Кактус и Сорняк

Солнце адски палит с самого утра, несмотря на то, что уже конец августа. Ранний подъем — не такая уж большая необходимость, скорее просто привычка. Сегодня будет длинный день. Нужно быстро перехватить что-нибудь на завтрак, доплестись до колонки за водой, а после — доехать на велосипеде до другого конца деревни в единственный работающий продуктовый. Магазином его назвать можно с большой натяжкой: так, скорее что-то вроде ларька с самыми необходимыми товарами вроде хлеба, молока и круп. До ближайшего человеческого магазина — несколько десятков километров и один вонючий пазик, который ходит трижды в сутки. Это еще не говоря о том, что сначала нужно добраться до остановки: вверх по крутой неасфальтированной дороге, где хотя бы раз в неделю застревает какой-нибудь везунчик, слегка отклонившийся от уже проезженного другими машинами маршрута. Минхо, кажется, единственный школьник на свете, который всегда радуется окончанию лета, потому что это означает возвращение в их крошечную, убитую временем однокомнатную квартирку, но зато со всеми благами цивилизации. Бабушка каждый год божится, что хватит с нее этих мучений — надо продавать дом в деревне, пока он еще не окончательно развалился. Вот только ее душа болит от одной лишь мысли, что придется оставить место, где она когда-то жила вместе с родителями. Ей даже не нужно это озвучивать: Минхо и сам все понимает. Поэтому послушно ездит вместе с ней каждое лето в это захолустье, выполняет все ее поручения и только иногда тоскливо поглядывает на стену, где висит отрывной календарь с христианскими праздниками. До конца лета еще целых две недели. Минхо тянет вниз металлический рычаг колонки и шипит — кто только додумался покрасить его в черный цвет? Металл за какой-то час после рассвета успел нагреться так, что больно прикоснуться — обжигает. Вода льется лениво, неторопливо, чуть ли не по капельке. Минхо воровато оглядывается по сторонам. Колонка находится в конце улицы, на отшибе, но близко к дороге: въезжающим в деревню машинам открывается обзор на нее и стоящую рядом яблоню. Но машин поблизости нет, как и людей. Минхо стягивает с себя футболку, оборачивает в нее ладони и облегченно выдыхает — так гораздо лучше. Вода то аккуратно покрапывает, то плюется крупными потоками и брызгает в разные стороны. Когда фляга наполняется почти наполовину, Минхо с ужасом слышит шум приближающейся машины. И кого только принесло в такую рань? На минуту возникает мысль натянуть футболку обратно, унести хотя бы столько воды, сколько успел набрать, а уже дома захватить с собой тряпку, чтобы защитить руки, и вернуться обратно. Но это заняло бы так много времени, а солнце с каждой минутой печет все безжалостнее. К черту. Мало ли кто там едет. Минхо редко показывается на улице без верха даже в самый жаркий день: не хочет светить уродливым шрамом, который остался после того, как ему в пятом классе удалили аппендицит. Руки бы поотрывать тому горе-доктору, что его зашивал. Какое-то время Минхо даже не обращал на этот дурацкий шрам особого внимания, пока однажды в раздевалке после физкультуры одноклассник не сказал, что тот похож на гусеницу. Все начали пялиться и смеяться, а Минхо после того случая всегда уходит в туалет, чтобы переодеться. Может, хоть в этом его мама права: иногда он слишком близко принимает к сердцу всякие глупости. Серебристая ауди останавливается на пересечении двух улиц — водитель, видимо, не решил, куда ему следует поворачивать. Дверь открывается, а из машины бодро выскакивает фигура молодого человека. У Минхо не сразу получается его разглядеть, и в какой-то момент он даже успевает обрадоваться: парень идет в противоположную