Кактус и Сорняк

— Я уезжаю после обеда. И это последнее, что ожидал услышать Минхо, когда Джисон пришел к нему на рассвете и пригласил прокатиться до холма. Погода не располагала к прогулкам — снова шел ливень, а дома — что у одного, что у другого, — восседали дражайшие бабушки. Минхо впервые обрадовался наличию машины у Джисона: хоть какой-то островок личного пространства, где можно укрыться от любопытных глаз, обниматься и целоваться, пока не онемеют губы и не затечет шея. Он ожидал именно этого — а не ошарашивающей новости. Минхо не тешил себя глупыми надеждами: очевидно, времени у них оставалось мало, но он не подозревал, что настолько. А вот Джисон наверняка знал и даже не подумал подготовить его к этому и предупредить заранее. К чему вчера был весь этот спектакль с «давай ни о чем не думать хотя бы один день»? Один день. У них был всего один жалкий день в новом статусе. Впрочем, никакого официального статуса у них нет и быть не может. — Ты узнал об этом только сегодня? — Минхо проглатывает подступающий к горлу ком. Слышится, как Джисон судорожно ковыряет шов на своих джинсах. — Нет. Отец позвонил позавчера вечером, я нужен в Москве перед отъездом. — Ну… Тогда спасибо, что вообще сообщил, а не передал через бабушку. Как некстати вспоминается бесследно пропавший друг и ощущение своего беспросветного одиночества на той злосчастной линейке в седьмом классе. У Джисона, конечно, не получилось бы исчезнуть так же эффектно — связующее звено в виде Ларисы Евгеньевны осталось бы в любом случае, — но это не помогает отделаться от болезненной ассоциации. — Что ты такое говоришь, я бы никогда так не сделал, — голос Джисона звучит таким разбитым и уставшим, что Минхо тут же становится стыдно за брошенные в сердцах слова. Если Джисон не обманывал его все это время и испытывает к нему хотя бы часть тех чувств, которые переполняют собственную душу, то ему сейчас тоже должно быть больно. И это не его каприз или прихоть — ему действительно пора уезжать. — Почему ты не сказал мне вчера? — Минхо говорит чуть мягче, поворачивается к Джисону, чтобы поймать его взгляд, но тот упорно смотрит вперед. — Потому что не хотел тебя расстраивать раньше времени. — Я и так… — Минхо не договаривает, обводит рукой воздух и устало откидывается на спинку переднего сидения. — Я знаю. Дождь заряжает с новой силой, колотит по стеклам и размазывает пейзажи в одну расплывчатую кляксу. В конечном счете это все не играет никакой роли. Днем больше, днем меньше — он и сам скоро уезжает. Уже поздно сокрушаться, отталкивать или обвинять кого-то: Минхо прекрасно понимал, к чему приведет эта привязанность, и все равно окунулся в нее с головой. — Ты мне очень дорог, и я не хочу, чтобы все закончилось сегодня, — произносит Джисон и наконец — впервые за все время, что завел разговор об отъезде, — смотрит на Минхо. В его взгляде теплится так много тоски и надежды, что разбить ему сердце — смерти подобно. — Я тоже не хочу, Джисони, — Минхо тянется к нему рукой, их пальцы тут же уютно и знакомо переплетаются. — Но я не представляю, как это возможно. Ты… У тебя там — новая жизнь. Я уверен, что она принесет тебе много интересного и приятного. А я останусь дома. Я не смогу быть там, где ты. — Ну и что? Даже раньше умудрялись сохранять отношения на расстоянии. Ты ведь умный, книжки читаешь. Разве не было такого? Переписывались письмами, а потом встречались. А у нас сейчас еще проще. Мы не в прошлом веке и даже не в разных странах, — Джисон активно жестикулирует свободной рукой и хмурит брови. А Минхо все еще завис где-то на слове «отношения на расстоянии». У них — отношения? Джисон правда этого хочет или просто случайно ляпнул? Да, они не в разных странах, но во многих смыслах — в разных мирах. Минхо повезло на несколько дней стать частью Джисонова мира: погрузиться в его прошлое, заглянуть в повседневно-настоящее и занять хоть сколько-нибудь важное место в его сердце. Но у Джисона была жизнь до Минхо — обязательно будет и после. Джисон без Минхо — сможет, а вот Минхо без него — скорее всего нет. И лучше вырвать с корнем из-под кожи сейчас, пока еще можно, пока еще есть силы, чем ждать, пока чувства врастут в него намертво. — Тебе это надоест, — тихо выдыхает Минхо. — Я думал, ты все же узнал меня получше за это время и понял, что я бы не стал разбрасываться такими словами, если бы не был уверен. — Но как ты можешь быть уверен? Как ты можешь так легко рассуждать о будущем? Это же жизнь. Вдруг ты