому, написанному дрожащей от страха рукой. Он закрыл тетрадь и отдал ее на руки Нате. Она смогла только кивнуть ему в знак согласия. Она отошла в сторону двери, когда к преподавателю подошла Алена и Волынская с нескрываемой грустью наблюдала за соседкой, чьи конспекты выглядели, как ни странно, гораздо более аккуратными и обстоятельными. Алена Калугина была родом из Твери и отец ее был художником-пейзажистом. За месяц учебы и совместного проживания в общежитии, Ната поняла, что ее соседка была из тех, кто «выезжал» исключительно на природных данных и звучной фамилии: она ни разу не видела, чтобы Алена занималась рисованием вне учебной аудитории; выходя из здания института, она как будто вмиг забывала о том, кто она и на кого учится. Зато о своем отце она рассказывала охотно, а в подкладке чемодана у нее хранилось несколько открыток с картинами, которые нарисовал ее отец, и она любила показывать их своим друзьям, а кому-то даже и дарила их на память — об этом Ната знала со слов самой Алены и, судя по тому, что через неделю совместного проживания та подарила Нате одну такую открытку, Калугина все-таки считала ее другом. Алена рассказывала о творческих вечерах в их доме, о папиной мастерской, в которой всегда вкусно пахло краской, о том, как они с мамой ездили из Твери в Москву, когда какой-нибудь чиновник в качестве платы за картину доставал им талоны в валютный магазин «Березка» и покупали там себе что-то совершенно удивительное, чужеродно прекрасное для советского человека. Ната слушала ее и старательно давила в себе зарождавшуюся зависть. Алену поддерживали в ее творческих начинаниях, а Ната, хоть и была признанной в семье художницей, все равно ощущала себя другой, отличной от своих отца и брата. В старших классах она доказывала им свою состоятельность как художника школьными стенгазетами, плакатами. Да, это окупилось и Ната теперь жила в Москве, пусть и училась не там, где хотела изначально, но искусство не текло в ее крови. Еще в тот августовский день, когда Нате отказали в приеме в Суриковское училище, она осознала: ей придется все выгрызать зубами. Аленка же с детства дышала рисованием и она с детства понимала то, что Нате еще предстояло понять. Когда девушки вышли из аудитории, Ната ощутила легкую тошноту. Этот день, полный разнообразных пар и семинаров, давил на нее. Георгий Ростиславович был лишь вишенкой на этом невкусном торте. Волынская убрала тетрадь, которую все еще держала в руке, в сумку. — Ну что, в общагу? — с заискивающей улыбкой спросила ее Алена. — Расскажешь уже, наконец, что у тебя там с твоим москвичом. Темные глаза Алены блестели любопытством, а Ната стискивала зубы, смотря на соседку. С каждой секундой, которую она проводила с ней посреди серого коридора, переполненного разношерстной студенческой публикой, ее тошнило еще больше. А еще она во всех парнях, что проходили мимо них, видела Игоря. Он в последнее время занимал в голове места едва ли не больше, чем предстоящий худсовет. И руки… Руки Наты уже рефлекторно выводили его черты, что пугало ее еще больше. Ей казалось, что она теряла контроль над своим телом и от этих мыслей у нее внутри начиналась форменная паника. Волынская перекинула белокурые волосы на левое плечо, поправила сумку на правом и спешно двинулась к лестнице, отчего Алена опешила. — Эй, ты куда? — кричала она Нате вслед. — А рассказать? Ты обещала! — Потом! — бросила ей Ната через плечо, спускаясь бегом вниз. В общежитии ее все душило, как и здесь. Ната не испытывала искренней любви к институту, в котором училась и вообще не представляла, как его можно было любить. Многие студенты были из тех, чей «талант» не разглядела «придирчивая» комиссия в любом из художественных училищ Москвы. И все они, с первого по пятый курс уже были разочарованы в жизни, с порезами от розовых очков на глазах. Возможно, кто-то, как и Ната еще верил в то, что добьется успеха в искусстве, считая обучение в педагогическом институте лишь препятствием, которое он обязательно преодолеет. Но большинство, как казалось девушке, уже смирились со своей серой, как стены в коридоре, участью. Они не стали одними из миллионов, их имена не зажглись на небосклоне — и, значит, все потеряно навсегда. Ната выбежала на улицу. Прямо перед ней находился небольшой сквер с фонтаном, который совсем недавно выключили из-за незаметно подступивших холодов. Пора золотой осени неумолимо уходила: деревья совсем облетели, на асфальте все чаще стали появляться лужи, поздние цветы в клумбах уже отцвели. Небо теряло свои краски и все чаще было плотно затянуто серыми тучами, как и сегодня. Ната подняла глаза наверх и сощурилась: поганый серый цвет ее преследовал. Она опустила голову и отправилась через сквер к метро. Ната знала, где учился Игорь и ей казалось, что когда она приедет туда, на знаменитые Ленинские горы, то будет там выглядеть странно. Наверное, Игорь ходит в институт совсем не так, как на дружеские встречи. Но куда еще ей податься? Волынская сама себе не желала признаваться в том, как хотела встретиться с Игорем. С того теплого сентябрьского вечера, когда он неожиданно встретил девушку после занятия у Араловой, да еще и с цветами, они очень мало разговаривали. И совершенно не обсуждали тот вечер. Как будто, это был сон. Ната вечерами напролет занималась работой, а Игорь просто не напоминал о себе. Еще в их первую встречу, завершившуюся шумной пьянкой в общежитии «Березки», Ната попросила у Игоря номер телефона, а он согласился и… забыл. Девушка особо не задумывалась об этом и жила от встречи до встречи. Сейчас, когда она спускалась в метро «Рязанский проспект», она внезапно вспомнила об этом обстоятельстве. А что, если Игорь не забыл, а просто не захотел обмениваться номерами? Не хотел, чтобы девушка звонила ему, а сидела и ждала, когда он сам решит с ней поговорить. Быть куклой в чьих-то руках Нате не хотелось и такие мысли она тут же отогнала от себя, заверив саму себя, что Игорь не такой. Он производил впечатление приятного молодого человека. Да, балагурил иногда, любил покрасоваться — хотя и не так явно, как сосед Даши и Кати — и с удовольствием принимал тот факт, что нравится многим девушкам, но Волынская не чувствовала в нем чего-то гнилого, что могло бы серьезно испортить ей жизнь. В общем-то, Игорь Юдин несильно отличался от тех парней, что поглядывали на нее в родном Бокситогорске. И, учитывая, как Стас относился к ним, он и Игоря бы, скорее всего, поначалу не одобрил. Брат был связующим звеном между Натой и ее родиной, не давая той провалиться во тьму мыслей о возможных неудачах. Они с отцом на пару писали ей письма и они были сейчас едва ли не единственной вещью, которая заставляла Нату невольно улыбаться при прочтении. Почерки отца и Стаса существенно отличались и всякий раз, открывая конверт, Ната думала, чьи строки встретят ее на этот раз: размашистый, чуть ли не «врачебный» почерк брата или же аккуратный, каллиграфический почерк папы. Оба писали, как сильно верят в нее, но никто из них не говорил, что верят в нее как в художницу. Иван Александрович писал, что думает о дочери как о