сторону, значит, Минхо останется незамеченным. Но радость длится недолго, потому что уже через мгновение фигура резко разворачивается и начинает стремительно приближаться к колонке. Единственным плюсом в этой ситуации становится возможность рассмотреть незнакомца поближе. Плюс, впрочем, тут же нивелируется: широкие солнцезащитные очки скрывают половину лица, на глаза натянута кепка, и остается смотреть лишь на выдающиеся пухлые щеки. Взгляд также цепляется за футболку с надписью «Tommy Hilfiger», эпл вотч на запястье, рваные на коленках джинсы нежно-голубого цвета и белоснежные конверсы стоимостью в половину бабушкиной пенсии. Не человек — а ходячая реклама брендов. Нашел куда вырядиться. Минхо мысленно смеется с самого себя — звучит, как ворчливый старик. Но если над ним периодически подшучивают за прохудившуюся одежду с рынка, он тоже имеет право фыркнуть в сторону прифрантившегося незнакомца. Он ведь никого не обижает. — О, не ожидал увидеть здесь ровесника, — произносит парень и широко улыбается. Прям аж еще чуть-чуть — и щеки треснут. Минхо пожимает плечами и молчит. Ну а что на такое можно ответить? Вот он я, привет, Москва. Или из какой ты там параллельной вселенной. Молчание, впрочем, не смущает незнакомца, потому что он кивает в сторону фляги и с тупой насмешкой спрашивает: — Ой, а это что за высокие технологии? — А на что похоже? — Минхо щерится, даже не пытаясь скрыть раздражение. Колонка кашляет и плюется водой. — На прошлый век. У бабушки уже лет пять как водопровод, вот я и удивился… — Очень рад за твою бабушку, — бурчит Минхо. Развелось буржуев. — Чего хотел? — Я спросить, тут ли Комсомольская улица или это следующая. А то потом разворачиваться неудобно будет, если не туда поеду. — Открою страшную тайну: штуки такие есть, таблички называются, на домах висят, там пишут названия улиц, и их даже можно прочитать. Если, конечно, умеешь. Незнакомец — вопреки ожиданиям — издает смешок. Затем снимает очки и скользит глазами по его лицу, и Минхо может поклясться, что на какой-то момент его взгляд опускается чуть ниже подбородка — к плечам, ключицам и животу. Хочется укрыться. — Ты ко всем такой дружелюбный или только мне так повезло? Минхо не смотрит на него, делая вид, что ужасно увлечен медленно заполняющейся флягой. Или — высокой технологией прошлого века, по словам некоторых умников. Незнакомец топчется на месте с минуту, словно надеясь, что сердце Минхо внезапно оттает. Но сердце не оттаивает (с чего бы вдруг?), так что неловкое молчание прерывается нарочито бодрым: — Ну ладушки, раз ты такой кактус, я и сам справлюсь. Бывай. Минхо на мгновение поднимает взгляд и видит, как ему машут рукой с той легкостью, с которой машут добрым приятелям. Ну и наглость! Лучше быть кактусом, чем противным сорняком, который появляется там, где ему не место. Что это за воспитание вообще — вот так бесцеремонно обращаться с человеком, которого видишь впервые в жизни? Обязательно сразу давить на больное и выпендриваться достатком? Водопровод у них, видишь ли. Ну и хорошо, может, хоть рот с мылом помоет, чтобы поменьше болтать всякие глупости. Минхо со звонким дребезжанием опускает крышку фляги, плотно затягивает ее зажимом и едва сдерживается, чтобы не пнуть флягу со злости. Он даже не понимает, на кого сердится больше: на неповоротливую дурацкую железяку, на бестактного городского модника, на классовое неравенство или на себя за то, что его так легко вывести из равновесия. Минхо не может выкинуть из головы этот глупый эпизод и прокручивает его, когда везет наполненную флягу домой, когда поливает цветы в палисаднике и даже когда пытается сосредоточиться на любимом Достоевском.

