Профилактический осмотр

Беременность и роды. Последствия медикаментозного аборта. Грудное вскармливание. Осторожно, цистит. Внутренние женские половые органы. Здоровые родители — здоровое потомство. Рак молочных желез. Разглядывать эти плакаты и стенды не очень-то комфортно, но за белые стены коридора женской консультации глаз совсем не цепляется, так что выбирать не приходится. Энни в очередной раз тяжело вздыхает бросая взгляд на часы, немного нервно заправляет волосы за ухо. В коридоре ощутимо прохладно и почти никого, в носу как пробки стоят противные запахи лекарств и антисептиков, живот неприятно крутит от нервов. Это просто плановый профилактический медосмотр. Ничего такого. Бесконечная ходьба по кабинетам почти закончилась и ей осталось пройти только гинеколога. Она снова переводит взгляд на стадии развития эмбриона и внутри у нее ничего не йокает. Ей уже под тридцать и она не уверена, что когда-нибудь захочет завести детей. Чтобы был ребенок, нужен партнер, а с этим у Леонхарт особо никогда не складывалось. В школе мальчики ее откровенно побаивались и сторонились: мало кто горел желанием встречаться с угрюмой девушкой, имеющей первый юношеский по джиу-джитсу и второй — по борьбе. Сейчас Энни с содроганием сердца вспоминает отцовские тренировки: когда еле живая от усталости доползаешь до кровати, мальчики — последнее, о чем хочется думать. Кроме того бесконечные соревнования и разъезды по штатам не оставляли ни минуты свободного времени, так что пресловутый пубертат прошел для Леонхарт незаметно. Первые серьезные и продолжительные отношения у нее были с Бертольдом. Гувер был влюблен в нее еще со школы, постоянно околачивался где-то рядом и в силу робкого характера не решался подойти ближе. Поступил в военку вместе с ней и Райнером и на первом же курсе набрался смелости и предложил встречаться — Энни согласилась. Сначала все было в общем-то неплохо: прогулки в парке за ручку, посещение кафе как пара и первый неловкий сексуальный опыт (не то чтобы Энни возлагала большие надежды, но это было совсем никак). Интимная жизнь у них была довольно скудная и редкая. Он жил в мужском общежитии с Брауном, который постоянно водил девок в их комнату, она — в женском, с Пик, которая тогда встречалась с Порко и при каждом удобном случае выпроваживала Леонхарт погулять-проветриться. Энни все устраивало, а вот Берта не очень. Он постоянно жаловался и ныл, что ему не хватает близости, что секс у них случается раз-два в месяц и, когда это все же происходит, Энни остается такой же холодной и отстраненной, как если бы ложилась в постель с посторонним. А потом он назвал ее фригидной. Леонхарт на это только пожала плечами и сама предложила прекратить эти бестолковые недоотношения, длившиеся на тот момент уже три (!) года. А дальше понеслось. Кто-то пустил слух в училище, что Энни холодна как рыба, что она бревно в постели, что она асексуальна, что ей вообще-то нравятся девушки. И все эти слухи как нельзя кстати подтверждались ее сдержанным характером, неразговорчивостью и более чем прохладным отношением к окружающим. Прозвище Ледышка-Леонхарт неведомо каким образом перекочевало и в отдел полиции, куда устроилась Энни после присяги. Не сказать, что ее обходили стороной буквально все: кое-кто из коллег все же приглашал ее на свидание, но после первой-второй совместной ночи все как один пропадали куда-то, начинали избегать ее, а самые смелые открыто заявляли, что она недостаточно горяча, слишком инертна и да, что она фригидна. И Энни было в общем-то все равно (разве она виновата в том, что такая?). Не все равно было только Хитч, которая искренне пеклась о личной жизни своей лучшей подруги (Энни до сих пор задается вопросом, как они сошлись) и даже уболтала ту сходить несколько раз на быстрые свидания, каждое из которых ожидаемо не увенчалось успехом. Так что да, Энни уже под тридцать, у нее сносная работа, которая ее в общем-то устраивает, небольшая и вроде как уютная квартирка и невообразимо скучная жизнь: без бойфренда, без собаки и даже без фикуса — в которой нет места мастурбации и влажным фантазиям, потому что ей это не интересно. Радует только, что отец до сих пор не намекает ей о своем желании стать дедушкой. Дверь кабинета открывается и оттуда выходит медсестра в коротеньком халате, больше похожая на диснеевскую принцессу, чем на медработника. — Да, Имир! Конечно! И я тебя, — щебечет она и