первоклассном будущем педагоге и просил поближе к выпускному напроситься на отработку в родной город. Стас же чуть ли не в самом письме заверял отца, что Нате будет лучше в Москве, но… также не видел в ней никого, кроме как учительницы. Осознание этого факта каждый раз отзывалось колющей болью в сердце, но Ната молчала и в ответных письмах не раскрывала своих истинных намерений. Ни папа, ни брат не знали, что Ната теперь работает в Доме моделей и что она хочет перевестись на вечернее отделение. Она просто решила повременить с этим объявлением, чтобы оно не звучало голословно. Вот пусть первый худсовет пройдет нормально, тогда можно будет и про подработку рассказать. Девушка успешно влилась в поток людей, что спешили скорее вниз, к подъезжающим поездам. На подземной станции пахло примерно также, как в мастерских института: плиткой и строительной пылью. Станция метро «Рязанский проспект» не входила в число тех, которыми восхищаются жители и гости столицы: серая плитка, простенькие серые колонны. Название станции было выложено красным кафелем на белоснежном фоне — и это была единственная яркая деталь станции. Ната сбежала вниз по ступенькам, но на поезд не успела: электричка уехала прямо перед ней, оставляя за собой визжание, которое девушке показалось эдакой насмешкой над ней. Впрочем, Ната не расстроилась: в отличие от ее родного городка, в Москве с транспортом проблем не было; в метро поезда ходят едва ли не каждые три минуты и потому девушка облокотилась на близстоявшую колонну и стала терпеливо ждать. Вдруг сзади кто-то потрогал ее за плечо. — Девушка, а вы не знаете, как до «Пионерской» доехать? — перед Натой стоял молодой парень в синей спортивной куртке. Чуть смуглый, темные волосы сбриты чуть ли не под ноль. Он стоял, засунув руки в карманы штанов, отчего выглядел совсем как гопник. — Простите, не знаю… — покачала головой Ната, которая ни на секунду не соврала ему и искренне сожалела, что не может помочь мальчишке, который, скорее всего, был таким же провинциалом, как она и только учился ориентироваться в сложной схеме метрополитена. — Я в Москве совсем недавно. — Правда? — удивился мальчик. — А по вам и не скажешь. Ладно, извините. Он ушел куда-то в сторону лестницы, воровато озираясь по сторонам и выискивая, кого бы еще спросить. Над левым ухом Наты раздался глухой визг — прибывал поезд. Но она все еще смотрела вслед синей куртке и чувствовала, как внутри у нее все теплело. Неужели она и правда так преобразилась за два месяца жизни в Москве? Ната улыбнулась и развернулась в сторону темно-зеленого вагона, только-только открывшего перед ней и другими пассажирами двери. А может, зря она переживала?

***

Света никогда так не переживала насчет своего внешнего вида, как сегодня. Она и так всегда была одета с иголочки, черное трико стиралось каждый вечер и отглаживалось накануне репетиции, белые волосы каждое утро собирались в высокий пучок и заливались щедрой порцией лака для волос, привезенного отцом из загранкомандировки. Важнова попросту не имела права выйти на улицу некрасивой. Но сегодня ей предстояла важная миссия. Уже совсем скоро, в самом начале октября Свете должно было исполниться восемнадцать лет. И по такому случаю девушка решила закатить громкую и веселую пьянку. Родители как раз собрались на дачу к дедушке, а Свете уж очень хотелось прослыть в коллективе радушной и благосклонной — в общем, навесить на себя ярлыки, которыми восхищались в обществе, но которых по-настоящему в ней никогда не было. Всех своих приспешниц Света пригласила быстро, едва ли не мимоходом и восторженные визги пропустила мимо ушей. Когда их отпустили на перерыв, она переоделась, вставила взятые из дома золотые серьги-кольца в уши и, стараясь скрыть волнение, направилась к выходу из раздевалки. Там, в коридоре, ее должен был ждать человек, которого Света искренне желала видеть у себя на празднике. Наверное, можно было даже сказать, что из-за этого человека он и приобрел тот разгульный вид. Рома Королев что-то обсуждал с другими ребятами из своего коллектива. Невольно Света засмотрелась на них: парни и девчонки были немногим старше нее и у каждого из них уже была своя, проторенная дорожка в танцевальном искусстве. У всех уже был опыт гастролей, а у кого-то даже и зарубежных. Тут Света поймала себя на мысли, что не знала, какое положение в танцевальной иерархии занимал Рома. Впрочем, какая ей разница? Главное, что он есть, такой привлекательный, остроумный… Мечта, а не парень! Света облизнула тонкие губы и медленно пошла в его сторону. Она была так сосредоточена на фигуре Ромы, что даже не слышала разговора, лица размылись. Она крепче сжала в руках сумку с тренировочной одеждой и туфлями, мысленно уговаривая себя продолжить путь. Она была красива. Она была притягательна. И даже умна, хотя мама так не думала, но какое Свете было дело до маминых слов? Бесталанная женщина, которая почему-то всю жизнь думала, что вся карьера дочери держалась только на ее плечах. А ведь если бы не многолетний труд самой Светы, ее бы здесь не было, так что все, что у нее сейчас было, включая Рому Королева, это заслуга только Светы. — Привет, — повернулся к ней Королев, когда Света оказалась совсем близко. Его друзья замолкли и стали с интересом наблюдать за ними из-за его плеча. — Привет, — кротко улыбнулась ему Света, еще крепче сжимая в руках сумку. Так, что даже костяшки побелели. — Как дела? Как жизнь? — Справляемся, — улыбнулся ей в ответ Рома. — А ты как? — Да тоже… хорошо все, — отмахнулась она, стараясь выглядеть как можно более расслабленной, хотя чувствовала, как внутри все тряслось от волнения. — Слушай, у меня к тебе дело… Можем отойти? Она посмотрела за его спину, будто бы от коллег Ромы что-то зависело. Парни, наблюдавшие за ними, выглядели так, словно уже знали что-то наперед: они ухмылялись, качали головами. Девушки же смотрели на Свету с каким-то материнским теплом и даже сожалением, на что Света захотела поджать губы. Для них она была еще маленькой и глупой девочкой, которая пусть и занималась с детства народными танцами, все равно еще многого не понимала и была даже не танцором, а зародышем танцора. Свету осознание этого факта раздражало неимоверно и она тут же вернулась взглядом к Роме, чтобы забыть об этом. Он же ничего не сказал ей, а, равнодушно пожав плечами, сделал несколько шагов в сторону. Они зашли за угол и Королев вальяжно облокотился на стену. Взгляд его темных глаз был странным, будто бы даже мутным и Света не могла понять, какие он сейчас испытывал эмоции по отношению к ней. — Ты знаешь, где я живу? — начала она. Со вчерашнего дня она представляла себе, как пригласит Рому к себе, репетировала речь, но в решающий момент начала совсем не с того. Что ж, придется продолжать. — Нет, — усмехнулся Рома и скрестил руки на груди. От его усмешки у Светы в груди что-то екнуло и уголки губ поползли вверх. Но она вовремя опомнилась и постаралась повторить его чуть высокомерную усмешку. Получилось криво, скорее всего. — В высотке на Котельнической набережной, — ответила Важнова. Этот факт она всегда говорила с большой