***

По дому разливается нежный запах теплого молока и вареного риса. Несколько дней назад бабушка ходила в гости с ведром яблок и пакетом огурцов, а вернулась с тремя пачками сливочного масла и большим пакетом риса (интересный обмен), так что рацион на ближайшую неделю был предопределен самой судьбой. Минхо, погруженный в повествование о князе Мышкине, не сразу слышит стук в дверь. Впрочем, неудивительно: он уже успел отвыкнуть от такого, потому что соседи обычно не стучатся, только если не приходят совсем уж спозаранку или на ночь глядя. Минхо это сначала раздражало — никакой приватности! Но в итоге пришлось смириться, что тут так принято. Ведь какие у старушек-соседок могут быть друг от друга секреты? Стук становится все явственнее: значит, точно не показалось. Бабушка, погруженная в возню на кухне, кричит: — Рыбонька, сходи посмотри, кто стучится, а то у меня каша убежит. Минхо накидывает видавшую виды футболку с выцветшим рисунком Микки Мауса и босиком шлепает по линолеуму, к которому противно прилипают ноги. Дома жарко, и непонятно, от чего больше: от полуденного солнца, которое умудряется проникнуть внутрь даже несмотря на закрытые ставни, или от огня на плите, где варится бабушкина каша. Сердце ошалело колотится, как обычно бывает перед неприятным событием. Минхо списывает это на то, что просто резко встал с дивана, — слишком большая нагрузка на хрупкий молодой организм. А потом открывает дверь и понимает: нет, все-таки не из-за дивана. — О, снова ты, Кактус! — Уже знакомое лицо озаряется счастливой улыбкой. Приплыли. Парень стоит все в том же аутфите, и Минхо чисто по-человечески жалко его несчастные белые конверсы. Улыбается он как-то совсем по-доброму, так что даже невольно хочется улыбнуться ему в ответ. Может, зря он на него так взъелся? Все временами могут ляпать глупости. Минхо, конечно, не наивный дурачок, но и не такой засранец, как может показаться на первый взгляд. Что, если… — Какая модная футболка, — добрая улыбка тут же превращается в противную ухмылку. Нет, видно, все же не зря. — Не у всех есть деньги на баленсиагу, извините великодушно, — Минхо кланяется, и даже пятилетний ребенок считал бы в этом жесте неприкрытую неприязнь, но Сорняк (как мысленно окрестил его Минхо), видимо, не только бестактный, но еще и очень тупой. Потому что он только смеется и отвечает: — Ничего, я прощаю. — Чего тебе надо? — Минхо уже начинает терять терпение. — Бабушка попросила передать, — он протягивает пластмассовое ведерко из-под майонеза, почти доверху наполненное малиной. Минхо родину за малину продаст, так он ее любит, но ужасно не хочется принимать что-то от этого недоумка. — Кто твоя бабушка? — Лариса Евгеньевна. Через два дома от вас, ты ее знаешь. Минхо ее действительно знает: она частенько заглядывает к ним на чай и постоянно приносит с собой гостинцы. Еще он наслышан о ее внуке — талантливом, умном, обаятельном Хан Джисоне, который недавно поступил на бюджет в Питер на какую-то творческую специальность. Она то и дело хвастается его успехами, рассказывает о его планах на будущее, пересказывает содержание их звонков — к чести Джисона, тот звонит довольно часто. Минхо это все не очень интересно — обычно, когда Лариса Евгеньевна заводила хвалебную шарманку, он пропускал большую часть мимо ушей, только время от времени кивая в нужных местах. Очень ему надо слушать о живом воплощении мема про сына маминой подруги — только здесь внук бабушкиной подруги. Что даже хуже. Из постоянного клекота Ларисы Евгеньевны в памяти осталось немногое: Джисон с родителями давно переехали в Москву, старушка раньше сама ездила к ним в гости — благо, расстояние небольшое, но в последние пару лет даже четырехчасовая поездка на ласточке стала даваться слишком трудно, поэтому дети (чаще всего — только внук) теперь навещают ее сами. Минхо вдруг вспомнил, что она этим летом как раз ожидала своего драгоценного внука: побыть с ним немного перед тем, как он рванет в Питер и с головой погрузится в студенческие будни. Неужто это он? И как только у такой милой женщины может быть такой придурочный внучок? Еще и на такой навороченной тачке. Минхо по убранству в доме Ларисы Евгеньевны догадывался, что их семья не нуждается в деньгах, но не представлял чтоб настолько. — Хан Джисон? — все же решает уточнить Минхо. Хотя Тупой Сорняк подходит ему гораздо больше. — Он самый! — Джисон откликается так радостно, словно его имя произнесли в числе победителей лотереи на несколько миллионов. Хотя у него, наверное, и так денег куры не