брошен, потому что в глубине так и хочу

      Отношения – достаточно сложный и трудоемкий процесс, который требует не только наличия чувств между двумя людьми. Это столкновение двух людей, совершенно разных личностей, которые имеют свой опыт, потребности, предпочтения, взгляды. Чувства сами по себе не могут работать. Требуются постоянные вклады, умение выслушать партнера, уважение, сопереживание. Помимо этого, как понял Сатору за пять лет отношений, необходима работа и над своей личностью. В союзе с другим человеком обычно всплывают твои неразрешенные конфликты, страхи, с которыми неизбежно сталкиваешься систематически, приходится процессить достаточное количество эмоций и чувств, обдумывая не только их, но еще и влияние на партнера. Просто чувствовать оказалось недостаточно.       В детстве Сатору удавалось тайком уговорить няню почитать ему сказки перед сном. В тех историях любовь превозмогала все, проходила через семь кругов ада и спасала даже самых обреченных людей. Парадоксом мультиков и детских сказок, по его мнению, становился тот факт, что взрослые в попытках создать красивую картинку любви в детских глазах – возможно, даже внедряя в свои творения собственные потребности и опыт – создавали не просто нереалистичные идеалы, но также формировали достаточно нездоровые взгляды. Любовь не умела спасать. Чувств не всегда было достаточно, чтобы быть счастливым с человеком. Более того, порой те могли быть иллюзией для удовлетворения какой-то душевной потребности. Люди влюблялись достаточно часто – он сомневался, не всегда ли – в образы, построенные ими же. В какой-то книге, которую он тайно стащил у Сугуру, ему удалось найти цитату о том, что мы любим не людей, а те приятные ощущения, которые испытываем рядом с ними. Ему та мысль показалась извращенной и уж больно эгоистичной. Он не находил в себе сил признаться, как она его встревожила вначале. Сатору долго размышлял над прочитанным, подвергая критике каждое слово, подыскивая аргументы, которые могли бы опровергнуть это.       Взрослые достаточно часто говорили ему, что он был эгоистичен по своей натуре. Будучи ребенком, Сатору не до конца понимал, было ли это плохо или хорошо. У него не было ни опыта, ни своих взглядов, которые нуждались во времени и том самом опыте, ни чтобы отрицать упреки, ни чтобы принимать их. Как и все дети, он опирался на рассказы старших о незнакомых ему вещах. Узнав, что быть эгоистом означало что-то дурное, шестилетний Сатору расплакался. Ему было невыносимо уживаться с мыслью об этом. Он всячески пытался доказать взрослым, что беспокоился не только о себе, не ставил свои интересы выше других. Сатору тайно таскал домой уличных животных, брошенных на произвол судьбы, помогал няне, таскаясь за ней следом. В моменты отчаяния, когда к нему приходило осознание, что никто из них не менял свое мнение, продолжая шептаться между собой о том, каким избалованным и эгоистичным растет наследник клана, он начинал горько плакать, закрываясь в своей комнате.       Чуть позже, когда он стал взрослее, заимел больше социального опыта и был более сформированным как личность, Сатору испытал злость ко всем старшим. Разве мог действительно осознанный, взрослый человек внушать систематически ребенку, что с тем что-то не так и он был плохим в своих проявлениях? Чем они должны были быть мотивированы? Ему понадобилось чуть больше времени, чтобы принять неизбежное: все люди были эгоистичны по своей натуре. Только вот в нем оставалась искренняя вера в ту самую любовь, которая шла вместе с принятием, чего ему так отчаянно не хватало в детстве. Сатору верил, что любовь не была корыстным чувством – напротив, это было что-то искреннее и светлое. Ему хотелось и дальше так думать, верить, что кто-то примет его, полюбит не за что-то определенное, а просто так, за его личность, а не функции. Возможно, изредка признавался он себе, принятие сказанного Ницще в качестве правды вынудило бы его столкнуться с реальностью и собственными чувствами и потребностями, что делали его более уязвимыми. Справиться с этим Сатору был не в силах и так же отчаянно продолжал верить, избегая навязчивых мыслей.       