Кактус и Сорняк

Минхо просыпается ни свет ни заря в надежде, что позавтракает без бабушки. Внутри все еще клокочет обида на ее вчерашнее замечание, но ясное дело: он не сможет высказать ей это в лицо. Бабушка не поймет: в ее картине мира она не сказала ничего плохого или даже слегка грубого. Менять человека, который прожил больше семидесяти лет и родился в совершенно другом времени, смысла нет. Проговаривание чувств через «я-сообщение» и прочие психологические трюки — это, конечно, замечательно в теории, но полнейшая катастрофа на практике. Минхо пару раз пытался, но все, что получал в ответ, — это хватания за сердце с причитаниями «значит, по-твоему, я плохая бабушка?». Бабушка всегда была своеобразной женщиной. Минхо ее любит. Очень любит, правда. Он ради нее и в огонь, и в воду, и в аптеку на другой конец города за корнем какого-нибудь жабопапоротника, потому что Елена Малышева (а такому авторитетному источнику просто невозможно не доверять) сказала, что оно помогает от высокого давления. Что угодно — лишь бы бабушка была счастлива. Роднее нее у Минхо никого в жизни нет, и он бесконечно благодарен за все, что она для него делает. Когда матушка слиняла к очередному кавалеру и, наконец, решив не таскать за собой больше Минхо, отдала его, как ненужного щенка, на передержку, бабушка даже бровью не повела и приняла без лишних вопросов. Бабушка хлопочет по хозяйству, как может, только бы не нагружать внука лишними заботами и дать ему спокойно учиться; обеспечивает всем необходимым, насколько позволяют весьма скромные средства (а порой — даже если и не позволяют); и главное — никогда ни в чем не упрекает. Даже у матушки проскакивало порой с легкой грустью, что она поторопилась с беременностью. Для бабули же Минхо — безоговорочно — свет в окошке на старости лет и лучик солнца в мраке серых будней. Она любит Минхо, в этом нет никаких сомнений, вот только для нее любовь может выражаться не одной лишь бесконечной заботой, но и фразами из разряда: «Вечно ходишь как оборванец». «Тебе бы майки без рукавов не надо носить. Кости торчат некрасиво». «Сутками за своим компьютером торчишь. Бледный, как поганка. На тебя такого ни одна нормальная девчонка не позарится». Бабушку можно понять. Наверняка ей в детстве говорили что-нибудь похлеще. От этого осознания почему-то не становится легче, а замечания от самого близкого человека все равно каждый раз воспринимаются болезненно. Минхо пытается абстрагироваться, списать все на бабушкин ворчливый нрав и пожилой возраст, но все равно после каждого такого упрека подходит к зеркалу и рассматривает себя. Может, правда бледноват? И кости действительно как-то некрасиво торчат. Зато юношеская припухлость с лица не спешит уйти — какое-то уродливое получается сочетание. Минхо никогда не пользовался популярностью у противоположного пола. Не то чтобы его это смертельно огорчало: в конце концов, он и сам-то тем полом особенно не интересовался. Можно даже сказать, вообще никак — еще в детстве понял, что больше по полам близлежащим. Но это все-таки какой-никакой, а показатель привлекательности, и в случае Минхо этот показатель стремится к минус бесконечности. А уж про парней и говорить нечего: Минхо геев видел только в зеркале, в сериалах от нетфликса и в фанфиках, которые пишут одинокие школьницы, имеющие весьма смутное представление о гомосексуальных отношениях — в общем, буквально как Минхо, только в женском обличии. Спасибо и на этом. На безгействе и такая репрезентация сойдет. Да, это должно очень повезти, чтобы словить такое комбо — родиться в России представителем сразу двух меньшинств, да еще и в нищете. Так интересно и увлекательно, что порой хоть в петлю лезь. Фигурально выражаясь. Ни в какую петлю Минхо, разумеется, лезть не собирается: как минимум, чтобы не расстраивать бедную бабушку. С которой все-таки не получается разминуться хотя бы с утра. Как назло, она просыпается в одно время