клюют. — А ты, я так понимаю, Ли Минхо? — Откуда ты знаешь? — спрашивает Минхо и тут же мысленно бьет себя по голове за такой дурацкий вопрос. Ясен пень откуда. — У меня свои источники, — Джисон загадочно ухмыляется, чем раздражает еще больше. У него вообще бывают другие эмоции, кроме этих бесячих ухмылок? — Ты малину-то бери, хорошая. — Только из уважения к Ларисе Евгеньевне, — шипит Минхо и забирает из рук Джисона ведерко. — Передай ей спасибо. — А мне спасибо? — А тебе за что? — За курьерскую работу, между прочим. Чаевые просить не буду, но доброе слово, знаешь, и кошке приятно. — Обойдешься, — бросает Минхо и закрывает дверь перед чужим носом. — Тебе тоже всего хорошего, еще увидимся! — раздается бодрый голос Джисона. Хочется верить, что последняя фраза не имеет ничего общего с реальностью, но Минхо уже давно не верит в сказки. Скорее всего, столкнуться с Джисоном придется еще не раз. А уж зная свою бабулю, которая вечно причитает, что он весь в своих книжках и ни с кем не гуляет (что бабуля подразумевает под этим загадочным «гулять» — бог ее знает), скорее всего ей очень захочется подружить его с Джисоном. Ну а как же: почти ровесники, оба одной национальности, да еще и их бабушки — чуть ли не лучшие подружки. Буквально союз, предначертанный судьбой. Минхо вздыхает. Ныряет пальцами в горстку ягод, вылавливает сразу несколько и засовывает в рот. Сладкий сок приятно разливается на языке, и на какой-то краткий миг мир кажется не таким уж паршивым местом. Но долго наслаждаться своим маленьким преступлением не выходит: бабушка ковыляет из кухни в коридор, чтобы взять тарелки, и застает Минхо с поличным. — Ну что за хулиган! — ворчит она, отвешивая внуку щелбан и забирая ведерко. — Аппетит перебьет, а кашу потом кто есть будет? — Как можно несколькими крошечными ягодками перебить аппетит? — жалобно стонет Минхо. — Вот только попробуй кашу не доесть. — А что ты даже не спросишь от кого малина? — А то я ж не знаю. Я недавно Лариске яблок приносила, а она уже давно хотела еще малины нам дать. Думала вчера нарвать, да только спину прихватило. Я и сказала, пусть своего оболтуса дождется, — причитает бабушка, возвращаясь на кухню и убирая ягоды в холодильник. — Ты с ним уже познакомился? — Угу, — мрачно отзывается Минхо. Он старается как можно дольше задержаться в коридоре, копается в посудном шкафчике так, словно вдруг забыл, где что лежит, а потом громко гремит тарелками. Ворчит на Джисона, а сам дурак не меньший — зачем вообще о нем разговор завел? Почему вдруг думает о нем? Хотя, ясное дело почему — в деревне настолько ничего не происходит, что порой даже рождение теленка у соседской коровы — событие чуть ли не мирового масштаба. А тут аж целое новое лицо, пусть даже такое своеобразное. Человеку свойственно любопытство. А Минхо, что, и не человек уже что ли? — Джисон — хороший мальчик, — с намеком говорит бабушка, недвусмысленно поглядывая на Минхо. Тот делает вид, что ужасно занят раскладыванием каши по тарелкам. — Такой умница. Не пьет, не курит, по клубам не шляется. — Чтобы чего-то не делать, много ума не надо. — Кто из нас двоих ворчливая пенсионерка: ты или я? — возмущается бабушка. — Я психологически уже давно дед. — Ой, понахватался умных слов и городит околесицу. Лопай давай, дед ты мой. Бабушку Минхо всегда легко впечатлить. Для того, чтобы получить статус умницы в ее глазах достаточно не иметь вредных привычек и «не шляться где попало». Отдельный пункт для девочек: «не размалевываться, как клоун в цирке». А уж если в школе без троек учишься — это прям сразу попадание в высший ранг. Так что Минхо всегда было относительно легко не разочаровывать любимую бабулю. Ни алкоголь, ни сигареты он никогда не пробовал — дорого это, да и уныло одному напиваться. А на вписки его никто и не зовет, но расстраиваться по этому поводу хочется в последнюю очередь. В чем веселье проводить время с людьми, которые бесят? Учится Минхо нормально: мог бы и лучше, если бы чаще вызывался отвечать на уроке и выходил к доске. Но его и так все устраивает: аттестат все равно на поступление особо не влияет. Ему бы только хорошо сдать ЕГЭ. Денег на курсы и репетиторов нет, поэтому приходится заниматься самому — частенько жертвуя какой-нибудь ненужной физикой или химией. После обеда Минхо сгребает тарелки, кастрюлю, в которой варилась каша, и тащится к бочке. Хорошо, когда воды почти до краев и не нужно постоянно сгибаться в три погибели, чтоб зачерпнуть ковшом чуть ли не с самого дна. Минхо до такого старается не доводить, но