В юности ему их с Сугуру любовь и отношения казались чем-то таким естественным. Все между ними шло гладко: было и принятие, и понимание партнера, разговоры, они умели слышать друг друга, и это лишь подпитывало его иллюзии. Они взрослели, брали на себя все больше ответственности, менялись их личности, формируясь окончательно. Вместе с тем и их чувства на пару с отношениями выходили на новый уровень. На смену всепоглощающей страсти приходило спокойствие, неловкость сменялась принятием. То, что было между ними, Сатору тогда мог описать как душевное спокойствие и комфорт.       После учебы в техникуме они решили жить вместе, сняв квартиру с одном из спальных районов Токио. Влюбленность, которой они следовали, погружаясь все глубже в те чувства, уже походила больше на любовь, более взрослую и осознанную, не имеющее практически ничего общего с тем ребячеством. Сатору, наблюдая достаточно часто, как распадались пары, чьи отношения начинались в юности, когда партнеры взрослели, надеялся, что они миновали эту угрозу. Ему казалось, что их чувств будет достаточно, чтобы быть и дальше рядом, наслаждаться той близостью, которую они выстраивали годами. Он искренне верил в это, подпитывая тем самым довольно детские иллюзии.       Оказалось, чувств не всегда было достаточно, чтобы быть счастливым с человеком. Отношения были более многогранным процессом, который требовал постоянных вкладов, чтобы это и дальше работало. Они с Сугуру не были идеальными, Сатору признавал это достаточно легко, каждый из них имел проявления, которые современные психологи вряд ли могли охарактеризовать здоровыми и экологичными. Любовь для него была про принятие, понимание партнера и таких моментов в организации его личности, про умение справляться с этим вместе.       Он спокойно поначалу реагировал на то, что Сугуру мог закрываться в себе, не рассказывая ничего о том, что его тревожило. Сатору только напоминал ему, что был рядом, что Гето мог рассказать ему обо всем, что чувствовал, что его примут и поддержат. Ему казалось тогда, что этого было достаточно и для него это было приемлемо. Со временем он стал замечать, как в реакциях начали проскальзывать раздражение с легкой злостью, и это беспокоило его. Ему вспоминались слова взрослых об его эгоистичности, и Сатору тревожно подавлял мысли об этом. Любовь – это принятие, напоминал он себе, у Сугуру есть свои причины для этого и чувства.       С каждым разом успокаивать себя становилось все сложнее. Его беспокоило раздражение, пугали мысли о том, что они отдаляются, что его неумение справляться с собственными эмоциями и та самая эгоистичность обязательно приведут к разрыву. Тревога скручивала его изнутри, выходя со временем на физический уровень в проявлениях.       – Ты же понимаешь, что если будешь молчать, я никогда не смогу тебе помочь, да? – Сатору устало потер глаза, облокачиваясь о кухонный стол. Очередной разговор, который ни к чему не приведет. – Мне тоже нелегко наблюдать за тем, как ты отстраняешься всякий раз, когда что-то происходит, и закрываешься в себе, Сугуру. Хотя бы один разговор или намек от тебя успокоил бы меня, и я мог бы знать, как тебе помочь, понимаешь?       Гето вздохнул, останавливаясь рядом. За последние полгода они достаточно часто возвращались к этой теме, не приходя к какому-либо выводу. Сатору раздражался, когда в ответ на свои вопросы и попытки поддержки получал будничное «все нормально». Его беспокоила невозможность помочь, незнание причин, и это провоцировало навязчивые мысли. В такие периоды он остро ощущал необходимость вертеться рядом с Сугуру, чаще говорить о его важности в жизни Сатору, обнимать крепче, стоять ближе и быть рядом чаще обычного. Ему вспоминались слова старших об его эгоистичности, чертова цитата Ницще, и само восприятие оттого становилось острее, чувствительность к настроению окружающих повышалась, тревожность перед сном не давала ему спать, подкидывая новые идеи. Сатору не выносил отдаление близких ему людей, беспокоясь о скорых потерях и разрывах.       – Я не и прошу тебя помогать, Сатору, – Сугуру положил руку ему на спину, поглаживая. – Вполне себе могу справиться со всем сам. В конце концов я уже взрослый мужчина и не нуждаюсь в родительской заботе.       