через секунду замечает сидящую на скамейке Энни, прикладывает телефон к груди, — проходите в кабинет, доктор уже ждет, — и снова в трубку, — нет, ты первая! Энни поднимается с насиженного места и шурша бахилами подходит к открытой двери. — Здравствуйте, можно? — Добрый день, подходите. Она так и застывает в дверном проеме, уставившись на врача. Мужчина. Мужчина-гинеколог. Очень красивый, надо сказать. — Проходите, пожалуйста, — молодой врач, ее ровесник или около того: миловидное лицо, очаровательный носик пуговкой, и невероятные, просто бесподобные голубые глаза. Ей резко становится очень жарко. Она чувствует, как сердце ускоряет свой бег, начинает бешено долбиться о ребра, да так сильно и громко, что отдает в голову. Кардиолог вроде не говорил, что у нее тахикардия. — А где доктор Зоэ? — спрашивает вдруг охрипшим голосом. От одной мысли, что ее будет осматривать он, ей становится... — Она на медицинском форуме в Стохесе, так что сегодня я за нее, — улыбается дружелюбно и немного неловко, и от этой его улыбки и милых морщинок у уголков глаз (стопроцентное зрение — не всегда есть хорошо) у нее подгибаются колени. Энни чувствует, как от волнения у нее начинают потеть подмышки. Она мнется в проходе, беспомощно оглядывается на пустой коридор в надежде, что доктор Ханджи вдруг (ну вдруг!) преодолеет двести миль расстояния и вырулит из-за поворота, чтобы спасти ее. Но в коридоре по-прежнему пусто и помощи ждать, видимо, неоткуда. На краю сознания маячит мысль, что, пока она не зашла в кабинет, еще не поздно сбежать. Можно сказать, что ошиблась дверью или соврать еще что-нибудь. Хоть что-то! — Ну что же вы? Не стесняйтесь, проходите. Он настаивает. Может, поэтому коридор пуст, что сегодня отделением заведует мужчина? Может, от него сегодня уже сбегали, и он поэтому не хочет ее отпускать, так настойчиво приглашая войти? Энни сглатывает ком в горле, как не своя проходит в кабинет и закрывает за собой дверь, отрезая все пути к отступлению. Нетвердой походкой направляется к столу. — Я — доктор Армин Арлерт. Доктор-гинеколог-мужчина-Армин-Арлерт встает и протягивает ей руку. Энни незаметно (она на это очень надеется) вытирает вспотевшую ладошку о джинсы и отвечает на рукопожатие. — Энни Леонхарт. Ладонь у него мягкая и большая. И очень теплая, почти горячая (но не такая горячая, как ее щеки, конечно) особенно на контрасте с ее ледяными пальцами. Когда-то Берт шутил, что Леонхарт — хладнокровная. Как оказалось позже, это была вовсе не шутка. — Очень приятно! Присаживайтесь. Энни как под гипнозом опускается на стул, неловко протягивает свои карточку и бегунок и пытается дышать не слишком шумно и пялиться на него не слишком вызывающе. — Так, Энни… Сколько вам полных лет? — Двадцать восемь. У него блестящие, пшеничного цвета волосы, наверняка очень мягкие и приятные на ощупь. Энни сжимает ткань футболки, всячески пытаясь подавить в себе желание запустить пальцы в эту шелковистую пшеницу. — Дата последней менструации? — Четырнадцатого числа, — и как она только вспомнила? Господи-боже, у него веснушки! Крохотные рыжие пятнышки, словно звездочки, рассыпались на щеках и носу. Интересно, а на плечах тоже есть? — Месячные проходят регулярно, безболезненно? — Да, все хорошо. Она опускает взгляд на его кисти. Тыльную сторону ладони опоясывают голубоватые выступающие вены, а пальцы длинные и тонкие, немного узловатые, с коротко-остриженными ногтями. Она сглатывает накопившуюся слюну слишком громко, когда осознает, что эти восхитительные пальцы вскоре окажутся в ней. — Половой жизнью живете? Нет. У нее не было секса уже больше полугода. — Да. — Рожали? Если только от вас. — Нет. — Какие средства контрацепции используете? — А отсутствие личной жизни можно отнести к средствам контрацепции? — немного нервно улыбается и ощущает, что кожа на лице вот-вот воспламенеет. Доктор Арлерт поднимает на нее растерянный взгляд, пару раз моргает, вежливо улыбается и возвращается к заполнению бланка. Вот же дура! Надо было такое сморозить?! — Жалобы есть? — Нет, это профилактический осмотр. — Замечательно! Выявление заболеваний на ранней стадии очень облегчает лечение, вы молодец, что следите за своим здоровьем! Интересно, если она сейчас грохнется в обморок, он окажет ей первую медицинскую помощь? Может, он сделает ей непрямой массаж сердца или искусственное дыхание. Рот в рот, например. Она переводит взгляд на пухлые мягкие губы, что растянуты сейчас в очаровательной улыбке, и понимает, что пропала. — ...