бывают дни, когда тащиться до колонки особенно лениво, и он надеется, что воды и так хватит, а потом клянет себя на чем свет стоит. На самом деле, Лариса Евгеньевна — одна из немногих счастливиц с водопроводом — много раз предлагала ходить за водой не на эту несчастную колонку, а к ней. Многие соседи так и делают, правда, доплачивают немного, но чисто символически и из уважения. Но бабуля Минхо упрямая: подачек не принимает (только равноценный — по крайней мере, в ее глазах, — обмен), а платить за что-то, что можно достать бесплатно — вне всяких обсуждений. Страдает из-за этого в итоге Минхо и его несчастная спина. Всего на три месяца, конечно, но незабываемых ощущений хватает на целый год. Зато после этого водопровод в квартире воспринимается как восьмое чудо света, а не нечто само собой разумеющееся. Воистину: забери у человека что-то, а потом верни — и сделаешь его невероятно счастливым. Минхо замачивает посуду в уличной раковине и задумчиво всматривается вдаль. У них, по сравнению с соседями, довольно маленький участок: несколько грядок, теплица для огурцов и помидоров и — бабулина гордость — пышная высокая яблоня. Их участок от соседского отделяет лишь низенькое ограждение из ржавой проволоки. Так что видно не только соседский участок, но и участок Ларисы Евгеньевны. Минхо часто замечает, как она копается в огороде по утрам и приветственно машет ей рукой. От мысли, что Джисон тоже сможет видеть, чем занимается Минхо, становится не по себе. Ну вот надо было ему объявиться почти в конце лета и испортить оставшиеся недели отдыха? Минхо нравилось, что в деревне больше не было его ровесников. Странным образом он чувствует себя комфортнее в окружении стариков. И ему даже не в тягость помочь им лишний раз: кому в магазин сбегать, кому за водой. Дети к ним, конечно, тоже заезжают, но не настолько часто, как тем хотелось бы. Минхо трет тарелку губкой с таким остервенением, что та начинает жалобно поскуливать. И едва Минхо успевает подумать о том, какой дурацкий выдался день, как бабушка вываливает на него новость, что вечером они идут к Ларисе Евгеньевне в гости пить чай. — А без меня можно? Мне что-то голову утром напекло, болит страшно, — Минхо несчастно кривит брови и прижимает ладонь ко лбу. — А ты выпей аспиринчик, к вечеру будешь как огурчик. Тебе достать? — лукаво спрашивает бабуля. — Нет, спасибо. Кажется, уже прошло, — бурчит Минхо. Ну что за хитрая женщина! А ведь на вид — божий одуванчик. Минхо заходил к Ларисе Евгеньевне несколько раз, но в основном по мелким поручениям бабушки. Милая старушка постоянно норовила накормить Минхо, приговаривая, что он «кожа да кости, на чем только душа держится, вот то ли дело мой Соня — так и хочется за щечки ущипнуть». С последним, конечно, не поспоришь: щеки у Джисона и впрямь выдающиеся. Удивительно, как они не тянут его к земле. — Надень что-нибудь поприличнее, не позорь мою седую голову, — причитает бабуля из соседней комнаты. — Вот еще, — бурчит Минхо, но так тихо, чтобы не услышали. — Будешь мне тут еще дерзить, хулиган! — возмущенно отзывается пожилая и, по ее собственным уверениям, глухая как тетеря родственница. Бабуля всегда обладала этим удивительным талантом: не слышать чуть ли девяносто процентов того, что ей говорят, но слышать ровно то, что ей бы слышать нежелательно. Точно магия какая-то. Из приличного у Минхо только спортивные штаны трехлетней давности — хорошо, что брали на вырост, и единственная не рваная футболка без глупого рисунка. Однотонная черная — нестареющая классика! Штаны, конечно, слегка поистрепались, но и так сойдет. Есть еще джинсы, но те надеваются только по особым случаям, а сегодня явно не такой. Будет он еще прихорашиваться ради какого-то противного Сорняка. Он вообще не собирается долго задерживаться. Посидит ради приличия, поест что-нибудь вкусное — Лариса Евгеньевна прекрасно готовит — и удалится под каким-нибудь важным предлогом. Скажет, живот разболелся, или голова, или что там еще может болеть. Бабуля немного повозмущается, может даже бросит в его сторону особенно строгий взгляд, но не станет же отчитывать его прямо при соседке. Пожурит потом дома, когда вернется, но от бабушкиного ворчания еще ни один Ли Минхо не умирал. Она всегда сначала поворчит, а потом придет через полчаса в комнату и молча протянет нарезанное и очищенное от кожуры яблоко. Можно сказать, помирились. Да, так Минхо и сделает. От этих мыслей на сердце немного полегчало. Вкусно поесть он всегда рад, пусть даже в не самой приятной компании.

