брошен, потому что в глубине так и хочу

      Сугуру не находил себе места. С момента, как Сатору ушел, он тревожно наматывал круги по квартире, проверяя телефон. Они достаточно часто ссорились в последнее время, переходя моментами границы, как он сегодня и сделал, но никто из них ранее не уходил из дома. Обычно их разногласия разрешались пустыми, как он чувствовал, обещаниями не повторять такое впредь, либо случившееся просто забывалось. Пусть они раз за разом и возвращались к этой теме, но,по крайней мере, были вместе.       – Черт, ну и зачем я это говорил… – прошептал он, отправляя новое сообщение. Сатору не появлялся в сети, игнорировал его звонки: Сугуру проверил, взял ли он вообще телефон с собой.       Ему было понятно желание прогуляться в одиночестве, обдумать произошедшее, дать себе время. Для него это было привычной и самой безопасной реакцией. Только вот была уже глубокая ночь, и погода не располагала к долгим прогулкам. Куда он мог пойти? Что делать? Точно ли не могло случиться чего-то? Сатору мог быть сильнейшим, обладать ценными и достаточно разрушительными техниками, одолевать любых соперников. Только его беспокойство это не унимало. Разве это не было естественно – беспокоиться за тех, кого любишь и кем дорожишь? Желать им благополучия, верить в их самодостаточность и умение отстаивать себя, но все равно хотеть защитить и уберечь от бед.       Сугуру не сомневался в нем, но стремление к благополучию близких было его собственной формой привязанности, способом выразить те глубокие чувства, о которых он хотел, чтобы знали.       Его отец не то, что бы совсем не говорил слов любви маме и не проговаривал свои чувства. Это было в их отношениях, но обычно он внимательно слушал ее, улавливая между строк, как казалось Сугуру, скрытые желания и исполняя их следом. Однажды она рассказала, что возле их офиса кто-то оставил коробку с котятами, о том, как ей было их жаль, и насколько красивым был один из них. К следующему вечеру у них дома бегал пушистый белый котенок с ярко-голубыми глазами, которого отец заранее искупал, надел ему красный ошейник, чтобы к приходу мамы все было готово.       Сугуру рос, наблюдая, как отец выражал свою привязанность к ним через действия, выполняя любые просьбы, вслушиваясь в рассказы и, как ему казалось в детстве, читая мысли. Мама, в отличие от него, была более нежной, постоянно обнимая Гето, поглаживая его по макушке. Она говорила о своей любви и чувствах спокойно и открыто, независимо от количества людей вокруг. Ему ее открытость и чувствительность была слегка непонятна и недоступна, но он принимал эти проявления с благодарностью и стремился показывать в ответ, как ценил ее и уважал.       В лет семнадцать, когда они с Сатору впервые приехали вдвоем к ним в гости на каникулы, она намекнула ему на их схожесть с отцом. Ты такой же молчаливый, Сугуру, весело заметила она тогда, протирая стаканы перед ужином, стремишься позаботиться, чтобы твои близкие чувствовали себя комфортно, прислушиваешься к ним, но иногда этого бывает недостаточно; не все будут говорить с тобой на том же языке, и не все будут понимать тебя. Тогда он лишь нахмурился в ответ, не совсем понимая смысл второй части ее замечания. Сравнения с отцом его не задевали: может, тот и не был идеальным, казался иногда недоступным и незаинтересованным, но Сугуру чувствовал его любовь с детства, видел заботу и принимал все, что ему давали.       Его мама всегда умела доносить то, что хотела, людям. Она умело подбирала слова, четко формулировала фразы, чтобы ее слышали. В семнадцать он даже не задумался над сказанным ею, пропуская мимо ушей загадочную фразу о языках и понимании. Теперь ему было уже двадцать один, они с Сатору пять лет состояли в отношениях, снимая вместе жилье, и только сейчас он снова вспомнил ее слова, отдаленно понимая их смысл.       Сугуру считал, что был в меру эгоистичен, в меру заботился о чувствах других. Но иногда в порыве защитить собственные, он переходил неосознанно границы, понимая только себя в ситуации. У него не было цели задеть Сатору и упрекнуть его в чем-то. Он точно не хотел доводить его до слез, не хотел сидеть один дома и беспокойно писать ему, пытаясь убедиться, что все в порядке. У него всего-то не получилось понять не только себя, и что его чувства никто не собирались подавлять или задевать.       Отношения раньше ему казались достаточно простым явлением. Сугуру не был заядлым романтиком и мечтателем, оценивания многие вещи больше с пессимистичным настроем. Ему не хотелось жить в заблуждениях, а после сталкиваться с травмирующей реальностью. Пример его родителей, достаточно разных в своих проявлениях людей, был для него не то, что бы эталоном, а скорее, показателем, что его тоже можно было принять. Изредка он признавался себе в том, что замечания о схожести с отцом успокаивали: это придавало уверенности, что его тоже можно любить, и для этого необязательно подстраиваться.       