Энни! — Что? — Вы хорошо себя чувствуете? Вы немного покраснели… — Да, все хорошо... — Может, окно открыть? — Было бы неплохо... — Проходите за ширму и раздевайтесь по пояс, я сейчас подойду. Вот и все. Она на негнущихся ногах направляется, куда сказали. Надо было бежать, пока была возможность! У Энни характер стойкий, нордический, и она никогда не была плаксой: отец просто не позволял наматывать сопли на кулак. Но вот конкретно в данную минуту она готова разреветься от безысходности. Это ж надо было так вляпаться! Ну ничего. В этой современной больнице достаточно этажей, чтобы убиться насмерть, если она заживо не сгорит со стыда в ближайшее десять минут. Глубоко выдохнув, она разувается, стягивает с себя джинсы вместе с уже насквозь промокшим бельем (Господи, какой позор!). Он подумает, что она чертова извращенка! Никто не возбуждается на приеме у гинеколога. Кладет салфетки и взбирается на этого монстра, которого многие ошибочно называют смотровым креслом. Пристраивает коленные сгибы на специальные подставки и безуспешно пытается умоститься на нем поудобнее, но кому вообще может быть удобно в такой позе?! Ей стыдно, очень стыдно. И она вся красная, очень красная. Хочется прикрыться. Господи, все же видно! Она не делала эпиляцию уже чертову кучу времени, обходилась простенькой интимной стрижкой, просто чтобы было удобно и не так жарко. Энни складывает руки на животе, откидывает голову назад и ждет, боковым зрением наблюдая в стороне передвижения доктора. Он подходит ближе надевая латексные перчатки с характерным звуком, от которого у нее все сжимается внутри. — Давайте для начала осмотрим молочные железы, если вы не против? — из-за крови, что шумит в голове, она с трудом различает его слова. У нее проколот один сосок. Она сделала это по дурости вместе с Хитч, когда после очередного свидания все обломилось, только Дрейс проколола тогда пупок. Отец до сих пор не в курсе, и слава богу. Что же подумает милый солнечный доктор, когда увидит? Она смиренно задирает футболку вместе с бюстгальтером (самым обычным, хлопковым) и чувствует себя открытой и беззащитной, распластанной лягушкой на препаровочном столике. Только сейчас замечает, что в кабинете на самом-то деле довольно прохладно, что кожа ее от этого (и исключительно от этого) покрывается мурашками. Доктор Армин встает на ступеньку кресла между ее разведенных бедер, касается теплыми даже сквозь латекс смотровых перчаток ладонями ее груди. Пока Энни не отрывает от его лица глаз, он задумчиво смотрит ей куда-то в область ключиц, аккуратно сжимает и прощупывает мягкую плоть, пару раз задевает ореолы и затвердевшие соски, отчего ее пробирает спазм. — Все хорошо, новообразований нет. Теперь приспуститесь чуть ниже. Когда он касается ее там, она вздрагивает и сжимается, отползая выше от прохладного и твердого. У нее слишком давно не было секса и она даже игрушками не баловалась, так что точно будет больно. — Энни, пожалуйста, постарайтесь расслабиться. Я не хочу причинить вам дискомфорт. Она медленно выдыхает, сползает обратно и послушно старается не напрягаться там. Чувствует, как он вставляет зеркала. Они входят в нее как по маслу (ну еще бы). Совсем не больно, зато ужасно стыдно. Когда он раздвигает их, становится немного тесно и натянуто. Пока он осматривает ее и делает нехитрые манипуляции с мазком, Энни хмурит брови и поджимает губы, смотрит куда-то в сторону (только не на него) и не знает, куда себя деть. В педиатрическом отделении на потолке и стенах нарисованы солнышки и облачка, цветочки и бабочки. Почему здесь потолок пустой и отвлечься можно только на слепящую глаза лампу? Это просто несправедливо. Когда мазок взят (было немного щекотно), а зеркала вынуты, она чувствует пустоту и легкое раздражение, но ненадолго. Он тут же вводит в нее пальцы (она даже не может понять, сколько), ладонью другой руки аккуратно давит сверху на живот, прощупывая “внутренние женские половые органы”, о которых она не так давно читала в коридоре. И это… на удивление очень приятно. Под его мягкими, почти нежными движениями Энни расслабляется, наконец отпускает себя. И чего она так боялась? Снова переводит взгляд на него, с интересом рассматривает привлекательные черты лица, теряет бдительность и упускает момент, когда на одном, особо ощутимом движении его рук с ее