уедешь и буквально через неделю встретишь кого-то другого? А я останусь здесь и буду ждать у моря погоды. — Но я то же самое могу сказать и о тебе! — Полнейшая чушь! — восклицает Минхо и вырывает свою руку из чужой. — На меня в жизни никто не обращал внимания до тебя. — Значит они слепые и тупые, потому что я не видел никого красивее, чем ты, — так же пылко отвечает Джисон. А потом добавляет уже чуть тише: — Я с ума по тебе схожу с того самого момента, как впервые тебя увидел. Минхо смотрит на Джисона, и тот выглядит серьезнее, чем когда-либо: на лице ни намека на улыбку, ресницы подрагивают, брови трогательно изогнуты, а рот слегка приоткрыт. Он выглядит, как мечта. В это мгновение Минхо согласен ради него хоть добежать босиком до самой далекой планеты и принести звездной пыли в кармашке, хоть перелезть на заднее сидение и позволить ему сделать с ним все, что угодно. В отчаянном порыве он тянется к нему, цепляется обеими руками за воротник его навороченной клетчатой рубашки и целует с такой безумной горячностью, что мир вокруг перестает существовать. Не слышно ни стука дождя по стеклу, ни порывов ветра, ни даже собственных мыслей в голове. Джисон отвечает с такой же — если даже не большей — страстью. Неудобно, ужасно неудобно сидеть вполоборота и тянуться друг к другу через сидения и центральную консоль, но никто не находит сил остановиться. Минхо чувствует руки Джисона — одну на шее, другую — на бедре; они гладят, исследуют, обжигают. Его так оглушительно много и так непозволительно мало. — Минхо, — Джисон отстраняется и выдыхает имя в его губы, — я хочу тебя сейчас больше всего на свете. Его щеки раскраснелись, лоб покрылся испариной, зацелованные губы выглядят так, словно их контуры небрежно растушевали кистью. Минхо никогда не сможет выбросить эту картину из памяти. — Но ты заслуживаешь большего, чем неловкий перепих в машине, — и видно, что Джисону с трудом даются эти слова. Минхо одновременно восхищается его выдержкой и смертельно ненавидит. Может, он и правда этого заслуживает, да только сейчас — последний шанс подарить друг другу хоть немного нежности перед тем, как они разъедутся. Что, если это — все, что у них есть и когда-либо будет? Неужели они вот так по-дурацки упустят эту возможность ради возвышенных романтических глупостей? Минхо, если честно, не считает это глупостью. И где-то в идеальной вселенной он бы подумал, что это абсолютно правильно, и его первый раз с человеком, который ему невыносимо нравится, должен случиться при других обстоятельствах. Но это не идеальная вселенная. И если не сейчас — то никогда. Минхо с ужасом чувствует подступающий к горлу ком. Если он сейчас расплачется, то совсем перестанет себя уважать. — Мне будет больно, если ты пообещаешь мне какое-то будущее, а потом поймешь, что зря связался со мной, и тебе нужна свобода, — с трудом произносит Минхо и мысленно поражается, как у него хватило сил сказать это и не разразиться слезами. — А мне будет больно знать, что у нас могло бы что-то получиться, но мы оба струсили попробовать, — отвечает Джисон с такой же тяжестью в голосе. — Сразу порвать все гораздо проще, это правда. Но я не хочу так. Я только нашел тебя. — Это просто… я… Я буду просто глупыми буквами, зачем тебе это? — Совсем не глупыми, а очень даже умными, — Джисон слабо улыбается, и это первая его улыбка за весь разговор. Минхо уже успел по ней соскучиться. Он уже скучает по Джисону, хотя они все еще рядом. Он не перенесет эту безулыбочную муку. — Ты мне нужен. И если я тебе тоже, хотя бы немного, то не отталкивай меня вот так сразу. Дай нам шанс хоть на что-нибудь. — Это все так несправедливо, — едва слышно выдыхает Минхо. Подрагивающие руки сжимаются в кулаки, отчего чуть отросшие ногти впиваются в кожу. Он так и не дал никакого ответа. — Я знаю, мой хороший, — Джисон, точно пледом, накрывает его руки своими, как всегда теплыми ладонями, обводит пальцами напряженные костяшки, и каким-то волшебным образом это действительно немного успокаивает. Они долго сидят в тишине, не промолвив ни слова. Держатся за руки, слушают чуть присмиревший дождь и то и дело переглядываются. Минхо жадно впитывает чужой облик, укладывает в память — меж сотнями выученных строчек, но уже заранее чувствует, что любое воспоминание будет лишь бледной копией настоящего Джисона. — Запиши мне свой номер, — Джисон протягивает Минхо айфон, и Минхо мысленно замечает, что никогда не держал айфон в руках. Его старенький сяоми