Сатору раздраженно дернул плечом, сбрасывая его руку. Повернувшись, он скрестил руки в ответном жесте. Хотелось закрыться от удивленного взгляда Сугуру и от собственных чувств. Гето опустил руку, хмурясь. Они не так уж часто ссорились, если не брать в расчет последние шесть месяцев, обычно всегда приходя к компромиссу, как минимум. Взрослые упрекали его в эгоистичности в детстве, и он, будучи напуганным возможностью вырасти ужасным человеком, старался по возможности принимать в расчет чувства других. Если он не будет ужасным и эгоистичным, его будут любить, – глупая детская установка, от которой ему было невыносимо сложно отречься. Сатору было непривычно выдвигать обвинения, чувствуя стыд за это и желание мгновенно исправиться. Чувство вины скребло изнутри грудь. Последнее, чего ему хотелось, – задеть Сугуру.       – Да знаю я. Дело то не в этом ведь, – начал он, – а в том, что ты резко отстраняешься и молчишь. Я начинаю думать, что обидел тебя или сделал что-то не так, потому что не понимаю, что произошло. Так не должно быть. Если отношения становятся пыткой…       – То что? – Сугуру резко отошел. Сатору ощущал, как он злился, напрягаясь от этого внутренне. – Расстаться, может, хочешь тогда или что? Извини уж, что у меня тоже есть чувства и что я не угадываю твои реакции на это. Будь добр не взваливать на меня за это ответственность, – раздраженно заметил он.       Сатору нервно перебирал пальцами, смотря в пол. Он вдруг почувствовал себя снова тем мальчиком, к которому приходило понимание, что сколько бы он ни старался показать другим, как менялся, заботился об окружающих и помогал им, этого было недостаточно. Что-то он делал не так или с ним самим было что-то не то, раз не выходило доказать, что он не был ужасным и безразличным к чужим состояниям и желаниям.       – Я не предлагаю ничего ведь…       – Нет, Сатору, – раздраженно прервал его Сугуру, – ты намекаешь на то, что наши отношения становятся для тебя пыткой. Я согласен, что это ненормально, мне тоже не нравятся эти ссоры, но я не допускаю мысли даже о разрыве. В отличие от тебя, по всей видимости. Я не собираюсь подстраиваться под твои страхи, подавляя себя, если ты намекаешь на это.       Сатору резко вздохнул. Он чувствовал себя физически так, как когда его ударяли под дых, выбивая воздух из легких. Голову сдавливало и появлялось ощущение внутренней пустоты. Его тыкали в собственные недостатки, как нашкодившего котенка, через фразу в этом разговоре. Годжо прекрасно знал о своих не самых лучших проявлениях, стыдясь их и пытаясь скрыть. Он искренне хотел стать лучше и отказаться от всех извращенных потребностей, обид и любых негативных чувств. Ему казалось, что достойным и хорошим человеком он мог стать только отодвинув в сторону чувства, угрожающие нарушить чужие границы, задеть другого.       – Хватит, Сугуру, пожалуйста, – Сатору прикрыл глаза, массируя виски. Он остро ощущал, как накалялась обстановка в комнате, как становились выше голоса , а слова – жестче. Хотелось, как в детстве, уйти к себе в комнату и закрыться там, пока не будут выплаканы все слезы, и все не забудут о нем и его выходках. – Мне неприятно слушать это от…       – Да что ты! – Сугуру потер лоб рукой, переминаясь с ноги на ногу. – Мне, знаешь ли, тоже не очень радостно слушать упреки от тебя. Ты, может, не думаешь, что это не просто так и мне нужно иногда молчать, побыть с собой в одиночестве. Вокруг тебя и твоих чувств мир не крутится, понимаешь?       Горло сжало от слез. Сатору вытирал щеки, рвано дыша. Ему было все равно, когда верхушка критиковала его, когда малознакомые люди проезжались по его личности, унижая. Он не реагировал на них: те люди не имели значения в его жизни. Их не страшно было потерять, их близостью Сатору не дорожил, их доверие не было значимым для него. Уязвимым его делали близкие, чью любовь и расположение он так отчаянно желал удержать.       – Сатору, ты чего…       Сугуру попытался обнять его. Ему не хотелось отталкивать его руки, кричать в ответ или обвинять в чем-то, лишь бы снова не задеть. Может, в другой день, при иных обстоятельствах он бы позволил Гето прижать его к себе, успокоить и после спокойно все обсудить. Сейчас же у него была потребность всячески отстраниться от этой ситуации, чтобы не чувствовать давление стен, чужого настроения и слов. Годжо знал, что в таких состояниях ему помогало только одиночество. В детстве он прятался у себя в комнате или шкафах, вспоминая считалочки, чтобы успокоиться. В подростковом возрасте сбегал из дома, разгуливая по городу. Во времена учебы в техникуме ему нравилось бродить по саду ночью.       Отодвинувшись, он хрипло заявил:       – Поговорим завтра, ладно?              