***

По дороге лениво шествует петух, то и дело оглядываясь по сторонам, словно оценивая свои владения. Дневная жара наконец отступила, давая место вечерней прохладе. Так тихо, что слышно лишь, как шепчутся меж собой листья деревьев, когда их щекочет озорной ветерок. Минхо больше по душе суета большого города, потому что здесь слишком легко затеряться в своих мыслях и дорыть до того, что следовало бы навсегда закопать глубоко внутри и не выковыривать, не доставать наружу. Здесь нечем заткнуть постоянный мусор в голове, не спрячешь его под шумом гудящих двигателей, под гулом людских голосов, под цокотом подошвы по асфальту. Стоя у двери в дом Ларисы Евгеньевны, Минхо чувствует, как от волнения скручивает живот: словно его вот-вот вызовут к доске, а он ничего не выучил. Бабушка стучит: визит все-таки полуофициальный, так что надо соблюсти некоторые формальности. — Здравствуйте! Мы с бабушкой очень вас ждем, — Джисон улыбается так тепло и приветливо, что Минхо сам чуть не попадает под его чары. Может быть, он бы тоже улыбнулся в ответ, если бы увидел его прямо сейчас впервые в жизни. Но первое (и второе) впечатления оставили неприятнейшее послевкусие, которое будет сложно перебить. Джисон отходит чуть в сторону, галантно придерживает дверь одной рукой и протягивает вторую бабушке Минхо, чтобы помочь войти. Та, как смущенная школьница, расплывается в улыбке, демонстрируя пожелтевшие вставные челюсти, но руку протягивает, хотя у нее, вообще-то, имеется свой собственный внук, вполне способный помочь ей преодолеть этот несчастный порожек. Ну что за подхалим, смотреть противно. Пока Джисон ведет их в гостиную, Минхо то и дело ловит на себе его взгляд. — Меня зовут Джисон, но вы, наверное, и так от бабушки знаете. — Ой, не говори, внучок, у твоей бабули иногда рот не закрывается, — смеется бабушка Минхо. Минхо старается не обращать внимания на то, как резануло по сердцу между делом сказанное «внучок». Но это ерунда — бабушка обращается так ко всем детям. Вот если она кого-то, кроме Минхо, назовет «рыбонькой», вот тогда можно бить тревогу. — А меня Настасьей Палной величают. Но я не очень люблю так по-серьезному, поэтому можешь просто баба Настя говорить. — Хорошо, баба Настя. Я пойду на кухне помогу и бабушку позову, а вы отдыхайте. Джисон уходит на кухню, а бабушка Минхо чуть ли не заходится писком от восторга. Минхо и не помнит, когда у нее в последний раз так сильно горели глаза. — Ну до чего обходительный молодой человек, какой умница, — мечтательно вздыхает она. — Не то что нынче молодежь… — Он просто довел тебя до дивана, а ты его так расхваливаешь, как будто он вытащил котенка из горящего дома, — отзывается Минхо. Как же раздражает, что Джисон так отлично умеет мимикрировать под приятного человека, хотя буквально несколькими часами ранее разговаривал с таким хамским пренебрежением. Но даже и без этого он не внушает ни симпатии, ни доверия. Избалованный отпрыск богатеньких родителей, который уже в восемнадцать разъезжает на ауди — ну что от него можно ждать? — Минхо, радость моя, ты отчего насупленный такой? — слышится бодрый голос Ларисы Евгеньевны. Минхо выдавливает из себя самую лучезарную улыбку, на которую только способен. Двое могут играть в эту игру. — Все хорошо, Лариса Евгеньевна. Просто голову за день напекло, побаливает теперь. Бабушка бросает в сторону Минхо многозначительный взгляд. Минхо смотрит куда угодно, только не на нее. Лицо Ларисы Евгеньевны слегка затуманилось тревогой, так что Минхо тут же спешит добавить: — Не переживайте, ваша стряпня всегда действует на меня целительно. Это работает. Лариса Евгеньевна смеется, бабушка тоже. На кухне громко гремят тарелками. Раскладной деревянный стол, который стоит посреди комнаты, постепенно наполняется едой. На вид практически как новый год: тут и тарелка с колбасными и сырными нарезками, и котлетки, и кусочки шарлотки, и вазочка с фруктами, и сок, разлитый по красивым стеклянным стаканам, и даже тортик со взбитыми сливками. У