с Минхо, приветствует его на кухне — как ни в чем не бывало, наливает воды в чайник, зажигает газ, а затем ставит на стол этот проклятый кусок не менее проклятого торта. У холодильника на крючке висит тот самый пакет, в котором Джисон его вчера и притащил. На пороге оставил, что ли? Бабушка не упоминает вчерашний вечер, словно в глубине души чувствует, что что-то пошло немного не так, но не хочет об этом задумываться, и Минхо совсем этому не удивлен. Он кивает, изображает заинтересованность, пока та пересказывает ему последние деревенские сплетни про людей, которых он в жизни не видел и знать не знает, и все-таки съедает кусок злосчастного торта. От приторного вкуса взбитых сливок сводит зубы, и даже две чашки чая не помогают смыть до конца эту въедливую сладость. Минхо моет посуду, заглядывает в бочку — до завтра воды должно хватить, спрашивает у бабушки, нужна ли помощь, и, удостоверившись, что до обеда может быть свободен, решает пойти на речку. Он никогда не умел плавать, да и в целом немного побаивается воды, но любит сидеть у реки, слушать ее звонкие переливы, стрекот кузнечиков на берегу и шелест мокрой травы, колышущейся от ветра. Когда-то, по словам бабушки, это было любимым местом деревенской ребятни. Раньше тут даже лежал мосток, с которого было удобно нырять в воду, а потом вылезать, накупавшись вдоволь, ложиться на нагретые деревянные дощечки и обсыхать, подставляя лицо лучам летнего солнца. Мосток уже много лет назад то ли разломали, то ли растащили на дрова, но трава на том месте, где располагалось его начало, все еще немного примята и растет не так густо, как вокруг. Словно слабый отголосок прошлого. Облюбованное место у старого ясеня, кажется, уже тоже подстроилось под Минхо. Нависшие сверху ветви заботливо укрывают от утренних палящих лучей. Сегодня снова жарко, но ветер разгоняет духоту и приносит истинное ощущение прохлады, а не как днем ранее, когда жалкие дуновения ветерка больше походили на работу маленького вентилятора в крошечном замкнутом пространстве. В руках — потрепанная временем и чердачной сыростью книга, на коричневой обложке светлыми буквами выведено — «И.С. Тургенев — Записки охотника»: его неторопливые вдумчивые описания природы обретают новые краски, когда читаешь их на фоне этой самой природы. В общем, идеальный вариант, чтобы разгрузиться — особенно после свежедочитанного Достоевского. У бабушки в деревне почти что своя собственная библиотека. Вид у книг, по большей части, душераздирающий, но Минхо так даже больше нравится: у каждой — своя история. Минхо открывает содержание и наугад выбирает рассказ по названию: сегодня — «Свидание». Но едва он успевает прочесть первый абзац, как сзади слышится нехарактерно громкое для этих мест шуршание. Странно, крупные животные здесь не водятся. Минхо поворачивается в сторону источника звука и обнаруживает, что крупным животным оказывается Джисон. Ну а кто еще? Если и должен был появиться кто-то, нарушающий его идиллию, занимающий его любимое место и отнимающий все шансы на спокойное утро, то только он. — О, Кактус! — Джисон, одетый в белую майку без рукавов и шорты с каким-то логотипом (видимо, он умрет, если не наденет хотя бы одну брендовую вещь), приветливо машет рукой. Еще и опять в конверсах, правда, уже не таких белоснежных. Ну просто олицетворение фразы «слабоумие и отвага». На плече у него висит полотенце — пришел купаться. Будет шум наводить. Все не слава богу. — Не помешаю? Так и тянет сказать, что уже мешает своим существованием, но Минхо решает не обострять ситуацию, не ввязываться в разговор и сохранять нейтралитет с небольшим уклоном в не-трогай-меня-тет. Поэтому машет рукой, мол, делай, что хочешь, и утыкается взглядом обратно в книгу. Джисон в кои-то веки понимает намек и отваливает, но настрой все равно сбит и читать уже не хочется, когда перед глазами мельтешат. Минхо усердно вчитывается в текст, но взгляд невольно