***

      – Думаешь, что я снова драматизирую? – Годжо усмехнулся, прокручивая в руке бокал.       Сатору планировал прогуляться по ночным улицам Токио и вернуться домой приблизительно в то время, когда Сугуру уже бы спал. Появляться перед ним было стыдно и неловко. Ему не хотелось ни объясняться, ни продолжать их разговор, перешедший в очередную ссору, ни чувствовать тот виноватый взгляд, которым его провожали. Оказалось, что погода была слишком холодной, а его куртка – недостаточно теплой для такого, поэтому Сатору, не имея других вариантов, напросился в гости к Секо. Она никогда не отказывала ему: может, неосознанно понимала, что вряд ли бы он стал ей звонить так поздно и напрашиваться, если бы что-то не произошло.       Ему было неловко прерывать ее планы с Утахиме. Они имели свою жизнь и, согласно словам Сугуру, мир не вертелся вокруг него и его чувств. Он бы понял, если бы Иери отказала ему, отправив домой. Только вот Сатору не сомневался в том, что она бы так точно не сделала: внешне Секо могла быть достаточно отстраненной, отталкивать людей от себя словами, но никогда не отказывала в помощи, если ее просили. За годы их дружбы он понял, что она была проницательной и понимающей, даже если избегала близости со многими.       – Думаю, что вы оба правы и неправы в равной степени, – Секо пожала плечами, делая глоток вина. Обычно она не занимала ничью сторону, поддерживая каждого. Ей не нравились конфликты, особенно когда она становилась их участницей или была негласно втянута. Иери явно избегала неопределенностей и напряжения. – Я могу понять Сугуру: мне тоже проще и комфортнее самой справляться с переживаниями. У этого есть свои причины определенно. Но я понимаю и тебя, Сатору, – она сжала его руку, вымученно улыбаясь. Они с ней редко откровенничали, придерживаясь молчаливой дистанции. Секо была проницательной, по его наблюдениям, замечая изменения в окружающих, но никогда не лезла ни к кому. Если люди хотят, чтобы им помогли, они попросят об этом, заметила она однажды в разговоре, я не хочу навязываться.       – Да что тут понимать, Секо… – он тяжело вздохнул.       Экран его телефона вспыхнул, оповещая о новом уведомлении. Сугуру писал ему последний час, пытаясь узнать о местоположении и его самочувствии. Сатору не хотелось игнорировать его. Он испытывал вину, наблюдая за мелькающими сообщениями, которые говорили ему о беспокойстве отправителя. Хотелось одновременно и отправить в ответ короткое «Со мной все в порядке, я у Секо», заверить, что он не исчез и Гето может спокойно отдыхать, и забиться в какой-то угол, ограждаясь от всех. Сатору чувствовал, что был на грани весь этот вечер: стоило ему открыть мессенджер, он мог легко сорваться снова. Слишком много чувств за несколько часов. За последние полгода.       – Я скажу ему, что ты у меня, – заверила его Секо, доставая собственный телефон из кармана. – Но возвращаясь к нашему разговору, хочу сказать, что ты имеешь право, Сатору, просить об ясности. Сугуру знает, что все будет в порядке, что ему необходимо одиночество, потому что это происходит с ним. Он смотрит на ситуацию через призму своего восприятия, поэтому ему не понять твоего беспокойства.       – Я ведь так же смотрю на ситуацию с позиции своих взглядов и чувств. Это тоже искаженно, знаешь ли, – заметил он.       Парадокс: Сатору отчаянно боялся, что близкие раскроют, насколько эгоистичным он был, решив уйти после этого, но и поверить в их слова об обратном, поддержке не мог. Ему было страшно довериться, а после снова убедиться в собственной извращенности и недостойности. Проще было изначально не верить: в конечном итоге не будет так больно.       – Да, конечно. Но это не означает, что ты должен подавить свои чувства, понимаешь? Отношения – это равноценный вклад от каждого из партнеров. Не должно быть такого, что чьи-то чувства важнее, кто-то делает больше.       Секо пожала плечами, подливая себе вина. Он прикрыл свой бокал рукой прежде, чем она успела наполнить его. Не то, чтобы он был ярым противником алкоголя, но и любителем также не являлся. Такие напитки мешали ему контролировать себя и удерживать и без того нестабильное эмоциональное состояние.       – Смоделируем ситуацию: если один из партнеров более эгоистичен и хочет исправить это, значит логично, что от него будет исходить больше стараний и вклада. Верно? – Сатору наклонился слегка вперед, вглядываясь в реакцию Секо.       Она выгнула, как ему показалось, в недоверии бровь, неуверенно проходясь по нему взглядом.       – Это ты про себя что ли? – весело заметила она спустя минуту разглядываний. Иери засмеялась себе под нос, затем: – Здоровый эгоизм, Сатору, это замечательно. Общество только не готово принимать выбор себя и своих чувств, агитируя быть жертвенными. Но это очень нездоровая позиция, ты в курсе? – она склонила голову набок, указывая бокалом в его сторону. – Может, где-то ты и перегибаешь палку, но точно не с близкими. Я бы сказала забить тебе на слова Сугуру и на эти тревожные мысли, но понимаю, что так это не работает. Как бы я не хотела помочь, но в этом можешь разобраться только ты сам. Никто из нас – ни я, ни Сугуру – не сможет переубедить тебя в чем-то, если ты сам не захочешь поверить в это.       – Я понимаю, Секо, но… – он замялся, беспокойно подбирая слова. Откровения между ними проскакивали достаточно редко, в основном в критических ситуациях. Обычно он не чувствовал себя достаточно безопасно с ней, чтобы раскрывать какие-то глубокие переживания. Секо была его подругой, но ему все еще было беспокойно от возможности нарваться на осуждение или обесценивание. – Знаешь, в детстве я очень хотел доказать взрослым, что меня беспокоят другие и я не плохой человек, старался изменить мнение…       – Пошли они к черту, Сатору, – резко прервала она его. Всегда спокойная внешне, Секо выглядела сейчас раздраженной и злой. – Ты не должен никому доказывать, что не являешься плохим человеком и заслуживаешь хорошего отношения к себе. Что бы они там не говорили, это не ставит на тебе клеймо на всю жизнь, понимаешь? – Секо снова сжала его ладонь, успокаивающе поглаживая. – И ты можешь говорить, что тебе неприятно какое-то отношение или поведение человека, что тебе сложно с этим справляться. Твои чувства имеют такое же значение. Пожалуйста, прекращай ставить других выше себя только потому, что кто-то внушил тебе, что ты недостаточно хороший и слишком эгоистичный.       – Это будет сложно…       – Будет, – согласно повторила она, – Тебе придется столкнуться с еще большим количеством страхов, такими чувствами, с которыми, может, ты будешь не готов справиться в момент происходящего. Но в конечном итоге, я очень надеюсь, твои старания и стремления приведут к самоценности и адекватному восприятию своей личности.       Все детство Сатору привык справляться со своими переживаниями в одиночку, закрываясь в своей комнате, прячась по всем углам в огромном доме клана Годжо. Ребенком он научился отвлекать себя от неприятных чувств и эмоций, переключая внимание на какие-то занятия. Его никогда не поддерживали, не обнимали заботливо, проговаривая, что все будет в порядке и он имеет право на свои чувства. Ему твердили, что это – слабости, которые отталкивают людей от него. Его принимали только в послушном, спокойном настроении, и для Сатору стало привычным переводить все в шутку. Так он чувствовал перманентную безопасность: если стать веселым и перевести тему с его переживаний на что-то другое, не будет ни уязвимости, ни неловкости, и никто не оттолкнет его за слабости.       Так за что же я упрекал Сугуру, внезапно подумал он, если почти всегда так же избегаю разговоров о своем состоянии и эмоциях?       Может, Сатору и делился с ним своими переживаниями, говорил о своих чувствах, но это, скорее, было тревожной попыткой узнать, не оттолкнут ли его. Он словно испытывал чужое терпение, опасливо изучая границы доверия с Сугуру.       – Какие-то слишком мотивационные речи у тебя сегодня, знаешь ли, – весело заметил он. Ему хотелось отвлечь ее от повисшей тишины, отвлечь себя от того напряжения и неловкости.       – Я начала ходить к психологу, – Секо высунула кончик языка, посмеиваясь. Щеки у нее покраснели после выпитого, движения перестали быть такими скованными. От нее исходило больше откровений, эмоции стали ярче выражены на лице. Непривычное состояние для Секо, но было приятно, что ему удалось увидеть более открытую сторону ее личности. – Я еще поговорю с Сугуру и отругаю его за то, что тебя обидел!       – Не надо, пожалуйста! – Сатору засмеялся, прикрывая лицо руками. Ему было все еще неловко и непривычно от всего этого вечера. Даже за шесть лет дружбы с ней он не привык, чтобы его поддерживали так или защищали. Для Секо это было непривычно, и Сатору надеялся, что она шутила. Должна была. – Мы сами разберемся, хорошо?       – Я подумаю, – хитро протянула она, улыбаясь явно чему-то своему. – А теперь пошли спать, иначе я усну прямо за столом.              Сатору трусило. Он ощущал, как была перевозбуждена его нервная система. В моменте он чувствовал слишком много и как будто ничего одновременно. Где-то он даже читал, что это, вроде, было защитной реакцией психики на то, с чем она не могла справиться в моменте. Руки дрожали, и все тело трясло, как от температуры.       Они с Секо разошлись спать еще полчаса назад. Она, вероятно, уснула сразу же, в отличие от него.       Непрочитанные сообщения от Сугуру висели тревожным напоминанием в сознании. Будучи немного вдохновленным после разговора, ему хотелось ответить сразу же и вывалить свои мысли. Объясниться, поделиться новыми мыслями. В то же время ему все еще было страшно получить отказ или ответную агрессию. Перманентная уверенность не перекрывала старые страхи и чувства.       Сатору пытался уснуть, игнорируя мысли о лежащем на столике перед диваном телефоне. За годы учебы в техникуме он узнал, что алкоголь делал его тревожнее, пусть и с тем более открытым. Чем дольше он старался не думать, тем больше тревожных вариантов подкидывал его разум.       Тяжело вздохнув, он перевернулся на другой бок, протягивая руку к телефону. Снимая экран с блокировки вспотевшими ладонями, Сатору чувствовал, как колотилось у него сердце. Ожидания пугали своей неопределенностью. Яркость дисплея резанула глаза, вынуждая его прищуриться. Множество уведомлений из разных приложений вспыхнули разом, путаясь между собой. Недолго думая, чтобы не зависнуть в новых переживаниях, Сатору отыскал нужный ему чат, беспокойно вчитываясь в сообщения.              Сугуру       Сатору, ты где? 23:10       Я надеюсь, что у тебя все в порядке 23:30       Пожалуйста, ответь. Я переживаю, что ты ушел ночью и теперь молчишь 23:50       Я не хотел ругаться, честно. 23:55       Мы можем не разговаривать сейчас о произошедшем, если ты не готов. Я просто хочу узнать, что ты в безопасности 23:58       Секо написала, что ты у нее. 00:00       Возвращайся завтра домой, ладно? 00:02              