кажется совсем крошечным по сравнению с этой махиной. Пальцы зависают над экраном, пока Джисон выжидающе смотрит на него. Может, хотя бы сейчас сделать над собой усилие? Дать неправильный номер, сказать, что забыл свой телефон дома, и не мучить ни его, ни себя. Минхо задерживается у последней цифры, но в итоге все равно пишет верный номер. Джисон делает контрольный звонок и забавнейшим образом приоткрывает рот от удивления, когда раздается стандартная мелодия звонка. У него самого для каждого — отдельный рингтон. Минхо уже даже интересно, какую песню он выберет для него. — Я напишу, когда буду в Москве. А потом уже из Питера. Но там можно будет и по видео созвониться, да? — Можно, только… У меня же бабушка всегда дома, мы в одной комнате. Я, конечно, могу уйти на кухню, но сам понимаешь, особо не посекретничать. — Понял, никаких непотребств на камеру не вытворять, — Джисон лукаво улыбается, и Минхо не может сдержать ответной улыбки, хоть и качает головой в неодобрительном жесте. И думает в это же время, что мало им и без этого испытания расстоянием, так еще и вдобавок — никакого личного пространства и возможности быть откровенным даже так. Бабушка обладает волшебным даром — выборочной глухотой: всегда слышит ровно то, что слышать ей нежелательно. Джисон точно от такого устанет. — Ты только не переживай, если не получится созваниваться каждый день. Мне, наверное, сложно будет сначала: адаптация и все такое, да у тебя в этом году экзамены, курсы, репети… — Джисон тормозит себя — слишком поздно, но уже хоть что-то. — Я походу опять фигню несу. — Может, и фигню, но здорово, что ты хотя бы сам это понимаешь, — совершенно искренне говорит Минхо. Да, такие фразы все еще неаккуратно царапают, как разыгравшиеся коты. Но глупо на них обижаться — они ведь не со зла. — Я раньше и не задумывался над всем этим. Даже удивительно, что мне никто никогда по морде не дал. — Если тебя это успокоит, мне в первые дни очень хотелось. — Я бы почел за честь, — Джисон приподнимает полы невидимой шляпы. — Какой ты дурной, — Минхо смеется, а сердце разрывается от благодарности за то, как Джисон даже сейчас, когда им обоим одинаково паршиво, пытается развеселить его. Когда они подъезжают к дому Минхо, какое-то время никто не решается заговорить первым, ведь это уже окончательное прощание. — Не грусти, Кактус. Мы обязательно справимся, — Джисон тянется через сидение и целует его с такой щемящей нежностью, что на короткое мгновение Минхо и правда хочется верить, что у них все будет хорошо. — Береги себя, Джисони, — Минхо проводит ладонью по гладкой щеке, утыкается в нее носом и несколько секунд наслаждается последним моментом близости. — И ты себя. Минхо провожает взглядом серебристую «Ауди» и понимает, что в этой истории не может быть счастливого финала.

***

Последний день перед их отъездом проходит как в тумане. Минхо едва осознает, что делает и куда идет. Голос бабушки доносится словно из-под толщи воды, а смысл доходит через раз. Достать клетчатые баулы из шкафа. Запихнуть туда одежду. Обнаружить помятую ромашку в кармане шорт. Помыть посуду. Завернуть ее в газету. Не думать о Джисоне. Убрать посуду в сумки. Не думать о Джисоне. Съесть тарелку пресной рисовой каши на воде, потому что молоко закончилось. Не. Думать. О. Джисоне. Это полнейшее безумие, но все вокруг напоминает о нем. Каждый уголок деревни, каждая строчка каждого стихотворения, каждая звезда на небе. Неужели так теперь будет всегда? Может, хотя бы в городе, в старой бабушкиной квартире станет легче. Все же там они с Джисоном не нажили совместных воспоминаний. Разве что в том парке, в центре, где… Нет, это решительно невозможно. Как назло, бабушка именно сейчас решает насыпать горстку соли на открытую рану и отправить Минхо к Ларисе Евгеньевне за какими-то семенами. Кажется за ними. Минхо не вникает, только улавливает, что нужно сходить туда и что-то забрать. Наверное, Лариса Евгеньевна сама разберется. Непривычно видеть, что у ворот ее дома не стоит «Ауди». Хотя сколько она тут суммарно простояла — меньше двух недель? А кажется, словно была всегда. Минхо сердито пинает камешек под ногами и без стука — уже привык, что здесь так принято, — проходит в открытые ворота, а затем — в дом. Пока он снимает галоши в коридоре, из кухни раздается мягкий голос старушки. Очевидно, она разговаривает с кем-то по телефону, и одинаково неприлично было бы подслушивать или прерывать на полуслове. Минхо неловко топчется у