Быть с Сатору было просто изначально. Сугуру никогда не сомневался в его чувствах, зная историю жизни в клане. Он не думал о возможных изменах, не беспокоился о неискренности со стороны партнера. Сатору был рядом и напоминал постоянно, как дорожил им, даже когда сам Сугуру чувствовал перед ним вину и размышлял, не был ли эгоистичным в его отношении.       Ему настолько стало привычным это терпеливое принятие со стороны Сатору, настолько безопасным и комфортным это ощущалось, что когда у них начали происходить ссоры на тему его молчаливости и закрытости, Сугуру воспринял это как нападку и попытку отказаться от него. Его раздражали упреки, попытки обсудить это, напоминания. Активно обдумывая произошедшее сейчас, он приходил к осознанию того, что мог так же искаженно воспринимать слова Сатору, как и он – его поведение в стрессовых ситуациях. Никто не говорил ему меняться, не подавлял его. Годжо рассказывал ему всегда о собственных чувствах, вероятно, не имея такой цели как обесценить Сугуру и отказаться от того принятия, которое было в их отношениях. Зная, как сильно он боялся снова быть отвергнутым, насколько его не ценили в семье, Гето стало паршиво.       Дело было всего-то в восприятии, и они действительно нуждались в разговоре. Чувства и эмоции всегда казались Гето сложны тем, что строились на определенных установках и взглядах, которые могли быть искажены в силу каких-то обстоятельств и причин. Насколько легко было неправильно понять человека, додумав за него удобную тебе правду, и это беспокоило.       Сжав волосы у корней, Сугуру обреченно вздохнул. Ему не хотелось думать о том, что его опыт мог пополниться еще одной болезненной потерей.              Секо написала в полночь, сообщая, что Сатору был у нее. Она попросила не беспокоить его, отругивая параллельно Гето.       От: Секо Иери       Я, конечно, послушаю твою версию событий в другой день, но знай: ты болван. 00:01       Нашел, кого упрекать. Он же с техникума таскался за тобой, как собачка, и боялся, что ты его отвергнешь. 00:02       Только тот факт, что я очень уважаю твои чувства и дорожу тобой, спасает тебя от лекции. Слышишь? 00:04       Сугуру с перманентным успокоением выдохнул, поджимая губы, чтобы сдержать слезы. Обычно он не мог заявить об излишней сентиментальности или эмоциональности со своей стороны, проживая по большей части чувства от происходящего внутри себя. Его несколько часов не отпускала тревога и беспокойство за Сатору, который сорвался ночью и ушел бродить по улице, потому сейчас слезы казались ему естественной и достаточно долгожданной реакцией. Иногда Гето завидовал тому, каким эмоциональным был Годжо. Ему бы тоже иногда хотелось уметь спокойно выплакаться, даже если за этим последовало бы опустошение, чтобы не чувствовать, как приближался срыв со всем накопленным.       Сатору был в безопасности, даже если игнорировал его. А может, у него просто сел телефон, потому он и не смог ответить, а на улице было слишком холодно, чтобы морозить руки? Сугуру не нравилось целенаправленно додумывать за других, но еще больше он не выносил неопределенности и незнания. Ему хотелось придумать такую причину, чтобы точно успокоиться. Чувство вины, по ощущениям, разрывало изнутри грудь, сдавливало горло, вытесняло любые рациональные мысли. У него в планах не было доводить Сатору или как-то задеть его. Он защищал свои чувства и перешел в этом границы.       Сугуру положил руку в области сердце, массируя. Переживания всегда сказывались на его физическом здоровье, переключая на себя внимание. Было уже достаточно поздно – ему бы пойти спать, чтобы завтра поехать на миссию собранным. Сатору уже вряд ли вернется домой, потому и ждать его не стоило. Тем не менее он бы точно не уснул, как бы ни старался.       Как ему вообще стоило себя вести? Обычно их ссоры разрешались даже если пустыми словами, но все же достаточно быстро. Никто не уходил никуда, не молчал, не игнорировал звонки и сообщения. Сугуру чувствовал себя виновато. Ему внезапно захотелось наговорить Сатору все, что он думал, что чувствовал, чтобы объясниться. Может, об этом тогда ему говорила мама? Чтобы человек чувствовал себя любимым, ему это нужно донести так, как он привык проявляться.       Отношения все же требовали умения понимать своего партнера, его чувства, осознавать тонкости организации его личности, чтобы не искажать самому реальность.              