гордостью, как будто сама получила эту квартиру за свои заслуги. — А ты знаешь, когда у меня день рождения? Рома поднял глаза к потолку, будто о чем-то думал. — Наверное, совсем скоро, — кажется, он уже разгадал ее замысел, но Света приняла решение держаться до последнего. Она ухмыльнулась и кивнула. — Правильно. Шестого числа мне исполняется восемнадцать. И я буду рада тебя видеть у себя на празднике. Королев зачесал назад темные волосы и улыбнулся ей. — Что? Приглашенья? В самом деле, три дома на вечер зовут! — напевно и с прежней улыбкой проговорил он, чуть вскинув подбородок вверх, отчего разница в росте, до того не слишком существенная, стала казаться Свете довольно серьезной. — Так… ты придешь? — с надеждой спросила она, переходя чуть ли не на благоговейный шепот. Как же ей хотелось, чтобы он бросил эти свои шуточки и ответил, как обычный человек! — Приду, — кивнул он. — А ты «Евгения Онегина» читай! — Рома! Они оба оглянулись, а Света даже дернулась от неожиданности. Перед ними стояла Катя, немного растрепанная и с еще более темными, чем прежде, глазами. Ее рот был чуть приоткрыт и она будто бы уже ждала каких-то объяснений. Света смерила ее своим привычным надменным взглядом и неспешно повернула голову к Королеву. С ним держать маску было очень сложно, особенно когда они стояли и смотрели друг на друга. Важнова наклонила голову и осторожно провела рукой по его предплечью. — Ну ладно, я пойду. Пока, Ром! С этими словами Света развернулась и направилась к лестнице. Подойдя к недоумевающей Кате, она остановилась на секунду, будто хотела что-то сказать, но смолчала и пошла вниз. Ее миссия не была провалена: Рома согласился прийти к ней на день рождения, а Кате он может просто солгать и не брать ее с собой. А солжет ли он? Эта мысль жадным червячком проедала беспокойную душу Светы. В последнее время Солнцева оправдывала свою фамилию: сияла от счастья, улыбалась, шутила и о чем-то постоянно шушукалась в Лавровой. А те знакомые Светы, что жили в общежитии, рассказывали, что видели их, сидящих вместе вечерами на балконе. Он курил, а она прижималась к нему всем телом и что-то увлеченно рассказывала. От мыслей об этом у Светы сжимались кулаки и ногти впивались в ладони, оставляя маленькие кроваво-красные следы — свидетельство подавленной ярости. Она убеждала себя, что между ними ничего нет, что все несерьезно. Кому нужна эта провинциальная пустышка? Он ее использует и бросит, а Света другая. Света из «нужного» круга, достойная партия. Их расставание — лишь вопрос времени и вложенных с ее стороны сил. — И что это было? — нахмурилась Катя. Они стояли на тех же местах, что и в тот момент, когда здесь еще была Важнова. Девушка не хотела думать о плохом, даже мыслей таких не допускала. А парень не видел ничего плохого в том, что он согласился прийти на пьянку к коллеге по цеху. — Да просто стояли, разговаривали… — И она тебя просто по руке погладила? — Катя не сдавалась. Она бы, может, и поверила, если бы не видела этого многозначительного жеста и этой хитрой ухмылки на прощание. Королев улыбнулся и придвинулся ближе к девушке. Он немного наклонил голову вбок, разглядывая ее так, словно увидел впервые. — Ревнуешь. Это был не вопрос, а утверждение, от которого внутри у него что-то защекотало. И это была приятная щекотка, как в детстве, от которой хотелось громко смеяться. Рома был не настолько глупым и наглым, чтобы рассмеяться в лицо девушке, но он самодовольно ухмылялся, пристально смотря в ее глаза, такие же темные, как у него самого. Рука парня коснулась ее щеки и он стал гладить ее большим пальцем. Катя поджала губы и наклонила голову вбок, поддаваясь его ласке. Но по лицу ее было видно, что хоть ей это и нравилось, но она держала оборону. Рома приблизился лицом к ней и взгляд его красноречиво упал на губы девушки. Ему было искренне интересно, как долго она будет пытаться казаться смелее, чем она была на самом деле. Солнцева немного разжала губы и розовая нитка стала немного толще, хотя недовольства Катя по-прежнему не скрывала. — Ревную, — ответила она и рот ее расплылся в усмешке, отдаленно напоминавшей Роме его собственную. Катя решила играть по его правилам. Это еще больше смешило Рому: для него Катя была райским цветком, который завянет в первые же холода. — И поэтому я не хочу, чтобы тебя касалась любая другая девушка, кроме меня, — добавила она, вставая практически вплотную к нему. Королев огляделся и слегка отодвинул ее. Все таки они стояли в общественном месте и миловаться на виду у всех было попросту неприлично. Катя тоже обернулась назад и ничего не сказала, без слов осознав смысл его действий. Но ее рука теперь держала его руку. Не так, как это сделала Света, а цепко, почти что намертво. Она сжимала его кожу в своих пальцах, буквально образовывая из них кандалы для него и показывая серьезность своих слов. — Приходи ко мне сегодня в комнату, — хрипло прошептал Рома, нависнув над ней. Ладонь его скользнула к ее талии и Катя дернулась, будто он обжег ее своим прикосновением. Карие глаза девушки испуганно забегали по сторонам. Солнцева не признавалась, но она очень хотела, чтобы кто-то из проходящих мимо танцоров или хореографов заметил их, отчитал. Тогда бы ей не пришлось отвечать Роме. Но все вокруг словно были им «куплены»: люди в однообразных черных трико пробегали мимо них, увлеченные своими делами. Ни одного более старшего человека рядом не находилось. Катя тяжело вздохнула и разжала пальцы. — А если коменда спалит? — спросила она, пытаясь не выдать еле теплившуюся внутри надежду. Рома улыбнулся, продолжая смотреть на нее свысока, как будто перед ним был ребенок, ничего еще в жизни не понимавший. Внезапно Катя вспомнила Дашу. Она тоже любила так смотреть на подругу, когда она говорила что-то, что не укладывалось в ее картину мира. — Не спалит. У нее есть свои, более важные дела, — самоуверенно ответил ей Рома. Его рука двинулась ниже, останавливаясь на крестце. Катя немного прогнулась в спине, стараясь не смотреть вниз. Королев наклонился к ее уху и прошептал, обжигая ее ухо своим разгоряченным дыханием: — Я очень хочу быть с тобой. Ты сводишь меня с ума, Кать… Девушка нервно сглотнула, отстраняясь. Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя в ловушке приближающегося взросления. Ей казалось, что прошло еще слишком мало времени с момента начала их отношений. — Мне нужно подготовиться, Ром, — она говорила тихо и пыталась придать своему голову некой деловитости, будто бы у нее все было под контролем, хотя на деле она ощущала, как мысли в голове ускользали от нее, не давая Кате как следует все обдумать и принять правильное решение. — Просто… У меня еще никого и никогда… Он понимающе кивнул. Что ж, это было для него сюрпризом. Катя производила впечатление легкой на подъем девушки, готовой к любым переменам, поэтому он предпочитал думать, что ему достанется уже опытная любовница. Отрицательный ответ не расстроил Королева, но заставил напрячься. Может, Катя не так и проста, как ему казалось изначально? — Значит, не придешь сегодня? — спросил он, выпрямляясь. Он уперся рукой в стену чуть выше ее головы. Катя закусила губу, пытаясь придумать достойный ответ. Рому забавлял ее излишне напряженный вид, но он подавлял ухмылку. — Ром… — она подняла свои большие глаза, в которых уже стояли слезы обиды. Рукой, которой он продолжал держать ее за талию, он чувствовал, как ее тело с каждой секундой все сильнее и сильнее дрожало. Она боялась потерять его — это было слишком заметно. — Не волнуйся, я все понимаю, — сказал Рома и Катя тут же просияла. Ее лицо озарила светлая улыбка и она издала вздох облегчения. Не успел Рома что-то добавить, как он кинулась ему на шею, крепко сжимая ее в своих руках. — Задушишь! — со смехом сказал он, пытаясь сбросить ее с себя. Катя тут же отпустила его, но руки ее теперь легли на его грудь. Он цокнул языком и покачал головой, смотря на ее счастливое лицо. Если бы она только подумала и поняла, как ему на самом деле невесело. — Спасибо тебе, — прошептала она, прижимаясь к нему своим телом, уже не таким взмокшим, как ей казалось по окончании утренней репетиции. Катя надеялась, что от нее не пахнет так дурно, как могло быть, но удержаться от объятий она не могла. Рома оказался таким понимающим, заботливым. Ей и впрямь с ним повезло. Зря бабушка сетовала, что Катя из-за своей доброты повторит судьбу мамы. В конце концов, у Кати уже была любимая работа в большом городе, где были огромные возможности роста. Ей уже не шестнадцать и она не школьница из курортного городка, где все друг друга знают и при случае будут шептаться за спиной. Она уже была лучше своей матери. — Слушай, — он снял ее руки с себя и сжал в своих ладонях. — Я буду с тобой честен: Важнова позвала меня на пьянку в честь ее дня рождения. Лицо Кати вмиг потускнело. Рома поджал губы и спешно продолжил, стараясь опередить ее бесконечный поток мыслей, как правило, сразу же оказывавшийся и на языке: — Но мы же с тобой встречаемся, поэтому я хочу, чтобы мы пошли туда вместе. Катя самодовольно улыбнулась, отводя взгляд. Рома невольно залюбовался этой улыбкой: все-таки Катя была определенно красива. Ее южная красота не шла вразрез с нордической внешностью Важновой. Обе были тонкокостными, но в Кате пылала жизнь, желание любить и чувствовать этот мир кожей. Света же казалась напыщенной, знавшей себе цену. От одной такой «графини» он недавно отказался. И эта ему также не нужна. Он легко коснулся губами смуглого лба девушки и она прикрыла глаза от трепетавшего чувства наслаждения в груди. — Важнова лопнет от злости, когда увидит меня, — хихикнула Катя. Она подняла голову, чтобы хоть как-то компенсировать разницу в росте между ними. — Впрочем… Какая мне разница? — Ох, какая ты, Катерина, опасная женщина! — ухмыльнулся он, наблюдая, как в ней поднималось что-то действительно звериное. Если правильно ее вести, то Солнцева имела все шансы стать настоящей львицей. Его ручной львицей, которая будет драть глотки всем, кто покусится на него.

***

Ната чувствовала себя неуютно, стоя напротив монументального здания, в котором учился Игорь. Огромная белая коробка с многочисленными рытвинами-окнами и вырезанными над входом причудливыми фигурами — все кричало о том, что здесь готовят лучших юристов страны. Волынская стояла вдалеке от кучковавшихся во дворе студентов и ощущала себя инородным телом. Парни все сплошь были одеты в модные джинсовые куртки, рубашки благородных оттенков, а на девушках были разноцветные водолазки с широким горлом, комбинезоны с брюками-бананами. Ната стояла, вглядываясь в цвет советской молодежи и вместе со страхом показаться на их фоне уродливой пыталась отыскать здесь идеи для своих эскизов. В этом вопросе она чувствовала крайнее отчаяние. Игоря она заметила не сразу. Лишь когда он оказался совсем рядом с ней и при этом шел, не глядя по сторонам. Казалось, он был погружен в какие-то мрачные, грустные мысли. Ната пошла наперерез. — Игорь! — крикнула Волынская, ускоряя шаг. Парень обернулся и в этот момент Ната подбежала, перекрывая дорогу. Юдин поправил сумку на плече. Для конца сентября он был одет довольно легко: свитер песочного цвета, светлая джинсовая куртка, которую она увидела на нем еще в самую первую встречу возле «Березки», простые брюки коричневого цвета и кеды. Оглядывая парня, Ната заметила, что обувь его была потертой, явно не новой, но значения этому не придала. — Привет, — он улыбнулся девушке, наблюдая за ее взглядом, изучающим его одежду. — А ты… что тут делаешь? Ната подняла глаза. Кажется, она совсем потеряла разум с этой работой… — Да я… — она закусила губу, подбирая слова. А зачем она и вправду приехала сюда? Потому что ей больше не к кому ехать или потому что соскучилась? Ната чувствовала, что у нее будто отняли часть языка и все прежние мысли улетучились из головы. Она сцепила руки в замок перед собой. — Честно говоря, мне просто не хочется сидеть в общаге. Игорь усмехнулся и скрестил руки на груди. Он был искренне удивлен решению Наты и до сих пор не сильно-то и верил, что девушка, занимавшая в последние два месяца определенную часть его мыслей, сама вдруг приехала к нему. Ната была поглощена работой и учебой, как и сам Игорь. В каком-то смысле ему это нравилось в ней. Постоянная занятость, обоснованная стремлением к мечте, объединяла их. — У тебя там все в порядке? — осведомился Юдин. — Никто не обижает? Ната рассмеялась себе под нос и отмахнулась. — Нет, не в этом дело, — ответила она. Обеспокоенность Игоря внушила ей некую уверенность. — Просто надоело. Каждый день одни и те же лица, одни и те же дела… Порочный круг какой-то. Игорь понимающе кивнул. Он и сам давно уже чувствовал себя белкой в колесе. И почему-то все считали, что так и должно быть. И бегал он по своему персональному порочному кругу и не мог найти даже маленькой щелочки, чтоб в нее просочиться и убежать. Он взглянул на Нату, которая ожидала от него хоть какого-то ответа. И в ней он чувствовал не простое желание прогуляться вместе по городу, а истинный надрыв, который этой самой прогулкой можно ликвидировать. Ната напоминала Игорю облако — и не только из-за белокурых волос. Она случилась в его жизни совершенно случайно, как небо резко затягивается облаками, и сама по себе была будто полупрозрачная. Казалось, ее может развеять любое неосторожное слово и чтобы притронуться к ней нужно было выстроить настоящую лестницу в небеса. Чего, конечно же, Игорь при всей своей целеустремленности не сможет сделать. Время близилось к вечеру и осенний день, полный запахов дождя, прелых листьев и вспышек золота на деревьях, постепенно мрачнел. Скоро все, что ее романтичной натуре могло показаться эстетикой превратится в грязь, наводящую на нее как минимум тоску, а как максимум — ужас. И Волынская надорвется, как и обещали ее глаза, горящие мольбой. Мог ли он это допустить? Что ему стоит пройтись с ней пару часов и потом проводить до общежития? Это могло стоить спокойствия Риты. Часы работы библиотеки, где она сейчас сидела до упора, Игорь знал преотлично и понимал, что сестра вот-вот должна вернуться домой. На работе в магазине сегодня ему дали выходной и он хотел вернуться вместе с Ритой, чтобы не оставлять