порога, но ухо цепляется за ласковое «Соня» — она разговаривает с Джисоном! — и выбор падает в пользу подслушивания. Голос Ларисы Евгеньевны тихий, поэтому до Минхо долетают только отдельные фразы: «Ну что ты, милый» «Отец… все так же?» «Там будет по-другому» «Зачем тебе это нужно?» «Творческие, веселые, как ты» «Обязательно найдешь себе кого-нибудь». Каждое новое предложение бьет больнее предыдущего. Там — действительно все будет совсем иначе. Новый город, новая жизнь, новые люди. В той новой жизни не будет места для Минхо, у которого ни копья за душой, а только вагон и маленькая тележка бед и тревог. Зачем он Джисону? Минхо тихонько выходит из коридора, а затем стучится в дверь и заходит снова — громко возвещая о своем приходе. Лариса Евгеньевна выходит к нему почти сразу же, видимо, поспешно завершив телефонный разговор, и начинает суетиться. Дает Минхо не только семена, но и пакет с загадочными гостинцами (судя по сладковатому аромату и тяжести — какие-то фрукты), долго обнимает его на прощание и передает привет от Джисона. Минхо из вежливости просит передать ответный привет, натянуто улыбается и ретируется, как только Лариса Евгеньевна перестает увлеченно щебетать обо всем на свете. Вечером Минхо замечает встревоженный бабушкин взгляд, ссылается на головную боль и рано ложится спать, хотя сна ни в одном глазу. Свернувшись в калачик и закрыв глаза, он пытается отвлечься: мысленно читает Ахматову, а когда надоедает, принимается — вместо баранов — считать сонеты. Один сонет, два сонета, три сонета, поскорее б закончилось это проклятое лето. Ему удается урвать пару часов беспокойного сна перед тем, как начинает дребезжать старенький будильник. Зачем вставать в самую рань, если они поедут не на автобусе, а на машине — баб Шурин муж согласился их подвезти, потому что ему самому нужно в город, — загадка. Возможно, бабушке нравится делать жизнь Минхо чуточку более невыносимой. С момента их прощания Джисон прислал только одно сообщение (как раз примерно в то время, когда разговаривал с Ларисой Евгеньевной) со словами о том, что он доехал до Москвы и все хорошо. Минхо прочитал и ничего не ответил. Переписка сделает только больнее, да и отвечать особо нечего. Не писать же, что уже соскучился, что никогда ни по кому не тосковал так сильно, что отдал бы все на свете, лишь бы хоть ненадолго вернуться во времени на несколько дней назад — когда были только они вдвоем и ничего больше. Минхо стыдно за самого себя. Как можно было привязаться так быстро и так отчаянно? — Рыбонька, приехали, — бабушка хлопает Минхо по колену, выводя из глубоких дум. Он выглядывает в окно и отчего-то удивляется: и правда приехали. Как дико! За три месяца здесь совершенно ничего не изменилось. Те же серые бетонные панельки, та же скудная детская площадка — песочница, горка да ржавые качели, и даже тот же дед, вечно сидящий на пузатой трубе напротив подъезда. Только листья на деревьях то тут, то там словно макнули в желтую краску. Бабушкины поручения кажутся нескончаемыми: затащить домой все баулы, распаковать их и разложить вещи по местам, смотаться в магазин за продуктами, вычистить все поверхности от трехмесячного слоя пыли. И в кои-то веки Минхо благодарен за это. В течение дня телефон в кармане вибрирует несколько раз, оповещая о новых сообщениях, которые, впрочем, остаются проигнорированными. Так будет лучше им обоим. Джисон сгоряча наобещал ему всякого и наверняка уже жалеет об этом. Там, в новом городе и в университете с единомышленниками, найдется кто-то, кто подойдет ему гораздо больше. Это только дело времени. Вечером бабушка суетится на кухне и варит суп, слушая «Авторадио». Минхо, закрыв дверь в комнату, в кои-то веки наслаждается выключенным телевизором и читает «Обломова». За два дня до учебы он вспомнил, что на лето им давали список литературы. Что ж, лучше поздно, чем никогда. К тому же все равно придется все это перечитывать ближе к ЕГЭ, чтобы освежить в памяти сюжетные линии и персонажей. С поэзией у него никаких проблем. Выучить стихотворение? Да хоть двадцать. А вот имена, фамилии персонажей и их взаимосвязи — это полная катастрофа. По крайней мере, Обломова точно запомнит — жаль, что не все книги названы по имени главного героя. Погруженный в чтение, Минхо не сразу слышит негромкий рингтон мобильного. Кто-то звонит. Книга отбрасывается в сторону, а сердце принимается бурлить, как брошенная в ванну бомбочка. И какое же разочарование настигает Минхо, когда он