От солнца света белого

Шелест листьев бьёт по ушам не хуже рева перфоратора. Дарен кусает губы, незнамо зачем поправляя задравшуюся рубашку и приглаживая волосы. Времени на дорогих, с именной инкрустацией, часах — половина первого ночи. Холодно. А может нахуй? Чего сидеть тут и ждать непонятно чего, от понятно кого, трясясь в круговороте злости, обиды и сожалений. У него сегодня праздник. У него сегодня на лице должна быть искренняя улыбка, а в руках подарки. У него сегодня не должно быть так погано на душе. Фары, выезжающего из-за угла внедорожника светят белым и оранжевым, стучит, кряхтя, отечественный мотор, ноют зависшие тормоза. Из распахнутого пассажирского окна клубами поднимается сигаретный дым. Негромкое «садись» слышится почти набатом. Дарен садится не хочет, но дверь открывает и плюхается прямо на смятые газетные листы, устилившие сиденье как дешманский ковер. Молчит. Алексей молчит тоже, прикуривая новую сигарету, вырубает сначала вторую, а потом и третью передачу, вылетая из дворов и поддавая задом на кочках. Музыку не включает. — Зачем позвал? — спрашивает Дарен, смотря исключительно в окно. Там, за ним, пролетают здания, одно чуднее и роднее другого. Все разные, то с душой, то с выебоном, то вообще какие-то странные — знакомы ему как собственные пальцы. — Так надо. Голос у Алексея хриплый, прокуренный и усталый, полный чего-то невнятного, чего Дарен может, но не хочет расшифровывать. — Подарок дарить буду. Алексей открывает форточку до полного, и шуме ветра гасит какие-то тихие слова, обращённые то ли к Дарену, а то ли к Ниве. Дарен не переспрашивает. Они едут молча добрые полчаса. Донской курит, как паровоз, а Дарен злобно теребит выбившуюся из пуговицы рукава нитку. Мимо пролетают сначала поселки, потом станицы и хутора. По темноте не разглядишь ничего, но Дарен отмечает стада выпущенных на ночную прогулку коров и оставленные в поле трактора. Золотая пшеница, собранная в стеганые кучи, погребальными холмиками разрослась по черным пластам земли. Скоро уже урожай праздновать будут. Поздновато, конечно, но и лето, чай, в этом году припозднилось, обдав посевы дождем и снегом. — Долго ещё? — Нет. Алексей выруливает куда-то вглубь одного из убранных участков, бряцая подвеской по колдобинам. Останавливается у какой-то будочки и хрупает ручником, оставляя машину под крутым углом. — Выходи. Дарен выходит, смотрит на часы. В лунном свете указующая на единичку стрелка кажется ему проклятием. — Закопать решил? — Нет. Алексей поднимается вверх по склону, не оглядываясь на Дарена, мотает головой, когда кудри треплет холодный степной ветер. — Иди сюда, — говорит, не оборачиваясь и отходит в сторону, давая Дарену возможность подняться. Дарен поднимается и на самом переломе, на жирной, проваливающейся под ногами земле, застывает, не в силах сказать ни слова. Красиво. Поле перед ним — сине-желтое, полное не созревших ещё подсолнухов, бьёт поддых невыразимым чувством ностальгии. И кони. Два сильных, полностью запряженных коня с тонкими щучьими мордами, стрелками на носах и заплетенными в косички гривами смотрят на него как на властелина мира. — Это?.. — Надевай. Алексей кидает ему под ноги полотняный, доселе незамеченный мешок, и идёт к одному из коней — тому что повыше. — Швыдче, нехай час прогуляемо. В мешке оказываются справжние сапоги и… сабля. Даренова сабля, которую он кинул Лёше под ноги в девяностые, когда отчаялся вытащить брата из загула. Он и не надеялся ее ещё раз увидеть — думал брат поломает железку со злости. Не поломал. Дарен вытирает вспотевшие руки о штанины, сдергивает с ног брендовые кроссовки и натягивает сапоги. Те сидят как влитые, не натирая и не поджимая ступню. — Садись. Дарен несмело подходит к коню, давая тому обнюхать руки. Гладит шелковистый лоб и нос, обхаживает шею привычными хлопками. В седло взлетает так, будто не было никакого перерыва почти в сорок лет — ловко и легко. Подбирает удила, на пробу сжимая колени. Конь послушно делает сначала один тяжеловесный шаг, потом