губ слетает полувздох-полустон. Доктор Арлерт дергается и замирает: теперь он смотрит ей точно в глаза (наверняка осознает всю недвусмысленность этого звука), выжидает пару секунд и продолжает пальпацию, не отводя от нее чуть нахмуренного взгляда. Энни склоняет голову вбок, закусывает губу, только чтобы вести себя тихо. Она лежит перед ним, вся раскрасневшаяся и разомлевшая, теплая и раскрытая, до неловкого влажная и уязвимая. Она ведь ни перед кем и никогда так не обнажалась. Когда он случайно (специально?) задевает клитор, Энни вздрагивает и начинает сокращаться-сжиматься вокруг его пальцев. Доктор смотрит на нее не отрываясь, и она с восхищением может наблюдать, как над воротником белоснежной рубашки движется его кадык, как веснушки-звездочки утопают и исчезают без следа в ярком румянце, как его взгляд стремительно темнеет, когда зрачки расширяются, поглощая голубизну и оставляя лишь тонкую синюю окантовку. — Патологий нет, можете одеваться, — он произносит это севшим и сдавленным голосом, спешно отходит от нее, снимая и выбрасывая использованные перчатки. Как презерватив. Она растерянно смотрит, как он почти сбегает от нее (как и все) и чувствует, как нечто восхитительное и до невозможности приятное внутри сменяется чем-то мерзким и противным, таким горьким и подлым, что нос начинает щипать. У него встал. Его халат не был застегнут и она успела заметить, пока он шел к своему столу. Энни на автомате сползает с кресла, вытирается, выбрасывает салфетки в то же ведро, к перчаткам. Пока одевается, украдкой кидает взгляд на доктора. Он весь ссутулился над столом, спрятав покрасневшее лицо за спадающими мягкими прядями, показательно увлеченно заполняет ее карту. Он же не со всеми так делает? А если со всеми? Она знает его от силы минут двадцать, а он уже как будто разбил ей сердце. — Анализы будут готовы через 3 дня, если обнаружатся какие-то отклонения от нормы, доктор Зоэ с вами свяжется, — он улыбается ей натянуто и совсем не так искренне, как когда она только вошла в этот чертов кабинет. Забирая документы Энни смотрит на него грустно и все еще доверчиво, не веря, что все вот так закончится. Хотя, чего она ожидала, это же просто профосмотр. У него таких, как она, десятки за день, и он ей ничего не должен. — До свидания, доктор. — Всего хорошего. И будьте здоровы! Она разворачивается и быстрым шагом направляется к выходу, хватается за ручку, проворачивает, толкает и замирает. Она не хочет уходить. Как бы унизительно и горько сейчас себя не чувствовала, но не хочет. С ней такого никогда еще не было. Ни разу. Страсть и вожделение всегда было тем, что случается с другими, но не с ней, и до сегодняшнего дня это были просто слова, обезличенные и безассоциативные. Да что не так с этим дверным проемом?! Почему она застревает в нем уже второй раз? — У вас какие-то вопросы? — вы посмотрите на него, само участие. Она оборачивается, смотрит обиженно, едва сдерживая подступающие подлые слезы. Она и так опозорилась сегодня по полной, хуже уже точно не будет. — И что, ты даже не пригласишь меня на свидание? — отчаяние вмиг сменяется бурлящей злостью, и она переходит на "ты" даже не заметив. Она звучит жалко, чертовски жалко. А чувствует себя еще хуже. Леонхарт так не унижалась еще ни перед одним парнем. Он удивленно вскидывает светлые широкие брови вверх, растерянно чешет затылок. — Вообще-то… я собирался позвонить тебе вечером, — она молча ждет и он продолжает, — Приглашать пациенток на свидание прямо во время осмотра несколько... неэтично, знаешь ли. За такое и лицензии лишить могут или вообще подать в суд за домогательство. Не убедил. — У тебя нет моего номера. — напоминает она, скрещивая руки на груди и недоверчиво прищурив глаза. — Он есть в твоей карточке, — он робко улыбается и примирительно поднимает вверх руку и, в доказательство, тоненькую книжку, — Как, впрочем, и адрес... Наступает тишина. Энни крепко задумывается над его словами. Правда позвонил бы, если бы она сейчас на него не наехала? А если со всеми? … Да и насрать! — У меня сегодня в восемь. С меня ужин, с тебя вино и презервативы. — Вино белое или красное? — покорно уточняет. — Красное. — Хорошо, — он улыбается ей как будто облегченно и очень-очень тепло. Неужели так просто? Всю злость как рукой сняло, и Энни, не в состоянии поверить в происходящее, еще пару секунд мнется в этих дурацких дверях. — Значит… до вечера? — До вечера)