обнаруживает, что звонит мама. В последнее время она не так часто дает о себе знать и предпочитает передавать приветы через бабушку. Неужто вспомнила, что у сына выпускной класс, и захотела лично пожелать удачи? Минхо делает глубокий вдох, выдох и нажимает «принять вызов». — Привет, мам. — Сынок, привет! Так давно с тобой не болтали! Как твои дела? — мама чуть ли не щебечет, но в этом щебетании чувствуется уже знакомый отчаянный надрыв. — Ну, вроде бы нормально… — Минхо почти порывается сказать что-то еще, но не успевает, потому что его прерывают на полуслове. — Славненько. Готов к новому учебному году? Купили ручки с тетрадками? — Да мы же только сегодня приехали, не успели еще. Мама не уточняет, есть ли у них деньги на эти пресловутые «ручки с тетрадками». А ведь скорее всего бабушка завтра снова пойдет грабить ломбард — до пенсии еще полторы недели. — Ну ясненько. Рада, что все хорошо! Я бы хотела приехать на первое сентября, но ты же знаешь, у меня тут как всегда… Кажется, даже если бы Минхо сказал, что, разбежавшись, прыгнет со скалы, мама и на это ответила бы своими коронными «славненько» или «ясненько». Вопросы о его состоянии всегда были вынужденным актом вежливости и прелюдией к рассказу о собственных тяготах. И Минхо правда ужасно жаль свою маму с ее фатальным невезением, неопределенностью по жизни и вечным чувством одиночества, которое она никак не может унять. Но его самого почему-то никто никогда не жалел: так, чтобы искренне и от всего сердца. Только Джисон — совершенно чужой по сути человек. — Мам, притормози-ка, пожалуйста, — произносит Минхо, прерывая поток льющейся на него информации. — Что такое, слышно плохо? — Нет, — к горлу подступает тошнота. — Слышно хорошо. Я просто не хочу это слушать. — Минхо, я не понимаю, — мамин голос звучит растерянно. Как избалованный ребенок, которому впервые в жизни отказались купить дорогую игрушку. — Я просто… — Минхо останавливается на мгновение, чтобы постараться сформулировать ответ хотя бы относительно вежливо, но в нем столько лет копилась эта обида, что в итоге он плюет на все манеры и продолжает: — Почему бы тебе хоть раз не поинтересоваться, как у меня дела на самом деле? Чем я живу? Что мне нравится? Что меня тревожит? Я знаю обо всех твоих ухажерах за последние несколько лет. А ты знаешь обо мне хоть что-нибудь? Тебе никогда не хотелось узнать хотя бы ради приличия, чем я увлекаюсь? Какие книжки читаю? Или хотя бы как мы с бабушкой выживаем на ее пенсию? Каждый раз ты звонишь мне, чтобы вылить на меня весь скопившийся у тебя негатив и пропасть еще на какое-то время. А что мне со всем этим делать? Как я должен тебе помочь? Почему я должен переживать за тебя? Я устал, понимаешь? Хоть бы кто-нибудь хоть бы один раз спросил, как я вообще справляюсь. А я ни черта, блин, не справляюсь. Руки дрожат, живот неприятно скручивает от волнения. Молчание в трубке прерывается громким вздохом. — Господи помилуй, что ты такое говоришь? Как ты со мной разговариваешь? Разве так я тебя воспитывала? — наконец раздается возмущенный голос. Минхо едва сдерживается, чтобы не захохотать. Воспитывала! Ей самой не смешно? Неужели она и правда не понимает? Конечно не понимает. Минхо всегда выказывал интерес к ее рассказам, вникал в них, поддерживал и даже старался помогать советами. Печалился порой, когда пытался вставить что-то между делом о своих буднях, но это либо слушалось вполуха, либо вовсе игнорировалось. Мама, наверное, даже и не замечала, как не замечала ничего, что не касалось бы ее лично. Может, не нужно так рубить с плеча, правильнее было бы отстраняться постепенно. Но когда с ним самим в последний раз поступали правильно? Почему всегда он должен брать на себя роль ответственного и внимательного взрослого? Особенно сейчас, когда так ужасно больно от разлуки с первой влюбленностью, от проклятого расстояния, которое разделяет его и человека, который стал для него ближе всех на свете? Почему даже сейчас он обязан вникать в то, во что вникать вовсе не обязан? Почему он не может побыть наедине со своей тоской? Минхо ничего не отвечает, завершает вызов, откидывает телефон в сторону и замечает, что на кухне больше не играет радио. Если еще и бабушка начнет донимать его нравоучениями, он точно этого не вынесет. Но в комнату никто не заходит, телефон тоже молчит. Утомленный этим днем и — если быть еще точнее — этой жизнью, Минхо падает на подушку, прикрывает веки и сам не замечает, как проваливается в сон.