***

      Сквозь сон Сугуру почувствовал, как его обняли за талию, прижимаясь к спине. Волосы у Сатору были мягкими, рассыпаясь обычно между его пальцев, и шелковистость их прикосновений к коже он распознавал даже в таком состоянии. Мама в детстве любила подтрунивать над ним за тяжелый выход из сна, когда Сугуру по утрам не мог разлепить глаз, прячась под одеялом от света и ее прикосновений. Она в шутку называла его мишкой, трепая по макушке. Ему не нравилась эта сонная дезориентированность, когда он не мог понять, где был и что происходило.       Он промычал что-то, зарываясь лицом в подушку от ненавязчивых прикосновений. Сатору тихо засмеялся, выводя какие-то узоры у него не плечах, лопатках. Аккуратно и едва ощутимо. Сугуру наслаждался первыми минутами после пробуждения, еще не отойдя достаточно от сна. Обычно ему требовалось некоторое время, чтобы мозг начинал более активно работать, запускать уже привычные тревожные реакции – такие ненавистные и, по его мнению, бесполезные.       Может, дело было в том, что он лег достаточно поздно, будучи слишком взволнованным после вечерних событий, и проспал слишком мало, но даже когда Сугуру начинал вспоминать обстоятельства прошедшего дня и сопоставлять с происходящим в данный момент, ему было спокойно. Разговор можно было отложить на потом, да и так он должен пройти нормально, подумал он. Они смогут все спокойно обсудить и разобраться с произошедшим.       Сугуру отмахнулся от руки Сатору, поправляющей его челку, переворачиваясь на живот.       – Твоя мама была права, называя тебя мишкой, – посмеиваясь, произнес Сатору. – Так и грабителей можно пропустить ведь. Спишь тут крепко, пока кто-то заходит в квартиру.       – Ты не грабитель, – сонно пробурчал он в ответ, вызывая тихое посмеивание у себя за спиной. – Дай поспать, Сатору, иначе…       – А я к нему спешил, чтобы он не волновался, – слишком наигранно начал Годжо, шурша одеялом. – А ты отторгаешь меня так бессовестно. Я огорчен. Потому даю тебе десять минут и жду на кухне.       Дернув его за волосы, Сатору вскочил с кровати. Матрас прогнулся от его движений, нарушая утреннюю идиллию Сугуру. Недовольно вздохнув, он перевернулся на спину с нежеланием что-либо делать и странным напряжением в груди. Обычно так он себя чувствовал после слишком эмоциональных событий, когда психика ради защиты от того, с чем не могла справиться – вычитанная в одной статье информация об этом успокоила как минимум одну его тревожную мысль – приглушала любые эмоции и реакции.              По мере того, как Сугуру пробуждался, приходя окончательно в себя, ему становилось все беспокойнее. Грудь сдавливало от тревоги, руки слегка дрожали. Он планировал проснуться пораньше, обдумать, что будет говорить Сатору, прокрутить как можно больше мыслей и чувств, чтобы подготовить себя ко всем реакциям. После их небольшой ночной переписки он еще с час вертелся в постели, не находя себе места. Та перманентная легкость от их разговора, пусть и небольшого, граничила с беспокойством за будущее. Они ведь ничего и не решили, не обсудили нормально.       Что, если Сатору успел передумать и принял какое-то решение? Вряд ли бы он тогда так вел себя, возражал мысленно Сугуру, выдавливая зубную пасту на щетку. Изменится ли его отношение к нему после вчерашнего? Захочется ли ему доверять, открываться, разговаривать о своих чувствах с ним после того, как Гето обвинил его в эгоизме в их отношениях? За прошедшие часы он успел проанализировать ситуацию не единожды, пройдясь по ней разными взглядами. И в каждом его выводе было осознание того, что они оба были правы в своих версиях, оба ошибалась, искаженно воспринимая слова друг друга.       