отрывается от книги и следует за фигурой, которая приближается к самому краю реки. Минхо в легком ужасе наблюдает за тем, как Джисон снимает кеды, стягивает шорты и футболку, оставаясь в одних обтягивающих плавках. Господи, такая узкая талия — это вообще законно? Минхо впервые наблюдает полураздетого молодого парня так близко: на пляж он не ходит, потому что ненавидит скопления людей, а переодевающихся на физкультуру одноклассников перестал видеть с тех самых пор, как сам стал переодеваться в туалете в далеком пятом классе. Так что зрелище, стоит сказать, слегка волнительное, но Минхо скорее удавится, чем признается в этом даже самому себе. Тем временем Джисон аккуратно окунает ступню в воду, а затем буквально в одно мгновение сам ныряет с головой. На несколько бесконечно долгих секунд он пропадает под водой, и внутри отчего-то с каждым мгновением разрастается беспокойство. Когда Джисон, наконец, всплывает, беспокойство сменяется облегчением, а затем — негодованием: какого черта Минхо вообще за него переживает? Джисон плывет мягко и медленно, не задумываясь, не анализируя, как это делал бы на его месте Минхо. Мокрые волосы тут же облепляют щеки, и Джисон одним движением ладони зачесывает их назад — так, словно находится в рекламе шампуня. Минхо ни за что в жизни не поверит, что тот не пытается перед ним выпендриться, и это раздражает. Но еще больше раздражает, что это работает. Минхо сваливает все на бушующие гормоны, которые будоражит даже кривой фанфик с десятью ошибками на абзац. Они сталкиваются взглядами, когда Джисон подплывает ближе к берегу, несмотря на то, что Минхо всеми силами старался этого не допустить. И хотя он практически сразу опускает глаза в книгу, делая вид, что просто задумался, хитрую ухмылку на чужих губах невозможно не заметить. Пусть Джисон только попробует это как-нибудь прокомментировать — зубов не досчитается. Хотя… он наверняка ни о чем таком не думает. А если бы узнал, о чем думает Минхо, вероятно, и сам дал бы ему по зубам. Он ведь вполне может оказаться гомофобом. Это только дополнило бы и без того неприятную картину. Черт, да почему он вообще об этом размышляет? Минхо мысленно клянется себе ни за что на свете не отвлекаться на него и даже успешно с этим справляется, успевая погрузиться в текст, пока Джисон, судя по звукам, выходит из воды и вытирается полотенцем. Но покой длится недолго — мягкий шелест шагов по густой траве слышится все ближе, и в какой-то момент Джисон оказывается так близко, что Минхо ощущает сладковатый запах его дезодоранта, который не выветрился даже после купания в реке. Джисон бесцеремонно усаживается рядом, склоняется к книге и быстро обводит глазами строки текста. — Что читаешь? — Книгу, — бурчит Минхо, переворачивая страницу и не удостаивая своего нежеланного собеседника даже коротким взглядом. Джисона отсутствие энтузиазма, очевидно, совершенно не смущает, так что он принимается болтать за двоих. — Наверное, классика какая-то, да? Я не очень люблю классику, по программе постоянно одна тоска, тлен и безысходность. Да и вообще книжки не очень люблю, всегда начинаю засыпать, если пытаюсь что-то читать. Минхо почти хочет съязвить что-нибудь вроде «а зря, может, и стоило бы что-нибудь почитать, хоть мозгов бы прибавилось», но стоически держится. — Мне всегда больше кино нравилось, — продолжает Джисон. — Кино — это для людей без воображения, — комментирует Минхо. — Да? Почему ты так думаешь? — оживляется Джисон, видимо, очень довольный тем, что удалось спровоцировать своего несговорчивого собеседника хоть на какую-то реакцию. Минхо мысленно проклинает себя: ну вот зачем он в это ввязался? Почему вечно не может удержать язык за зубами? Но сказал «а» — говори и «б». — Потому что там все уже заранее решили за тебя. Как будут выглядеть герои и обстановка, с какой интонацией они будут говорить, а для особо тугих — какая музыка будет играть на фоне, чтобы ты