Вы

      

Прости, что не отвечал. Я не хотел заставлять тебя нервничать.

      

Утром приеду и мы обязательно поговорим. Я многое обдумал и

хочу это обсудить. 01:01

      

Только не переживай: ничего плохого не надумал) 01:02

      

Надеюсь, ты тоже… 01:03

      

      Сугуру мгновенно появился в сети, отмечая сообщения прочитанными. Давящие на и без того перегруженную нервную систему три точки, оповещающие о том, что собеседник что-то печатал, вынудили Сатору прикрыть глаза в тревожном ожидании ответа. Хотелось ускорить время, чтобы узнать поскорее реакцию, и в то же время укрыться от реальности.              Сугуру       Все в порядке, Сатору 01:04       Очень надеюсь, что вы не напились с Секо настолько,       чтобы на утро ты забыл свои обещания и надуманное) 01:05       Жду утром дома. Доброй ночи ;) 01:06       Сатору улыбнулся, переворачиваясь на бок. Обостренное восприятие благодарю детству и его техникам обычно подсказывало ему, когда собеседник был обеспокоен или злился. Возможно, он так успокаивал себя этим вечером, но от сообщений Сугуру ему не было тревожно или страшно. Он не проявлял агрессию, но неловкость в общении после ссоры отчетливо ощущалась между ними. Это, подумал Сатору, вполне естественно, надеюсь.       

Вы

      

Такое точно не забуду, обещаю 01:07

      

Доброй ночи ) 01:08