Минхо, чей рацион уже почти неделю состоит из исключительно рисовой каши, едва не бежит слюна изо рта. — Пусть молодежь рядом сидит, чего им нашу старческую болтовню слушать, — предлагает бабушка Минхо. Лариса Евгеньевна подхватывает идею с большим энтузиазмом. К чести Джисона тот садится на почтительном, насколько это возможно, расстоянии, но Минхо все равно остро чувствует его близкое присутствие и прикладывает неимоверные усилия, чтобы не стрельнуть в него грозным взглядом. — Соня, — Джисон прикусывает щеку, словно стесняясь того, что к нему так обращаются при гостях, — похвастайся хоть, куда поступил, а то я все пыталась объяснить, но я у тебя уже старая и глупая, — причитает Лариса Евгеньевна. — Я в ГИКиТ поступил, это институт кино и телевидения в Питере. А специальность — звукорежиссура. Хочу в кино работать, если повезет, — делится Джисон так, словно это что-то будничное и не имеет большого значения. Минхо царапает раздражение то ли от его напускной скромности, то ли от зависти: он сам понятия не имеет, кем хочет стать, когда вырастет. — А как туда поступить? По этим вашим ЕГЭ? — интересуется бабушка Минхо. — Нет, на ЕГЭ там почти не смотрят. Там нужно пройти несколько испытаний: собеседование, тестирование, творческое задание. На собеседовании могут спросить о чем угодно, им важно увидеть, что у тебя широкий кругозор, что ты во многом разбираешься. На тестировании проверяют музыкальную эрудицию, а на творческом задании нужно посмотреть фильм и проанализировать его, больше, конечно, с музыкальной и звуковой составляющей. — Он у нас всегда очень музыкальный был, — комментирует Лариса Евгеньевна. — Как отдали его в шесть лет в музыкалку, так все, за уши от пианино не оттащишь. — Так замечательно, что Джисон нашел себе дело по душе! Надеюсь, учеба тебе тоже понравится, — восхищенно добавляет бабушка Минхо. Джисон, очевидно, смущенный таким вниманием, только кивает и принимается за еду. Минхо завидует. Вот прям уродливо и по-черному. Пока большинство детей жалуются, как у них не остается свободного времени из-за того, что родители понапихали их в разные кружки и секции, Минхо с самого детства мается от скуки, от нескончаемых семейных драм, от постоянных переездов и неуверенности в завтрашнем дне. Ему совсем скоро стукнет восемнадцать, а он понятия не имеет, в чем хорош. Все только твердят, что никогда не поздно начать. Но у кого будет больше шансов преуспеть в своем деле: у того, кого с детства науськивали на ремесло, или у того, кто очнулся на пороге совершеннолетия? Многие возразят: шансов больше у того, кто горит ярче и желает всем сердцем. Минхо устало посмотрит на них в ответ и вежливо промолчит. Черт бы их всех побрал, размышлять всегда легко. Джисон, конечно, раздражает, но конкретно в этом случае ему даже нечего предъявить. Да, со стартовыми позициями ему повезло больше других, но без таланта и усердной работы его бы явно не взяли на бюджет. Значит, старался. Значит, любит. Ну и пусть себе любит, это не делает его менее зажравшимся грубияном. Минхо кладет на тарелку котлету, затем зачерпывает две ложки пюре и одновременно с этим свободной рукой откусывает большой кусок от ломтика хлеба: такой свежий, что чуть ли не тает во рту. Как же он соскучился по нормальной еде! — Минхо, ну что ты как варвар, как будто тебя дома не кормят, — бранится бабушка, наблюдая, как внук запихивает полный рот еды. Со стороны Джисона доносится смешок, который, впрочем, тут же стихает, стоит Минхо злобно на него зыркнуть. Еда царапает горло. Минхо начинает жевать медленнее. Аппетит будто разом отбили. Он любит свою бабушку, правда, но иногда она одной фразой может так изящно унизить или пристыдить, что диву даешься. И ладно бы один на один — Минхо привык. Но вот так. Не понимает она, что ли, или притворяется? — Ну и кикимора же ты, Настасья, — усмехается Лариса Евгеньевна, а потом продолжает, обращаясь уже к Минхо: — Не слушай ее, солнце, ей-то уже к земле привыкать пора, а ты организм