понимал, грустный момент или веселый. Заливистый смех в ответ вызывает недоумение, а потом Минхо вспоминает, на кого собирается учиться Джисон, и чувствует что-то отдаленно похожее на стыд. Впрочем, это быстро проходит: Джисона вчера ничего не смутило, когда он захихикал над замечанием бабушки Минхо. Вот и нечего. — Мне нравится, что ты музыку выделил в категорию для тугих, — без тени обиды отвечает Джисон. — А автор разве не делает то же самое? — Он осторожно забирает книгу из рук Минхо, пробегает взглядом по странице и тычет пальцем в отрывок, который тут же зачитывает вслух: — «Веки ее покраснели, горько шевельнулись губы, и новая слеза прокатилась из-под густых ресниц». Даже тугой читатель понимает, что момент грустный. Слезы и все такое. — Это не всегда выражается так эксплицитно, — раздраженно отзывается Минхо, забирая книгу обратно. На долю мгновения их пальцы соприкасаются, и он отстраняется так быстро, словно задел горячую кастрюлю на плите. — Так и музыка в кино тоже не всегда очевидно выражает настроение. Вот, смотри, — Джисон вытаскивает из кармана шорт новенький айфон (Минхо кривится: ну конечно) и быстро бегает пальцами по экрану телефона. Вот же приставучий — теперь не отвяжешься. Послать, что ли, прямым текстом? Да вроде пока не за что. Минхо выхватывает момент, чтобы бросить взгляд на Джисона. Тот хмурится и задумчиво покусывает губу, пытаясь найти что-то в телефоне. Минхо понимает, что еще ни разу не имел возможности рассмотреть его вот так близко и беззастенчиво, пока тот занят и не замечает этого. Лицо Джисона, обласканное водой и утренним солнцем, раскраснелось; с влажных волос то и дело на шею и ключицы стекают капли — он не удосужился надеть футболку, которая валяется на траве рядом с полотенцем. Спасибо хоть шорты натянул обратно. Зачем Джисон пытается объяснить ему что-то? Зачем втягивает в диалог? Пытается выпендриться, или ему настолько одиноко в деревне, что согласен общаться даже с плебсом без водопровода? Чем дольше Минхо с ним говорит, тем больше вопросов у него возникает. — Нашел! — торжествующе восклицает Джисон. — У меня самые любимые саундтреки и моменты из фильмов сохранены в отдельной папке, но их так много, что я иногда сам теряюсь. Ну да ладно, сейчас не об этом, — продолжает тараторить так, словно боится, что чужое внимание вот-вот иссякнет и тот его пошлет. Страх небезосновательный, но Минхо, чувствуя раздражение пополам с любопытством, ждет и внимает. — Вот послушай этот кусочек песни и скажи, что ты себе представляешь. Раздается звон рождественских колоколов, и начинает играть типичная праздничная песня: приятный мужской голос повествует о том, что идет снег, а дети радуются наступлению самого волшебного времени года. — Ну, понятное дело: рождество, что-то радостное, веселое, праздник, — не задумываясь отвечает Минхо, хотя на задворках сознания чувствует, что здесь определенно должен быть какой-то подвох. — Отлично! А теперь глянь, — Джисон разворачивает телефон в сторону Минхо и включает запись по новой, только на этот раз уже с видеосопровождением. На экране — жутковатого вида мужчина с мутным взглядом делает глоток какого-то алкогольного напитка, выкуривает сигарету, после чего открывает дверь машины и прочищает желудок прямо на асфальт. Следующий кадр переносит зрителя в офис, где тот же самый мужчина устало потирает виски, которые, очевидно, разрывает похмельной болью. Контраст, конечно, совершенно изумительный. Минхо хмыкает. — Видишь, все не всегда так очевидно. — Может быть. Но чаще всего настроение музыки и кадра все равно совпадает, так что ты этим ничего не доказал. — Да, не спорю. Только в книге можно написать «ему было грустно» и объяснить почему, и читатель поймет, а в кино о чувствах так открыто не расскажешь, поэтому создатели прибегают к разным средствам. Музыка — одно из них. При слове «музыка» глаза Джисона загораются такой страстью, словно он говорит о