***

Как Минхо и ожидал, бабушки с самого утра нет дома. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, куда она направилась. На кухонном столе стоит тарелка, накрытая полотенцем. В тарелке оказываются еще чуть теплые румяные лепешки. Живот недовольно урчит: вчера перед сном даже не получилось нормально поесть. Пока на плите кипятится чайник, Минхо берет телефон в надежде увидеть хоть одно несчастное сообщение от мамы. От нее — ничего. А вот Джисон настырно продолжает писать. Из того, что видно в шторке уведомлений, Минхо подмечает, что в основном он делится чем-то из своих будней, скидывает фотографии и уже несколько раз спрашивал, все ли у него хорошо. В последнем сообщении, что пришло пару часов назад, он пишет, что его расстраивает молчание Минхо и он позвонит ему сегодня. Какой же упрямый Сорняк… Другой бы на его месте давно все понял и отвял. Ну в самом деле, неужели он не понимает, что у них нет и не может быть никакого будущего? Почему он не послушал свою бабушку? Нужны ему эти несчастные переписки и унылый бесперспективный оборванец Минхо? Джисон заслуживает большего. Джисону рядом нужен кто-то, кто будет соответствовать ему: такой же яркий, талантливый и не позорящий его в приличных заведениях тем, что не знает, как есть палочками. Чайник на плите возмущенно свистит, отвлекая от самоуничижения. Пока Минхо наливает в кружку кипяток, замечает возле раковины стакан с пятью пакетиками чая, которые живут в этом мире явно дольше, чем задумывалось. Руки чешутся выкинуть это безобразие, но существует вероятность, что вместе с ними выкинут и его. Экономия превыше здравого смысла. Лепешки вкусные — бабушка иначе не умеет, но к ним ужасно не хватает какого-нибудь варенья. Теоретически можно было бы залезть на балкон и открыть одну из заготовленных на зиму банок малинового варенья, но если бабушка узнает, сама закрутит его в такую банку. Лучше не испытывать судьбу. Ему и так тревожно, что она скажет из-за того, как он вчера вспылил: наверняка ведь специально выключила радио и все слышала. Но если настряпала с самого утра лепешек, значит, не злится или, по крайней мере, злится не слишком сильно. Когда раздается щелчок открывающегося замка, Минхо все равно невольно вздрагивает. В руках у бабушки полный доверху пакет из «Пятерочки». — Рыбонька, давай-ка подсуетись, — пакет с громким кряхтением ставится на пол. — Ох, думала, дубу дам, пока дошла. — Ну чего ты мне не позвонила, я бы встретил, — возмущается Минхо, выкладывая продукты на стол. Глаза загораются при виде целого кулька любимых конфет — батончиков «РотФронт». — У тебя и так завтра школа, отдохни последний денечек. — Спасибо, бабуль, — Минхо приобнимает бабушку и улыбается от того, как она неуклюже похлопывает его шершавой ладонью по спине. От нее пахнет выпечкой, сладкой туалетной водой, которую ей на прошлое восьмое марта подарил Минхо и которой она брызгается «на выход», и совсем чуть-чуть — усталостью. Пока Минхо снова ставит чайник и раскладывает продукты по полочкам, бабушка успевает переодеться в домашнее и сесть на свое место у окошка. Ее прожигающе внимательный взгляд чувствуется затылком, но Минхо усиленно его игнорирует. Бабушка, не обращая на это никакого внимания, начинает с далекого: — Мама утром звонила. Минхо произносит многозначительное «угу-м» и продолжает шелестеть пакетом. — Говорит, тебе вчера вечером тоже звонила. Минхо произносит еще более многозначительное «угу-м» и шелестит пакетом интенсивнее. — Убери ты этот пакет, Христа ради, и сядь, когда с тобой разговаривают. Минхо повинуется, потому что бабушка в гневе — это не то, что ему хочется испытать в начале дня. — Я извинюсь перед ней. Просто вчера устал и сорвался, мне стыдно, больше не повторится. — Ой, соловьем запел, — бабушка усмехается, но беззлобно, и Минхо немного расслабляется. — Я и сама вижу, что ты нос повесил. Это из-за Ларискиного хулигана? Вы повздорили? Ну что за проницательная женщина. И ничего-то от нее не скрыть! — Вот еще! Еще чего! Ерунда, — бурчит Минхо. — Ну кого ты пытаешься надуть? Я жизнь прожила, всякое повидала. На какой-то краткий момент Минхо чувствует, как и его жизнь проносится у него перед глазами. Ну все, приехали, вся конспирация — коту под хвост. Бабушка все знает. Абсолютно все. Сейчас она выгонит его на улицу, и он умрет в канаве даже раньше, чем рассчитывал. — Это твой первый друг, конечно ты расстроился, что вы разъехались. Хорошо. Ладно. Может быть, канава отменяется, а бабушка повидала всякое, да не настолько всякое. Слава Богу. — Это глупости. Найду себе нового друга. Друзей. Вообще кого хочешь найду. — Я тебе по секрету расскажу, мы вчера с Лариской созванивались, а она до этого со своим Соней. Так он тоже очень грустит. — Правда? — вырывается у Минхо раньше, чем он успевает мысленно ударить себя сковородой по тыкве. — Ну, жаль, конечно. — Дурной ты пацан, ох дурной, так людьми разбрасываться. — Я могу идти? — Да чеши уже с глаз моих подальше. Минхо пулей уносится с кухни. Ему вслед раздается: «Перед мамой извинись. Она хоть и тоже дурная, но куда ее девать». Бабушка, очевидно, на его стороне, но не может сказать это прямо. Минхо достаточно и этого. Тем не менее, от ее слов о Джисоне на душе становится тревожно. Конечно же было очевидно, что Минхо ему нравится и такая резкая разлука огорчит и его тоже. Но это временно. Сначала — всегда больно. Пусть Минхо будет полнейшей сволочью в его глазах, так даже лучше: Джисон как можно скорее разочаруется и переключится на кого-то другого. И сам Минхо тоже это переживет. Обязательно. Наверное. Когда-нибудь.