ее одну. Но Ната… Что-то внутри предательски сжималось, когда он смотрел на нее. Она оставалась недосягаемой для него, но он для нее был единственным, к кому Ната пошла. Не к Дашке с Катей, не к друзьям из института, а к нему. Юдин тяжело вздохнул. — Я не против, но… дело в том, что мне нужно заехать домой, — сказал наконец Юдин. — Предлагаю встретиться через час, идет? — Так я с тобой могу съездить, — тут же предложила в ответ Волынская и Игорь с трудом подавил в себе ярость, которую она неожиданно всколыхнула в нем. Если он сейчас сорвется на Нату, то будет полным идиотом. Она не заслужила такого отношения только из-за того, что он стыдился своей матери и тех условий, в которых они жили. Поэтому он сжал руки в кулаки и засунул их в карманы куртки. — Просто я живу там, где даже метро не ходит, — признался он неожиданно для самого себя. Это была удобная часть правды, ведь множество студентов жили в не самых лучших условиях. Ната приподняла брови от удивления, но тут же ее лицо вновь разгладилось. — Ты это боялся мне сказать? — спросила она с усмешкой. Девушка качнула головой и ее светлые кудри повторили за ней. — Игорь, ну что за ерунда? Какая мне разница, есть там метро или нет? Я же с тобой. У нее дыхание сперло в момент, когда последняя фраза слетела с ее губ. И Игорь тоже замер, но быстро собрался. Ему даже стало легче в какой-то степени: а что, постоит в коридоре, пока он проверяет обстановку дома и никто ничего не узнает. Только если Даша ей не расскажет, но ей-то это зачем? Эти мысли кометами проносились в голове Юдина, пока они шли к автобусной остановке, откуда начинался их путь в отдаленное Бескудниково. Ехать им предстояло довольно долго. Вечером в автобусе было предсказуемо много народу: все ехали с учебы и работы по домам. Они еле втиснулись, чем вызвали раздражение какой-то бабушки с морщинистым смуглым лицом и головой, туго перевязанной белым платком. — Понаедут тут всякие, потом в транспорте места нет! — заявила она, сжимая в руках сумку, на что Игорь только хмыкнул, провожая Нату дальше, к окну. — Ага, по ней видно, что коренная москвичка, — шепнул он на ухо девушке и она захихикала, отворачиваясь к стеклу. Он смотрел на Волынскую, которая крепко схватилась за поручень и смотрела на проезжавшую мимо вечернюю Москву как ребенок. И Юдин даже завидовал ее детской непосредственности, ведь у них с Ритой ее грубо отняли. Ната чуть ли не лбом ко стеклу прижималась, всматриваясь в прохожих настолько внимательно, насколько это было возможно. — Игорь… — она дернула его за куртку. Парень подошел к ней ближе и тоже прислонился к окну, смотря на нее снизу вверх и ожидая продолжения. Ната же не смотрела на него. — Вот скажи, что нужно людям? — Эва ты спросила! — усмехнулся он. — Чего это тебя накрыло? — Да мне на худсовет надо коллекцию представить. А мне все не нравится, — пожаловалась она, выпрямившись и повернув к нему голову. — Проходное все, обычное… — Необычное шить не будут, даже не надейся, — отмахнулся он. — Как пить дать, «завернут» тебя и все. — И что, теперь не пытаться как-то разнообразить этот мир? — в голосе Наты прозвучало раздражение. Ей не нравился конформизм Игоря; в его словах ей слышался ее брат. Юдин покачал головой, продолжая усмехаться. Теперь он не смотрел на нее, провожая прохожих и автомобили на дороге задумчивым взглядом. В одном ряду с их автобусом мелькали разноцветные «жигули», новомодные «восьмерки», которые только недавно выпустили на заводе в Тольятти… Интересно, сколько сейчас стоит новая машина? А квартира в приличном районе? Игорь, конечно, не рассчитывал на «трешку» возле Кремля, но хотя бы в обычном «спальнике»? Он хотя бы теоретически имел шанс на такую жизнь? — Ты права, Нат, людям нужна красота, — сказал он. Игорь повернул голову в ее сторону и заметил ямочки на ее щеках, когда она улыбалась. И улыбка ее искрилась счастьем. — Просто эта красота должна быть на каждый день, а не только на выход. — А если у меня будет выход каждый день? Игорь сменил руку на поручне под потолком автобуса. — Ты знаешь, кем надо работать, чтобы каждый день носить парадно-выходные платья? До Наты дошло не сразу. Она нахмурилась, опустила взгляд, раздумывая над его словами. А когда додумалась, то предпочла хранить молчание. Все таки это не та тема, которую стоило обсуждать в общественном транспорте. И вообще не та тема, на которую ей хотелось говорить хоть с кем-то. Игоря же ее реакция умилила. Это было бессловесным подтверждением ее чистого и воздушного образа, который он видел перед собой. Образа, который ему нравился, но который казался недоступным при его нынешней жизни. Его мысли тут же сделали крутой разворот и вернулись к родному дому, куда он держали путь. Юдин раз за разом прокручивал в голове желаемый вариант развития событий: они подходят к его дому, он за считанные минуты расправляется со всеми делами и выходит к ней. И Ната ни о чем не узнает. Ему казалось, что если он будет так много об этом думать, то его мечта претворится в жизнь. Автобус постепенно пустел и через пару остановок Ната смогла сесть. Ее ноги немного затекли от долгой дороги с другого конца города сюда и когда им уже нужно было выходить, девушка поднималась с места нехотя. Едва они вышли, как Волынская тут же стала изучать район. Они шли неспеша, как и другие трудяги, вышедшие вместе с ними. Место, где жил Игорь, не казалось ей страшным; оно напоминало ей ее родной Бокситогорск: та же типовая застройка из белого кирпича, редкие магазины, уличные фонари, освещавшие округу отвратительным янтарно-желтым светом. Пока они шли, Ната дважды чуть не упала: она так погрузилась в мысли, что не следила за дорогой. После второго раза, Игорь взял ее под руку, отгоняя от себя нежелательные мысли. Это отвлекло Нату от разглядывания домов и теперь она смотрела под ноги, изредка переводя взгляд на их с Игорем сплетенные руки. Моментально она почувствовала тепло, очаг которого разгорелся у них, между сгибами локтей, и она осторожно прижалась боком к нему, чтобы добрать этого тепла, ведь на улице становилось все холоднее. Когда они свернули во дворы и белые коробки сменились более архаичными малоэтажными постройками такого же желтого оттенка, как лампочки в уличных фонарях, Ната стала реже дышать. Территория вокруг этих домов буквально кричала о том, что здесь живут люди, которым, в общем-то, все равно, чем будут заниматься их дети после школы, где они сами будут проводить свободное время, которого у них, скорее всего, и не было. Это было больше похоже на рабочий поселок: никаких детских или спортивных площадок, лишь клумбы из покрышек в которых не было уже ничего, кроме сухой земли, а также наспех сколоченных из фанеры лавочек. Этот факт вогнал Нату в еще большую тоску: в ее городке даже в самых неблагополучных районах лавки делали из хороших и крепких досок. Они остановились возле двери, ведущей в подъезд. Игорь убрал руку и положил ее на ручку двери. — Подождешь меня здесь? — спросил он и в его глазах Ната заметила настоящую мольбу. Он ждал от нее определенного ответа и совсем не того, что вертелся на языке у