самой большой любви в своей жизни. Хотя, наверное, так и есть. Интересно, каково это — испытывать к чему-то настолько сильные чувства? Минхо много чего любит в этой жизни: бабушку, котов, малину, литературу — особенно поэзию. Но ничего с такой страстью, чтобы хотелось говорить об этом, жить этим, умереть ради этого. А когда, как не сейчас, в семнадцать лет, любить так, как в последний раз? Если книжки не врут, то во взрослой жизни сердце уже не способно на такую интенсивность чувств. Получается, и времени-то осталось всего ничего, а Минхо растрачивает его попусту и сердце свое — тоже. Как там у Маяковского было: «Любовь любому рожденному дадена, но между служб, доходов и прочего со дня на день очерствевает сердечная почва». У Минхо она, кажется, давно очерствела, засохла, сгнила — так что даже если бы захотелось, невозможно было бы вырастить никакой любви. — Эй, ты чего затих? — Ладонь Джисона ложится на плечо Минхо и осторожно сжимает, будто готовая в любую секунду отпрянуть. — Ничего, — отзывается Минхо и поводит плечом, стряхивая с себя чужую руку. — Закончил умничать? — Закончил, — весело ухмыляется Джисон. — А что, теперь ты хочешь? Расскажешь мне что-нибудь интересное про… — он наклоняется чуть вперед (Минхо едва не задевает носом его макушку), проводит пальцем по закладке с изображением котиков и прикрывает книгу, чтобы прочитать обложку, — Тургенева. Я у него только «Муму» в пятом классе читал, меня ужасно травмировало. — Не собираюсь я тебе ничего рассказывать. — Жаль, я бы послушал. Голос у тебя приятный. А у меня слух хороший, я в этом разбираюсь, — и Джисон подмигивает. А потом встает, подбирает с травы футболку с полотенцем и уходит. Вот так просто, даже не обращая внимания на то, как оцепенел Минхо. Что за шуточки у него такие дурацкие? Заметил, что на него посматривали, пока он тут расхаживал полуголый, и решил поиздеваться? Глупый Сорняк. Невыносимо хочется верить в добро, любовь и людскую искренность, но жизнь раз за разом била кувалдой по лицу и напоминала о том, что — по крайней мере лично к Минхо — мир настроен враждебно. Да и что вообще можно ожидать от других людей, если даже самые близкие — папа и мама — нашли дела более интересные, чем воспитание родного сына? Лишь однажды судьба оказалась к нему благосклонной: в шестом классе у Минхо появился друг. Минхо почти не помнит, как тот выглядел: только рассыпанные по щекам веснушки и яркую улыбку, которая освещала даже самый скучный урок. Они сидели за одной партой, ели одну на двоих булочку в столовой, а на сэкономленные деньги покупали наклейки, которые складывали в общий альбом для фотографий. Альбом жил у них дома по очереди: неделю у одного, неделю — у другого. Одноклассники игнорировали их существование, но Минхо больше никого и не надо было. Один человек — это и так целая вселенная. Всей жизни не хватит, чтобы познать. Они попрощались перед летними каникулами: Минхо как будто уже тогда что-то чувствовал и на все лето отдал ему общую коллекцию наклеек на хранение. А первого сентября друга не оказалось на линейке, и только замучив расспросами классную руководительницу, Минхо узнал, что тот переехал в другой город. Почему он даже не попытался связаться с Минхо? Почему исчез так же внезапно, как появился? Лучше бы его и вовсе никогда не было. Минхо издает отчаянный вздох, устало закрывает глаза и утыкается лбом в раскрытую книгу. Больше он сюда не придет.