***

Джисон звонит после обеда. Один. Два. Три. Четыре раза! Минхо не берет трубку, отключает звук и усердно вчитывается в «Обломова». Он на кухне, дверь в комнату закрыта, но оттуда все равно раздается шум телевизора: бабушка опять смотрит какие-то жуткие криминальные передачи. Ничего необычного. А вот резко выключенный звук у телевизора — это необычно. Минхо первым делом смотрит на микроволновку — дисплей показывает время, значит, свет есть. В комнате звучит бабушкин голос: видимо, кто-то позвонил. Может, Лариса Евгеньевна, еще какая-нибудь из ее многочисленных подружек или снова мама, чтобы уточнить, не собрался ли Минхо извиниться перед ней за вчерашнее. Когда бабушка выходит из комнаты и направляется в его сторону, он почти уверен в последнем сценарии, поэтому, сделав глубокий вдох, принимает протянутую трубку и бурчит усталое «да». — Привет, Кактус. К этому Минхо оказывается совершенно не готов. Спрашивать, откуда он узнал номер, бессмысленно: очевидно, помогла Лариса Евгеньевна. Что говорить — неясно. Бабушка стоит над душой, ее лицо не выражает ровно никаких эмоций. Скорее всего, Джисон наплел ей что-нибудь про потерянный номер или какие-нибудь помехи в связи, из-за которых не получается до него дозвониться. — Джисон, — Минхо пытается звучать как можно более спокойно, и у него это почти получается. Хорошо, что никто не может услышать, какую лихорадочную чечетку отплясывает его сердце. — Он самый. Я сказал бабе Насте, что неправильно записал твой номер. Так что сейчас ты мне еще раз продиктуешь свой. А потом под каким-нибудь предлогом выйдешь на улицу, позвонишь мне сам, по видео, и мы с тобой поговорим. Хорошо? — Джисон говорит тихо, видимо, чтобы не было слышно через динамик посторонним (хотя бабушкин телефон настолько древний, что в этом нет никакой необходимости). В его голосе слышатся стальные нотки — сопротивление бесполезно, так что Минхо покорно диктует ему свой номер и отключается. — Ты, наверное, поэтому и расстроился. Думал, что он про тебя забыл, а он просто такой же заполошный, как и ты, — комментирует бабушка, когда ей возвращают телефон. Через несколько минут Минхо заходит в комнату, хватает проводные наушники (с одним работающим ухом) и оповещает бабушку, что ненадолго выйдет погулять. Последние деньки лета, хорошая погода и все такое. Но та настолько поглощена криминальной передачей, что едва ли как-то реагирует на это, лишь машет рукой и продолжает смотреть. Может даже и не заметит, что Минхо вообще куда-то выходил. На детской площадке носятся дети, а лавочка у подъезда занята двумя старушками. Впрочем, место все равно не самое надежное: мало ли кто захочет погреть уши. Бабушку, а значит и его тоже, знает чуть ли не весь дом. Поэтому Минхо забредает в чуть менее людный двор. Лавочек, правда, не обнаруживается, но может быть, поэтому и людей — тоже. Находится что-то вроде небольшого бетонного выступа у дома, куда Минхо и присаживается. Руки не слушаются, и наушник надевается только с третьей попытки. На всякий случай он озирается по сторонам: насколько он знает, никто из одноклассников не живет поблизости, но осторожность лишней не будет. Может быть, он просто пытается выгадать время и оттянуть неизбежное. Минхо открывает фронтальную камеру и кривится: волосы торчат, под глазами синяки, а на лбу яркой звездой горит прыщ. Не то чтобы он хочет впечатлить Джисона — скорее наоборот. Так что, наверное, даже хорошо, что он сейчас выглядит, как сущая катастрофа. Поправив наскоро челку, Минхо наконец открывает мессенджер и нажимает кнопку видеозвонка. Не проходит и пары секунд, как вызов принимают. Неужели Джисон правда сидел все это время и выжидал у телефона? — Я уж думал, больше тебя не увижу, — первое, что произносит Джисон, качая головой. Он кажется… подавленным. Да, он все такой же раздражающе привлекательный, но его взгляд как будто слегка потух, а улыбка выглядит слабой и вымученной. — Ох, Джисони, — глухо выдыхает Минхо и проводит пальцем по экрану, словно надеясь, что это поможет разгладить хмурую складку на чужом лбу. Не может же это быть из-за него? — Я тебя чем-то обидел? Славный, добрый, замечательный