второй и третий, равняясь с уже обзавевтшимся всадником товарищем. — На. На колени Дарену ложится кожаная семихвостка, по ручке украшенная замысловатым, но не мешающим пальцам, плетением. — Веди. Алексей дёргает подбородком, осаживая рвущееся вперёд животное и упорно не смотрит Дарену в глаза, устремляя взор в качающее желтыми головами поле. — А ты? — А я за тобой. Дарен несмело, неуверенно выводит коня сначала на пол корпуса, а потом и совсем вперёд. Щелкает каблуками по пышущим жаром бокам, заставляя пойти рысцой. Вслушивается в тяжёлое конское дыхание, приноравливаясь к бойкой переступи и, когда ловит ритм, поднимает сначала в галоп, а потом и во весь опор. Ветер свистит за ушами, хлопая листьями, конь ворчит, бухает копытами по земле и скачет, скачет, скачет, заставляя умаенную душу отпустить вожжи и кречетом взлететь над ярко-белой луной. Дарен смеётся. Сначала тихо, под нос, в потом и во весь голос. Машет плёткой, подстегивая коня и заставляя его подняться в карьер. Восторг клокочет где-то в грудине, вырываясь гиканьем и понуканиями. Сбоку его догоняют со свистом и улюлюканьем. Братьины волосы прижимаются к черепушке, рубашка льнет к телу, как распутная девица и Дарен хохочет, поддавая жару. Алексей тоже смеется, скаля белые зубы, привстает на стременах и откидывается, позволяя ветру целовать свою грудь. — Айда! Адйа! Иех! Они кричат в унисон, топча молодые подсолнухи и ржут не хуже коней, когда чей-то скакун решает прыгнуть или того пуще — встать в свечку, едва ли не выкидывая всадника с седла. — Пошел! Пошел, н-н-э! …останавливаются они, когда небо на горизонте розовеет, акварелью облаков закрывая звёзды. Шагом доходят до будочки, поят коней и тряпками стирают с них влагу, накидывая потники. — Кони чьи? — Я одолжил. Верну. Честное слово. Дарен хмыкает, приглаживая запутанную гриву и целуя недовольный конский храп. Таким честным словам он бы не верил, конечно. — Дарен. — Да? — Секи. Дарен удивлённо оборачивается, стирая с лица легкомысленную — детскую — улыбку. Алексей смотрит на него спокойно и серьезно, выставляет из распахнутой рубашки белый живот и грудь. Сабля — его верная подруга — лежит голая где-то сбоку, переблечкиваясь с травинками. — Секи. Заслужил. Взгляд у Донского — тьма и горькое, гиблое болото. Он выставляет себя — всего — Дарену на суд, каясь и ожидая наказание. Он не просит ни пощады, ни снисхождения, принимая свою вину и свою подлость. У Дарена ёкает где-то под ложечкой и он не крепкими пальцами обнимает родную до последней зазубринки рукоять сабли. Горе, боль и злость, позабытые в скачке, поднимаются в нем нестерпимо жаркой волной, требуя крови. Опять этот… опять он все испортил. Что стоило ему закончить до всего этого? Зачем, зачем опять напоминать о гадостях? Зачем портить такое утро? Зачем опять все поганить?! Дарен вынимает лезвие с лёгким шелестом, всматривается в фиолетовую сталь. Ровная. Начищенная. Ухоженная. — Секи. Алексей раскрывает руки, вытягивает шею, показывая не дрогнувший кадык. Закрывает глаза. — Лёш, я не могу… она смотрит! — Дарь, это курица, конечно она смотрит, она хочет жить. — Я не могу рубить кого-то беззащитного. Особенно если он смотрит мне в душу. Это неправильно, понимаешь?! Дарен сплевывает, стискивает зубы, заносит удар. — А если врага рубить надо будет? — Враги в глаза не смотрят. И они с оружием. — А если предатель? Если предателя надо будет убить? — Да кто меня предавать будет? Я только тебя и Наринэ люблю. Остальные — так! Не смогут они предателями быть! — А если я предам? — А ты не предашь. Я тебе верю. — А если? — А если… то глаза закрой. Чтобы не смотрел я. Не смогу тебя рубить, если смотреть будешь. Лезвие свистит, рассекая воздух, хрупает, впиваясь в твердое и чавкающее. Дарен льнет к груди брата, прижимаясь всем телом и утыкаясь виском в шею. Дрожит. — Почему? — Потому что ты один у меня остался, Лёш. Повинную голову меч не сечет. — А сабля? — И сабля тоже. Кубанская сталь замирает, уткнувшись в чернозем рядом со своей донской сестрицей.