***

Минхо приходит сюда на следующий день в то же самое время, что и вчера. Он не собирается анализировать, почему снова оказался здесь и — главное — почему подсознательно ждет, когда сзади послышатся знакомые шаги. В руках снова книга, на этот раз сборник стихотворений Лермонтова. В голове такой кавардак, что сосредоточиться на длинном тексте просто невозможно. В любом случае, Минхо всегда больше любил поэзию, чем прозу, в том числе потому, что она оставляет больше пространства для собственных интерпретаций. Здесь не может быть неправильного прочтения. Книга открывается на случайной странице, а взгляд цепляется за строчки: «что же мне так больно и так трудно? жду ль чего? жалею ли о чем?» В голове вихрем носятся мысли о чем угодно, кроме Лермонтовской лирики. Сегодня не получится долго рассиживаться: вода закончилась, и придется снова тащиться на колонку. Еда тоже потихоньку заканчивается, так что в ближайшее время нужно ехать до соседнего поселка. Хорошо, что до конца лета осталось всего ничего: в городе все же гораздо проще. Не хочется, конечно, думать о будущем, возвращаться в школу, отсиживать бесполезные уроки вместо того, чтобы тратить время на подготовку к экзаменам по действительно нужным предметам. Но это хотя бы последний год, и может, однажды он даже будет скучать по этому периоду. Говорят, в университете еще тяжелее. А уж после него — такой туман, что и думать страшно. Но до этого еще целая вечность. Сначала лишь бы просто поступить хоть куда-нибудь. Варианта только два: либо бюджет, либо ничего. И только у себя в городе. Не то чтобы Минхо настолько верит в свой успех, но даже если вдруг удача окажется на его стороне и он сдаст эти проклятые экзамены на миллион баллов, то это все равно мало что изменит. Ну захочется в тот же Питер поступать, а куда он без денег? Это ведь надо и на билет, и на общагу — если ее дадут, и хотя бы немного на первое время, пока будет искать работу. Если вообще найдет. На нормальное место без опыта и образования не возьмут, придется батрачить в общепите и пытаться совмещать это с очной учебой. Минхо не уверен, что вывезет. Он уже не очень вывозит. — «Что же мне так больно и так трудно», действительно, — бурчит Минхо, захлопывая книгу, и уже почти встает со своего места, как вдруг позади раздается уже знакомое шарканье. — Привет, Кактус! С кем общаешься? — бодро произносит Джисон и усаживается рядом. В руках у него большой пластиковый контейнер с чем-то съедобным внутри, а еще — в отличие от вчерашнего дня — он полностью одет и без полотенца, значит, плавать не собирается. И на том спасибо. Хотя стоило догадаться: сегодня пасмурно, даже как будто дождь собирается — совсем некупательная погода. — Опять ты, — вздыхает Минхо. — Медом тебе тут, что ли, намазано? — А что, это твоя частная собственность? — дерзко отзывается Джисон. — Я вроде не вижу табличек или заборов, — он театрально вскидывает голову и оглядывается по сторонам, словно и правда забор ищет. Не найдя ничего, пожимает плечами. — Точно на звукорежиссера учиться будешь, а не на клоуна? — А что, думаешь, с выбором прогадал? — не скрывая сарказма, интересуется Джисон. Минхо в ответ только фыркает. — Ничего, специальность никогда не поздно поменять, — простодушно продолжает Джисон. — Тебе-то конечно, — вырывается раньше, чем Минхо успевает себя остановить. Вот кто его вечно тянет за язык? — Почему только мне? Что другим мешает бросить и просто попробовать что-то другое, если в процессе осознал, что это не твое? Минхо смотрит на Джисона, пытаясь найти хотя бы намек на иронию в его лице, но тот, очевидно, говорит абсолютно серьезно. Как, наверное, блаженно жить с такими убеждениями. Все в твоих руках, терпение и труд все перетрут и прочая чушь. Минхо не может сдержать горькой усмешки. — Просто попробовать? И как ты это себе представляешь? Готовился человек к поступлению, потом и кровью пробился на бюджет, учится, а потом вдруг берет и думает: а не прошляпить ли мне возможно единственный шанс на получение высшего образования, чтобы попробовать перепоступить куда-нибудь. Не факт, что получится, и не факт, что на той специальности есть хоть одно бюджетное место, которое не отдадут какому-нибудь льготнику, — Минхо делает паузу и смотрит на растерянного Джисона. Тот, кажется, не ожидал такой гневной тирады в ответ. — Хороший план. Надежный, как швейцарские часы. — А что, лучше убить годы жизни на нелюбимую