Наты. — А… — неуверенно протянула она, нервно перебирая пальцы. — Можно хотя бы в подъезд зайду тогда? На улице холодно вообще-то. Игорь поджал губы, размышляя над сложившейся ситуацией. Вдруг дверь, за которую он держался, открылась сама по себе и в темном проеме показалась женщина. Уже явно не молодая, с волосами неопределенного оттенка, в мятом халате и плаще. Морщин на ее лице было ненамного меньше, чем у старухи, сделавшей им в автобусе замечание. Ната отошла на полшага назад, пропуская женщину, но она не двигалась с места. — О, сын домой приехал! — воскликнула она, поворачиваясь к Игорю. У Волынской сердце ухнуло куда-то в пятки. Так вот, почему Игорь не хотел, чтобы она ехала сюда и заходила к нему домой. Она перевела взгляд на парня и заметила, что он стоял с видом школьника, которого отчитывали за двойку. Он стыдился матери. Ната испытала острое желание взять его за руку и поддержать, но женщина стояла между ними и никак не хотела уходить. — И невесту привел, походу, — бесцветные глаза матери Игоря резко вцепились в нее. Всякий раз, когда она открывала рот, Нату сражал запах алкоголя. И она боролась с желанием брезгливо сморщиться, чтобы не добивать Игоря. — Ты куда намылилась? — строго спросил он у матери, преграждая ей путь. — Опять своим дружкам за пивом? — Не твое дело! — огрызнулась она, а потом вновь повернулась к Нате, которая, судя по глазам, вызывала у нее нездоровый интерес. — И как же зовут тебя, ангелочек? — Наташа… — выдавила Волынская из себя. — Рита уже дома? — Игорь переметнулся, едва ли не загораживая Нату собой. — Шляется твоя сестра неизвестно где, — недовольно сказала женщина. — На моих касатиков орет, а сама, небось, уже с мальчишками!.. — Закрой рот, — Игорь решительно сделал шаг вперед, нависая над матерью, находившейся уже в полубезумном состоянии. Он сжимал и разжимал пальцы, пытаясь контролировать себя. — Матери не указывай! Игорь схватил ее за руку и грубо оттащил к двери. Ната ахнула и закрыла рот рукой. Она даже на лицо Игоря не хотела смотреть, чувствуя всю злость, что бурлила в нем сейчас. Пальцами она скользнула по своей шее и сжала ткань кофты. Казалось, рука сейчас затрясется от нервного напряжения, которое она испытывала. — Иди давай к своим касатикам! Пусть они тебе пиво приносят, мужики они или кто? — каждое слово Юдин буквально выплевывал, исходя презрением к матери. Он затолкал ее в подъезд и прислонился спиной к двери. Дышал он тяжело и глубоко и Ната невольно засмотрелась на то, как поднималась и опускалась его грудь. Мать Игоря что-то бубнила за дверью, но не вырывалась. Сам же парень смотрел на Нату выжидающе. Ее реакция на произошедшее могла сейчас все решить. — У тебя есть сестра? — тихо прошептала Ната, нерешительно наступая на землю. Это сейчас было очень нужно Игорю, по ее мнению. Ната хотела доказать ему, что не собиралась осуждать его за семью. Да какой нормальный человек будет судить о другом человеке по его семье? Ната чувствовала лишь прилив сочувствия к Игорю. Ему и так, судя по всему, в жизни доставалось неслабо. — Да, ей двенадцать лет, — кивнул Юдин. Он и сам, несмотря на привычность ситуации, находился в шоке и слышал себя замедленно, будто время стало тягучим, как и его язык. — Но уже поздно… Все школьники уже давно дома. — Рита сидит в библиотеке допоздна — не хочет без меня домой возвращаться. Мне нужно дойти до школы и встретить ее. Волынская понимающе кивнула. Она сделала еще один шаг навстречу, уже чуть более спокойный и обдуманный, оказываясь ближе к Игорю. Теперь в каждой черточке его лица девушка видела не просто красивого молодого человека, а самоотверженного мужчину, который каждый день боролся с обществом и самим собой. Надо было отдать Игорю должное, но до этого вечера Ната даже не подозревала о такой драме в жизни Игоря. И от осознания этого ей становилось еще грустнее: у него было много времени для того, чтобы научиться скрывать неприглядную картинку. — Нат, ты…извини меня, — тихо попросил Игорь, опуская голову. — Я просто не хотел, чтоб ты видела это все… — И ты думал, что я перестану общаться с тобой, если увижу твою маму? — она указала головой в сторону двери, за которой уже все стихло. — Нет, ты чего? — он тут же поднял глаза и на его губах появилась кривая, очевидно выдавленная усмешка. — Глупость какая… — Не место красит человека, а человек — место, — произнесла Ната слегка назидательно, отчего ее саму передернуло. С Игорем сейчас нужно было быть помягче. Ната ободряюще положила ему руку на плечо, невольно припоминая, как он взял ее под локоть, когда они шли сюда. В груди она ощутила похожее тепло. — Я не сужу людей по их домам. Это как раз и есть глупость, понял? Она улыбнулась ему, стараясь утешить. Игорь вдруг поймал себя на мысли, что наслаждался этими мгновениями. Все таки в одном мать была права: Ната была ангелом, сошедшим с небес. И, казалось, если бы даже он скрывал не пьянство матери, а что-то пострашнее, она бы не отвернулась от него. Глупцом здесь был только он. До сегодняшнего вечера.

***

Главный зал с алым языком-подиумом Ната до этого дня не видела никогда. Всякий раз, когда она проходила мимо заветных дверей, она слышала оттуда ритмичную музыку, зычный голос худрука, указывающий манекенщицам на их ошибки. Когда бы Ната ни приехала сдать эскизы, днем или вечером, она неизменно слышала оттуда музыку и команды художественного руководителя. Казалось, они работают без выходных. Волынская заняла место в переднем ряду и вжалась всем телом в спинку стула. В руках у нее была папка с одобренными начальством работами и несколькими совершенно новыми — их Ната придумала накануне худсовета. Она не думала о том, что на это скажут члены комиссии из Легпрома, которых все ждали с нетерпением и придыханием. Думала девушка лишь о том, какое мнение комиссия составит о том, что уже одобрено и о ней самой. — Я тоже переживала на своем первом худсовете, — Надежда Ивановна, начальница экспериментального цеха, села рядом с Натой, чтобы поддержать ее. — Помню, в шестьдесят седьмом сюда пришла, как ты, молоденькая, с горящими глазами. Коллекцию им придумала космическую — тогда-то все космическое было модно… — И что, одобрили? — спросила Ната, хотя на деле ей это было не слишком интересно. — Одобрили. Только потом я увидела платье из своей коллекции на манекене и меня чуть Кондратий не хватил: ни блестящей ткани, ни фурнитуры серебристой… — женщина грустно вздохнула. — Плановое хозяйство же у нас, не на что было мою коллекцию шить. В первозданном виде. Надежда Ивановна взглянула на девушку и по-дружески похлопала ее по плечу. В ее добрых голубых глазах, немного померкших от грустных воспоминаний, снова засверкала вера в лучшее. Ната кротко улыбнулась ей, но на душе по-прежнему скребли кошки. Двери в зал распахнулись и все собравшиеся работники Дома моделей притихли. Вошла делегация из четырех человек — трое мужчин и начальница отдела кадров ЦДМО — и все как один в черно-белой официальной одежде; рубашки наглухо застегнуты, пиджаки облегали грузные фигуры мужчин, едва ли не надрываясь. Лилия Ильинична тоже была сегодня