Чувство вины от этого не уходило. Осознания сами по себе мало что меняли, как бы он ни старался рационализировать происходящее. Чувства были более глубоким, сложным и многогранным процессом. Сугуру, сколько он себя помнил, всегда было сложно переживать вину и отходить от этой позиции. Хотелось исправить прошлое, не произносить ненужных слов, не реагировать таким образом.       Просидев в ванной около десяти минут, Гето направился в кухню. Чем дольше он оттягивал момент их разговора, тем сильнее становилось беспокойство. Сердце колотилось, желудок сжимался в нервных спазмах. Ему хотелось обсудить все и решить как можно скорее, ровно как и избегать этого дальше.       Сатору сидел за столом, задумчиво разглядывая что-то в кружке. Этот взгляд ему был знаком еще со времен их учебы в техникуме. Ровно таким же он был, когда они только познакомились, и Сатору привыкал к новой реальности, абсолютно не умея ладить с окружающими. Из окна своей комнаты Гето наблюдал, как он засиживался вечерами в саду, явно думая о чем-то. В те моменты в нем не было ни надменности, ни привычной шутливости. Ему казалось, что это и был настоящий Сатору: который умел чувствовать, который сомневался и так же поддавался внутренней уязвимости. В восприятии Сугуру этот взгляд принадлежал покинутому ребенку, до которого никому не было дела.       Сердце болезненно сжалось при виде такого несобранного, по ощущениям разбитого Годжо, и чувство вины в навязчивой манере напомнило о себе.       – О, ты пришел, – Сатору как-то слишком неуверенно улыбнулся, подрываясь с места. Сугуру никогда не мог объяснить, по каким признакам или изменениям в поведении определял, что происходило с Сатору. Он не мог указать на внешнее проявление этих перемен. Я просто чувствую, когда с тобой что-то случается, объяснял он ему как-то, мое восприятие отлично настроено на тебя. – Будешь завтракать?       – Нет, я не…       Сатору нахмурился, разглядывая его. Они были вместе пять лет, но Сугуру все еще было непривычно чувствовать на себе взгляд этих голубых глаз. Ему казалось, что все шесть, даже если он не мог их разглядеть, изучали его, проникая в самую душу. Уязвимо. Хотелось как-то укрыться от этого пронизывающего ощущения.       – Ты какой-то нервный. Все в порядке? – Сугуру отодвинул стул, присаживаясь. Ему была необходима опора и какая-то стимуляция, чтобы разбавить беспокойство. – Если ты из-за вчерашнего, то…       – Мне жаль, – он резко прервал Сатору. Внутри словно все разом упало вниз, как при спуске на американских горках. – Я не должен был говорить тебе такие вещи. И не считаю так, честно. Это просто…       – Все нормально, Сугуру, – Сатору вернулся на свое место напротив него. Он осторожно коснулся его руки, переплетая их ладони. – Ты имел право так реагировать, я понимаю.       – Как и ты имел право на свои чувства, слышишь, – вчера до него с опозданием пришло осознание, как именно он выставил Сатору, и какие чувства у него это могло вызвать, учитывая его опыт. – Ты не несешь ответственность за мои реакции, за мое восприятие. Я отреагировал так, потому что для меня это все было как упрек, нападка. Больше даже как угроза. Мне подумалось, что тебе надоело принимать меня, и я должен измениться, чтобы и дальше быть с тобой. Со мной сложно, наверное, в общем…       Сугуру не помнил точно, когда и откуда взяла начало эта реакция с соответствующей ей установкой. Его родители практически никогда не критиковали его за поведение и не такую открытость в