специальность и потом ненавидеть свою работу, вместо того, чтобы хотя бы попытаться найти себя? Дать себе шанс заняться чем-то по-настоящему приятным? — возражает Джисон. — Не у всех есть время для поисков себя. Иногда ты идешь учиться, чтобы как можно скорее найти работу и не сдохнуть с голоду. — Найти работу можно и без высшего образования. — Ага, а еще без связей, навыков и опыта, да? Универ хотя бы это может дать. Они же не возьмутся из воздуха. — Все равно не понимаю, зачем идти туда, к чему душа не лежит. — И не поймешь. — Но я хочу понять! — Я тоже много чего хочу. Джисон, очевидно, с таким ответом мириться не намерен, поэтому он заглядывает в глаза с таким участием, что аж тошно, и спрашивает: — Вот и расскажи. Чего ты хочешь? — Бабушке помочь хочу, — не раздумывая отвечает Минхо. — За квартиру платить, продукты покупать, не одеваться, как оборванец. Вот этого я хочу. — Я имел в виду в масштабе… — растерянный Джисон пытается сформулировать внятный ответ, но, кажется, впервые за все время не находит нужных слов. Наконец-то получилось его заткнуть — пусть и ценой собственного эмоционального всплеска. — Я знаю, что ты имел в виду. На Минхо накатывает какая-то смертельная усталость, и ему очень хочется стукнуть себя за излишнюю откровенность. Непонятно, что на него нашло. Зачем он вдруг выворачивает душу, да еще и не кому-нибудь, а этому глупому Сорняку? Наверное, это одиночество: такое отчаянное, что мог бы выговориться любой собаке. От Минхо всегда ждали, что он будет сильным, стойким, послушным. Неудобств не приносить, не жаловаться, не требовать многого. Минхо всегда с готовностью выслушивал мамины проблемы, но ему самому с детства вбивали, что мальчикам ныть не положено. Мальчики должны быть опорой и поддержкой, сильным плечом и все в таком духе. Вот только даже самое сильное плечо не выдержит, если на него постоянно взваливать ношу не по силам. Минхо несет ее с достоинством, но иногда так хочется недостойно завыть во весь голос, скинуть этот груз с себя хотя бы на короткое мгновение и дать себе возможность побыть слабым. Он устал быть тем, о ком говорят «умен не по годам». Если бы можно было выбросить на помойку эту лишнюю мудрость, он бы так и сделал. Он хочет быть по годам — наивным, свободным, влюбленным, глупым. Ошибаться, начинать что-то новое, бросать, окунаться с головой, жить-жить-жить. Жить своей жизнью, своими маленькими проблемами, чувствовать свои чувства. Не переживать из-за мамы, которая раз в пару месяцев звонит ему и жалуется, как плохо с ней обращается ее новый мужчина. Не испытывать вину за свое существование, когда бабушка опять закладывает золотые серьги, чтобы дотянуть до пенсии. Не думать о том, как спасти их обеих, когда не в состоянии спасти даже себя. Затянувшаяся тишина прерывается звуком открывающейся крышки контейнера. Минхо протягивают бутерброд: с ветчиной, плавленым сыром и кусочками свежего огурца. Он позавтракал рано утром вчерашними оладушками, которые бабушка пожарила из прокисшего кефира. А уже близится обед, и в животе урчит. Как же достало это вечное полуголодное состояние. Несмотря на это, Минхо на автомате отвечает: — Я не буду. — Почему? — Не буду и все. — Я два взял, — Джисон демонстрирует еще один бутерброд в контейнере. Опять пытается подмазаться едой. — Вот и ешь два. — Но я не хочу. — А зачем тогда два брал, если не хочешь? — Минхо подозрительно хмурит брови, но Джисон мастерски игнорирует этот вопрос и продолжает канючить. — Ну чего ты вредничаешь? Сложно съесть, что ли? Останется же. — Домой отнесешь. — Нет, он к тому времени уже невкусный будет. — Глупости. — Ну, что ж, если ты отказываешься его брать, значит, придется выкинуть его в реку на съедение крокодилам, — и этот сумасшедший действительно замахивается, словно с намерением бросить кусок хлеба в сторону реки. Минхо ловит его запястье, а пальцем свободной руки крутит у виска. — Здесь нет