растущий, тебе надо хорошо кушать. — Никуда я привыкать не собираюсь, не дождетесь, — парирует бабушка. — А кто ж тебя спрашивать будет, золотце? Придет — и хрясь косой. — Тьфу ты, дура старая. Обе старушки заливаются хохотом. Минхо, постоянно наблюдающий их перепалки, никак на это не реагирует, а вот Джисон от такого обмена любезностями зависает с вилкой в воздухе и только после того, как понимает, что они не ругаются, а просто так своеобразно друг над другом подшучивают, продолжает есть. Минхо тоже возвращается к еде, благодарный Ларисе Евгеньевне за своеобразную защиту, но все равно невольно подсчитывает, сколько съел, приличное ли это количество и не жует ли он слишком быстро. В итоге едва доедает котлету, оставляет немного пюре и начинает вставать из-за стола, хотя живот, наполненный только наполовину, возмущенно урчит. — Куда намылился? — с подозрением интересуется бабушка. — Я поел, спасибо большое, — Минхо слегка кивает в сторону хозяйки дома. — Как же? А чай? А ради кого я Соню за тортиком посылала? Это что такое? — суетится Лариса Евгеньевна. — Нет-нет, спасибо, я наелся, честное слово! — Минхо машет ладонями. — Я домой пойду, полежу немного, а то голова так и не прошла, — Минхо замечает строгий бабушкин взгляд, но предпочитает его проигнорировать. — Спасибо еще раз. — Ну что ты, золотце, не за что. Приходи в любое время. Соня будет очень рад компании, да? — женщина смотрит на внука, и тот активно кивает. Минхо отчего-то становится тошно. — До свидания. Минхо уже почти доходит до своей двери, когда слышит, как кто-то подбегает сзади. На улице уже совсем потемнело. Первая реакция — развернуться и вмазать кулаком, кто бы там ни был. Но это городские рефлексы, потому что там каждый незнакомец в ночи — потенциальная угроза. Тут все всех знают. Правда, бегать особо некому — старики да курицы, но из них бегуны так себе. Остается только… — Догнал, — запыхавшимся голосом произносит Джисон. — Чего тебе надо? — Ты меня так каждый раз встречать собираешься или, может, придумаешь уже что-нибудь пооригинальнее? — Джисон улыбается так хитро, словно замышляет что-то: и бровь, и уголок губ одновременно взмывают вверх, и Минхо невольно следует за ними взглядом. — Я вообще хотел бы тебя никогда не встречать, ты сам прилип, как банный лист к одному месту. — Тебе не одиноко тут одному? Разве не хотелось бы завести нового друга? Да еще и обаятельного и привлекательного? — Вот когда найдешь такого, тогда и свистни, — огрызается Минхо. Джисон заливисто смеется, и очень не хочется это признавать, но смех у него приятный и заразительный. Если бы он так сильно не раздражал, можно было бы даже вместе с ним посмеяться. — Ты смешной. — И ты гнался за мной, чтобы сказать мне это? — На самом деле нет. Я вот, — Джисон протягивает Минхо что-то, и Минхо только сейчас замечает, что у того все это время в руках был пакет. — Там кусочек тортика. Бабушка попросила передать. — Я же сказал, что не хочу. — Мне кажется, ты из-за бабы Насти расстроился. «Ага, а еще из-за того, что тебе это все показалось уморительным», — хочет сказать Минхо. Но вместо этого говорит: — Когда кажется, креститься надо. — Слушай, Кактус, хватит иголками кидаться. Знаешь, как мудрые люди говорят: дают — бери, бьют — беги. Так что бери, — Джисон еще раз протягивает пакет. Минхо так зол, что еще мгновение — и из ушей пойдет дым. Ну кем этот Сорняк себя возомнил? Подачку решил принести? В благородство поиграть? Пожалел голодающего нищеброда? Даже если это и правда идея Ларисы Евгеньевны, спокойно можно было бы передать через бабу Настю. Нет, он сам вызвался. И о чем он только думает? Надеется, что Минхо сейчас от такой доброты растает и на чай пригласит? Черта с два. Ему вообще взбитые сливки никогда не нравились — слишком сладко. — Катись отсюда вместе со своим тортом, — сквозь зубы цедит Минхо, разворачивается и заходит во двор, так и оставляя позади Джисона с вытянутой вперед рукой, в которой слегка колышется от ветра пластиковый пакет.