проявлении эмоций и чувств, как у остальных детей. Пусть его мама, получив психологическое образование, и не работала по специальности, редко разговаривая вообще об этом, но всегда напоминала ему о важности чувств, о том, что каждый проживает и реагирует на события по-разному. Нет неправильной реакции, сынок, объясняла она, мы все реагируем в силу своего опыта, взглядов, потребностей, и это нормально. Отец был более сдержанным в проявлениях чувств, при этом никогда не указывая, что с ним было что-то не так. В конце концов они были в этом похожи.       Может, это началось с той самой первой дружбы? Девочка, с которой они дружили с детского сада, попав в один класс, в их последнюю ссору – он уже плохо помнил, что было причиной их разногласий и споров – бросалась язвительными фразами. Это могло начаться и раньше, когда он сравнивал себя с другими, не понимая, почему не мог быть таким же, как и остальные дети. Ощущение неполноценности, до этого старательно подавляемое, начало активно прорастать в нем после слов бывшей подруги, которой он доверял больше всего. Сугуру верил тогда, что его принимали и понимали со всеми проявлениями. Не мог же он быть настолько неправильным, что его нельзя было принять никому, кроме родителей?       – Да ты вообще странный, Сугуру, – кричала она тогда, – такой весь недоступный из себя, молчаливый. Рядом с тобой чувствуешь себя ненужным. Ты вообще привязан хоть к кому-то? Умеешь это проявлять? Или только закрываться в себе, строя самого сильного и гордого? Кто вообще захочет быть с тобой, если вечно нужно гадать о твоем настроении…       Сугуру честно старался. Ему было неясно, почему люди не осознавали, что проявление привязанности могло быть разным. Может, он недостаточно правильно это выражал? И она была права, когда упрекала его в этой неполноценности? Слова матери об отсутствии неправильных реакций и важности чувств потстепенно вытесняла та критика, засевшая в его сознании на годы.       – Сугуру, нет, – удивленно протянул Сатору, хмуря брови. – Ты не должен чувствовать себя некомфортно, лишь бы не задеть чувства других.              Гето насмешливо улыбнулся в ответ, вскидывая брови.              – Кто бы говорил мне об этом, – щеки Сатору порозовели. Он стыдливо почесал затылок. – После вчерашнего я честно хочу обсуждать такие моменты. Это, конечно, будет сложно, я понимаю, но…Мне не хочется оттолкнуть тебя и только этим перечеркнуть наши отношения. Потому что люблю и дорожу тобой. Сейчас все эти слова наполнены каким-то вдохновением, да, и дальше нам еще не единожды придется столкнуться с недопониманиями. Но давай хотя бы попытаемся понять себя и друг друга?       Сугуру вздохнул, отводя взгляд. Ему отчего-то было неловко. Уязвимо. Не то, что бы они раньше не обсуждали свои чувства. Это не было какой-то необычайно редкой практикой, нет. Однако ему было важно ощутить, что его не отвергли за проявление неудобных эмоций, за недостаточность в их проявлении, за излишнюю замкнутость и привычку «исчезать» в сложные для него периоды. Он точно не хотел бы это менять: его устраивал такой порядок вещей и собственные реакции. Это ему необходимо, так было комфортнее и безопаснее.       Уязвимым Сугуру делал страх перед тем, что его не примут таким, отвергнут, что он не подойдет никому.       Сатору протянул мизинец в примирительном жесте, как это делали дети, и тихо спросил:       – Мир?       Сугуру тепло улыбнулся, пытаясь сморгнуть слезы на глазах. Может, иногда ему стоило давать себе чуть больше шансов, быть менее самокритичным и верить не только в плохие исходы.       – Мир.