крокодилов, придурок, — Минхо выхватывает у него несчастный бутерброд и устало облокачивается о ствол дерева. — Никогда не знаешь наверняка, — пожимает плечами Джисон и откусывает огромный кусок, который едва помещается даже в его нечеловечески громадных щеках. — Слушай, ты правда такой дурак или притворяешься? — интересуется Минхо, наблюдая за тем, как тот пытается прожевать огромный кусище. — Правда дурак, просто притворяюсь, — с набитым ртом отзывается он. Изо рта Минхо вырывается предательский смешок, который он тут же пытается замаскировать под кашель. Ужаснее всего, что Джисон это все равно замечает и загорается таким детским восторгом, словно впервые в жизни увидел зебру в зоопарке. Дожевав наконец, он добавляет: — Это, если что, не я так смешно пошутил, это цитата из старого фильма с Челентано. Так что это не я такой потешный, можешь не проклинать себя за то, что посмеялся над моей шуткой. Минхо хихикает еще раз: на этот раз от слова «потешный». Из какого бабушкиного чулана он его выкопал? — А, значит, ты не над шуткой засмеялся, это все-таки я тебе очень нравлюсь, — Джисон ухмыляется, и на его лице снова появляется это непонятное выражение, практически вызов, когда он говорит что-нибудь двусмысленное и точно ждет реакции: прилетит по лицу или нет? — Вот еще, сдался ты мне сто лет, — бурчит Минхо и отворачивается от греха подальше, чтобы этот чудила не прочитал у него на лице лишнего. Минхо откусывает бутерброд и едва не мурлычет от удовольствия: он не ел такой вкусной ветчины уже тысячу лет. Они с бабушкой обычно едят бутерброды только с колбасой, да и то только с самой дешевой. Подсознательно Минхо все еще ждет, что Джисон сейчас выкинет какую-нибудь глупую шутку или бросит пренебрежительную реплику в его адрес — как с водопроводом или старой футболкой. И если это случится, то Минхо больше даже не посмотрит в его сторону. Как там говорится: один раз — случайность, два — совпадение, а три — закономерность (хотя, если посчитать все его косяки, то как раз и получится три раза, но Минхо решает объединить первый и второй, потому что… ему, наверное, все еще не хочется терять те остатки веры в человечество, что у него есть). Джисон доедает бутерброд и даже не смотрит на него, только чешет покрасневший комариный укус на коленке. Повисшее между ними молчание уже не пропитано тем напряжением, которое следовало бы ожидать. В этом молчании есть что-то тяжелое — задумчивое и немного грустное. Кажется, Джисон порывается что-то сказать: он то выпрямляется, то снова ссутуливается и утыкается взглядом в расчесанный укус. — Не чеши, только хуже будет, — бросает Минхо. Джисон вздрагивает от неожиданности и отмахивается. — Да пофиг уже. — Спасибо за бутерброд, — Минхо говорит подчеркнуто сухо, но Джисон все равно расплывается в счастливой улыбке, словно ждал этой благодарности всю свою жизнь. — Ерунда. И правда. Это все — одна сплошная ерунда. Минхо уходит, не попрощавшись, хотя краем глаза замечает, как ему напоследок машет Джисон. Тягостное ощущение не покидает его весь вечер. Он чувствует, что сболтнул лишнего и как будто напросился на жалость. Минхо ненавидит себя за это, но иногда ему так сильно хочется, чтобы его пожалели. Чтобы сказали, какой мир большой, противный и несправедливый, а Минхо — хоть и маленький, но смелый и стойкий. Чтобы дали поплакать на плече, погладили по голове и спрятали в объятиях хоть на несколько минут. Минхо и не помнит, когда плакал в последний раз. Уже давно не было какого-то конкретного повода: он жив и здоров, бабушка тоже скрипит потихоньку. Есть какая-никакая крыша над головой, и с голоду они тоже не помирают. Ну и чего лить слезы? Слезами горю не поможешь. А тут даже нет никакого горя — так, кучка маленьких неудобств, на которые со временем уже перестаешь обращать внимание. Перед сном бабушка заходит к нему в комнату, целует его в лоб и ставит на стол тарелку с очищенными от кожуры яблоками.