одета излишне официально, даже без своих больших сережек в ушах. Их туфли мерно стучали по паркету, когда они шли к длинному столу, накрытому темно-красной скатертью. Ната невольно вспомнила стол комиссии на вступительных экзаменах в художественное училище. Теперь эти мысли не причиняли ей той сердечной боли, что раньше. Все вновь расселись по своим местам. Пожилой мужчина, наименее грузный из всех, обвел своим суровым взглядом всех собравшихся. Нос у него был как у ястреба, а глаза узкие, будто даже заплывшие. Он действительно наводил на Нату ужас. Она перевела дух и сильнее сжала папку с эскизами и наспех написанной вступительной речью в руках. — Добрый день, товарищи! — начал говорить этот же чиновник и голос у него был хриплый, зычный, почти как у худрука, работавшего с манекенщицами. — Рад всех приветствовать на художественном совете. И от лица всего Министерства легкой промышленности СССР заявляю, что надеюсь увидеть здесь работы, достойные советского гражданина. Мужчина оправил пиджак и вновь сел. На секунду воцарилась тишина и внутри Наты все съежилось. Это была неуютная тишина, будто по всему залу протянули оголенный провод. — Художественный совет объявляю открытым, — сказала Маслакаева. Сбоку Ната услышала скрип стула — к языку подиума вышла Надежда Ивановна. Она приветливо улыбнулась членам комиссии. — Здравствуйте, товарищи! — громко произнесла она, не сбрасывая миролюбивой улыбки, очевидно, отточенной за годы работы здесь. — Позвольте представить вам нашу новую коллекцию, ориентированную на молодежь — наше будущее, которому суждено подхватить и приумножить коммунистические ценности. Через несколько секунд заиграла фортепианная мелодия и одна за другой на подиум стали выплывать манекенщицы: блондинки, брюнетки, с длинными и короткими волосами. Ната смотрела сквозь девушек, выискивая в их образах свои наработки, которыми делилась с Надеждой Ивановной. У одной блондинки была пурпурная блузка с широкими плечами. У высоченной шатенки платье нежно-розовое, многослойное, как из тюля. Всякий раз, когда Волынская замечала совпадения со своими эскизами, она чувствовала себя признанной, будто здесь сидела она совсем не зря. Рослая рыжая модель с тщательно замазанными веснушками демонстрировала темно-синее повседневное платье чуть ниже колен. Ткань была похожа на джинсовую, вот только, приглядевшись, Ната поняла, что это обычный хлопок, стилизованный под джинсу. Что ж, на большее она и рассчитывать не могла. Не будет ЦДМО шить одежду из джинсы, которой фарцовщики торгуют. Всего было представлено восемь моделей. Ната насчитала четыре совпадения со своими идеями. Неплохая статистика для начала. — Спасибо, Надежда Ивановна, — сухо сказал мужчина с ястребиным носом, когда мелодия стихла и модели остановились у края «языка». — Позвольте также отметить, что многие из представленных моделей разработаны молодыми специалистами, — торжественно произнесла Надежда Ивановна. Вдруг ее рука вытянулась в сторону Наты, отчего она вздрогнула и съежилась. — Например, Наталья Ивановна Волынская. У девушки язык присох к небу. Она сидела, не понимая, нужно ли ей вставать, что-то говорить. Она провела взглядом по людям, сидевшим на противоположной стороне подиума и поняла, что все смотрят на нее, также ожидая, что сейчас эта молоденькая девчушка выдаст. — Наталья Ивановна, значит, — проскрипел старик. — Не хотите выйти к нам, товарищ Волынская? Ната подскочила, как ужаленная. «Товарищ Волынская» — так говорят про тех, кого песочат на партсобраниях. Про тех, кто не укладывается в картину светлого коммунистического мира. Про тех, кого называют «диссидентами». Девушка считала таких людей неимоверно сильными, но в то же время безумными в своем сопротивлении. Она несмело прошла в центр, пытаясь прижаться к Надежде Ивановне, но та отодвинулась от нее. Ноги вместе, руки по швам — Ната и впрямь чувствовала себя объектом критики на партсобрании. — Ну, что скажете, Наталья Ивановна? — говорил по-прежнему мужчина с заплывшими глазками и острым носом. В его голосе не слышалось ничего доброжелательного. — А что я должна сказать? — тихо спросила Ната, слегка склоняя голову. Мужчина в очках и Лилия Ильинична, сидевшие по бокам от их очевидного лидера, еле заметно усмехнулись. Старый чиновник сложил морщинистые руки перед собой. — Как оцениваете свой труд, товарищ… Кто вы у нас? Модельер? — Да я на полставки, в экспериментальном цехе… Позади них прошелестел тихий смешок. Ната напряглась. Ей хотелось обернуться, посмотреть на всех, кто смеялся сейчас над ней, но сдержалась. Надежда Ивановна рядом смотрела на нее жалостливо, отчего у Наты все заныло где-то в области груди. Ощущение собственной ничтожности заполоняло ее с огромной скоростью. — Я так полагаю, вы учитесь? В Текстильном институте, наверное? — продолжал насмехаться над ней глава комиссии. — Скажи «да»… — вдруг раздался шепот Надежды Ивановны. Она сжала руку девушки. — Нет, в педагогическом, — Ната прижала ногти к ладоням, ощущая, как они продавливали нежную кожу. — На учителя рисования. Но я вообще хотела в Текстильный институт, просто по конкурсу не прошла. И буду поступать в следующем году! — Грандиозные планы, Наталья Ивановна! — он хлопнул в ладоши. — В общем-то, оно и видно, что ничего, кроме пустых мечт у вас нет. — Товарищ Балашов, а я считаю, что товарищ Волынская не так безнадежна, как вам кажется. Голос раздался откуда-то сзади. Ната удивленно обернулась и увидела, как среди возрастных, умудренных опытом работников ЦДМО, возвышался молодой парень. Он стоял на отдалении и ничего, кроме долговязой фигуры и русых волос она рассмотреть не смогла. — И кто же так считает? — вместо товарища Балашова в разговор вступил мужчина слева от него: немного моложе, лысый, с большими роговыми очками. — Товарищ Арефьев, фотограф, — представился парень. — И я, как представитель молодежи как по возрасту, так и по принадлежности рядам комсомола, хочу высказаться в поддержку начинающему модельеру Волынской. — А у вас есть профильное образование, чтобы высказываться в поддержку? — вновь перехватил пальму первенства глава комиссии. — У меня есть вкус и я знаю, что нужно молодежи сегодня. Ната округлила глаза. Воздуха критически стало не хватать. По залу прокатился ошарашенный вздох. Девушка повернулась в сторону Надежды Ивановны. Она не выглядела такой шокированной; по всей видимости, она знала, на что способен этот парень-фотограф. — Ах, вкус значит… — задохнулся от возмущения Балашов. — Хотите сказать, что у нас вкуса нет? И мы, получается, не знаем, что нужно молодежи? — Прошу прощения, товарищ Балашов, но… Вы — люди другого поколения. Вам может быть не так очевидно, чего хотят наши ровесники, — елейно протянул Арефьев. — Поэтому нужно поощрять и поддерживать молодых специалистов, как товарищ Волынская. В зале воцарилась тишина. Ната скользила взглядом по всем, кто сидел в комиссии. Мужчина в очках протирал лысину платком. Глава комиссии поджимал тонкие губы и смотрел тяжелым взглядом куда-то сквозь Надежду Ивановну. Лилия Ильинична сидела бледная, как смерть и, казалось, даже не дышала от страха. А четвертый член комиссии, мужчина средних лет, с вьющимися темными волосами и молчавший до сих пор, что-то сосредоточенно записывал в блокнот. Ната не знала, сколько всего прошло времени с того момента, как она вошла в главный зал Дома моделей одежды. Но что тогда она заходила на ватных ногах, что сейчас. Она еле передвигалась от осознания произошедшего. — Как вы? — раздался позади нее голос дерзкого фотографа, вступившегося за нее. — Для своего первого худсовета держались очень неплохо. — Меня теперь точно уволят… — прошептала Ната, опускаясь на лавочку в коридоре. Голоса людей, выходящих из зала, их топот слышался будто через воду. И Нате казалось, что она вот-вот начнет задыхаться. Надежда Ивановна сразу смекнула, что молодежная коллекция с наработками Волынской не сможет снискать восторга у комиссии из Легпрома. Если бы они узнали, что Ната вообще не планирует даже идти учиться на модельера, ее бы никакая Вера Ипполитовна не спасла. Правда, самой Нате от этого вранья, хоть и спасительного, было тошно. — С чего бы это? — он подсел к ней и Ната смогла разглядеть его, наконец. Арефьев представлял из себя молодого парня, скорее всего, ровесника Стаса. Довольно высокий и стройный, с большим ртом, растянутым в улыбке и таким же большим носом. И взгляд у него был смешливый, будто он не видел ничего плохого в том, что случилось. — Им не понравилась моя работа, — ответила девушка. — А я ведь еще хотела другие эскизы показать… — Не понравилась эта работа — значит, понравится другая, — в голосе молодого человека звучала небрежность. Казалось, он вот-вот махнет рукой и вальяжно развалится на лавке, всем своим видом показывая, как ему уже все равно на мнение партийных чиновников. И Ната поймала себя на мысли, что завидует его отношению к жизни. — Просто это мой первый худсовет. И я должна была им понравиться, — принялась объяснять девушка. — А теперь они каждый месяц будут издеваться надо мной. — Натали, милая Натали, — усмехнулся он, а потом резко посерьезнел. — Вы же не против, если я буду вас так называть? Ната отрицательно помотала головой. — Так вот, Натали, запомните раз и навсегда: вы — творец. А творец никому ничего не должен, — он вдруг наклонился к ее уху. — Особенно номенклатуре. Ната почувствовала, как улыбка расползлась по ее лицу. Она хмыкнула себе под нос, обдумывая слова Арефьева. Сам же парень, завидя такую перемену в лице начинающего модельера, тоже улыбнулся и протянул ей свою ладонь: — Вадим, — представился он. — Мое имя вы уже знаете, — сказала она, пожав его руку. — Рад нашему знакомству, Натали! — торжественно произнес Вадим. — И я рада.

***

Октябрь, 1984 год

Серые обшарпанные стены, чугунная решетка на окнах, стол и два стула, крепко прикрученных к полу. Весь день лил дождь и потому в допросной казалось еще мрачнее, чем обычно. За весь день солнце ни разу не выходило из-за туч. Только мерный стук капель о замызганное стекло маленького окошка под самым потолком. Стас сидел здесь уже битый час. Милицейская форма казалась тесной и неудобной, он уже давно скинул с себя китель, оставаясь в одной рубашке, расслабил галстук. Дым от сигарет в воздухе изгибался, как восточная танцовщица, но разглядеть ее изгибы можно было только если хорошо приглядеться. Пасмурная погода, к слову, неплохо этому способствовала. Старший сержант милиции, храбрый воин Советской Армии там, в жарком и пропахшем порохом Афганистане – эпизоды жизни, связанные с этими «титулами» проскакивали у него перед глазами уже в сотый раз за сегодня. И всякий раз, когда над ухом начинала звучать автоматная очередь и крики «духов», он закуривал новую сигарету. Потому что только так он мог оставаться человеком. Отец Стаса гордился сыном. Пусть он особо и не отличился в армии, не привез вороха наград, Иван Александрович считал самым важным тот факт, что Стас вернулся домой не в цинковом гробу. Наверное, благодаря поддержке отца и сестры он не свихнулся, как некоторые его товарищи. Он раскрыл папку, лежавшую перед ним. С фотографии, прикрепленной к досье, на него смотрел лысый парень с пухлыми губами и большими глазами, на вид ровесник Стаса. Он пролистнул все имевшиеся в деле листы: досье, протокол допроса, фотографии с места совершенного этим парнем преступления. Его звали Васей Гусевым и несколько дней назад он зарезал продавщицу в магазине за то, что отказалась продавать ему водку в долг. И Вася был таким же «афганцем», как Стас. Он тоже сидел в засаде под палящим солнцем, тоже стрелял по противнику, травил байки с однополчанами под звездным небом. И это било Волынского под самый дых. И всякий раз, когда ему отдавали дело очередного парня, вернувшегося из Афганистана, он запирался в сырой допросной, скидывал с себя тяжелый китель и, оставаясь в одной рубашке, курил, зачитывал дело едва ли не до дыр и пытался представить себя на его месте. Как правило, разум сразу выдавал ему картинки плачущей сестры и холодного в своем осуждении отца, что сразу отрезвляло Стаса. Он не мог стать таким же. Зло, порожденное случайностью на распределении по полкам и батальонам, не должно было выйти наружу здесь, среди мирных и ни в чем не повинных людей.  Стас читал протокол допроса Васи, а затем его девушки, от которой он пошел в магазин. Следователь по делу расспрашивал ее, не замечала ли она каких-то предпосылок в его поведении и о других деталях того дня. И девушка отвечала, но через каждое слово начинала говорить о том, что Вася ее хороший и он просто «контужен во время службы в Афганистане». Стас откинул листы в папку и вдавил сигарету в пепельницу. Интересно, Дашка бы тоже говорила следователю, что он хороший и просто «контуженный»? Волынский поднял голову наверх, пытаясь рассмотреть косые следы от капель дождя на стекле. Почему он вообще так много думал о Даше? Ее образ преследовал ее с их последнего разговора в общежитии. Ее бледная кожа, короткие темные волосы, зеленые глаза, которые смотрели на него с внимательностью дознавателя. Одновременно творческая, как Ната, и функциональная, как он сам. Лаврова ассоциировалась у него с чем-то свежим, как листки мяты, что росли у них на огороде. Спокойная, рассудительная и умеющая тем самым остудить чей-либо пыл. Он был рад, что рядом с его сестрой в Москве был такой человек, но также Стас чувствовал странную незавершенность. Словно в том разговоре они поставили не точку, а многоточие. Он повернул голову и выдохнул клуб белого дыма. И вот опять в рассеивающемся тумане он увидел ту танцовщицу, причудливо изогнувшуюся в своем танце.  Признайся же, Стас, что ты видишь ее. И пусть она танцевала в кокошнике и нарядном сарафане, но он отчетливо понимал, что здесь он видел именно Дашу. Наверное, она такой и была в душе, которую, как он сам, прятал за семью замками. Сегодня он, наконец, напишет письмо не Нате, а ей. Как хотел вчера, позавчера и месяц назад. Без разъяснений, просьб и прочего. Он спросит у нее о репетициях, о жизни в Москве. Спросит о том, чем жила сама Даша. Правда, он не уверен, что это поставит точку в разговоре. И, возможно, он только добавит знаков в их многоточие.