Джисон. Ну разумеется он первым делом подумает, что проблема в нем! — Нет, честное слово, нет. — Тогда что случилось? Ты… передумал? Тебе больше не хочется, — Джисон рисует в воздухе неопределенную фигуру, — вот этого? Минхо чувствует, что он хотел бы спросить: «Тебе больше не хочется быть со мной?» — Я просто подумал, что так будет лучше. — А так — это как? — Джисон супит брови. Так — не привязываться еще сильнее, не тешить себя пустыми надеждами, не верить в волшебство и счастливый финал. В детстве Минхо не верил в Деда Мороза, но зато верили многие ребята из его группы в детском саду. Каждый в итоге был подавлен, когда узнал, что никакой магии не существует, и это все было лишь глупой игрой родителей, что хотели подарить им маленький кусочек сказки. У Минхо этой сказки не было никогда, но это уберегло его от боли и разочарования. — Я… Это сложно, — Минхо отводит взгляд от экрана, всматривается в дерево, стоящее напротив, и цепляет глазами дрожащий хилый лист, который оторвется от ветки при первом же дуновении ветра. — А ты все-таки постарайся и объясни мне, пожалуйста, потому что я ни хера не понимаю, — Джисон впервые использует настолько нелитературное слово в его компании. Минхо все это время было интересно: он правда совсем не матерится или просто пытается подстроиться. — Ты заслуживаешь большего. И возможно сейчас ты этого не понимаешь, но однажды поймешь, а я уже слишком сильно к тебе привяжусь. И мне будет еще больнее отпускать тебя. Поэтому я решил сделать это сейчас. Несколько мгновений Джисон молчит, будто переваривая сказанное. Открывает и закрывает рот, силясь сформулировать свою мысль. А потом все же говорит: — Ты совсем дурачок? — И ничего не, — Минхо возмущенно фыркает. — Ну как же «не», когда очень даже да, — с нескрываемым раздражением отвечает Джисон. — Ты сам сделал за меня вывод, что я чего-то там заслуживаю, и чтобы избежать какой-то гипотетической собственной боли в будущем, решил причинить боль нам обоим уже сейчас, я правильно понимаю? — Когда ты так это формулируешь, звучит сомнительно, но я правда… — Потому что это и есть сомнительно. Это чушь собачья! — Джисон говорит на повышенных тонах, и хоть его эмоции абсолютно понятны, от этого все равно становится не по себе. — Не злись, — осторожно просит Минхо. И к нему тут же прислушиваются. Потому что это все еще Джисон — славный, добрый и замечательный, с которым он поступил как негодяй. — Прости. Я просто… — строгое выражение лица переменилось на уставшее, и больше всего на свете сейчас хотелось оказаться по ту сторону экрана хоть на пару минут и крепко обнять. — Минхо, я так переживал эти дни. Думал, что правда накосячил где-нибудь или опять ляпнул фигню, и тебе надоело в очередной раз делать мне замечание, и ты решил, что я тебе даром не сдался. Извини, что я вспылил, но… — Нет, ты имеешь полное право злиться. И это мне нужно извиняться перед тобой. — Я не хочу навязываться, — Джисон тяжело вздыхает. Очевидно, эти слова даются ему нелегко. — И если ты сейчас скажешь мне, что тебе и без меня нормально, я отвяну, раз и навсегда. Но только если ты правда сам этого хочешь, а не додумываешь чего-то там за других. — Я не хочу, чтобы ты отвял, — не раздумывая, отвечает Минхо. — Хорошо, — Джисон впервые за весь разговор улыбается той удивительно яркой улыбкой, которая покорила еще тогда на колонке. — Хотя бы с этим мы разобрались. — А я… — Минхо снова озирается по сторонам, прежде чем закончить предложение, совсем тихим: — правда тебе нужен? — Больше, чем ты можешь себе представить. Я боюсь потерять тебя. На ум тут же приходит их разговор на холме — о поэзии и силе ритма. Именно эта строчка звучала как образец, а такое построение фразы — как акцент не на действии, а на человеке. Любопытно, вышло ли это у Джисона сейчас случайно или намеренно. Минхо отвечает: — А я боюсь тебя потерять. Джисон на этих словах расплывается в улыбке, и Минхо готов поклясться, что даже через маленький экран старенького смартфона видит, как слегка краснеют его щеки. Значит, фраза была явно не случайной. — Солнце мое, — в этот раз наступает очередь Минхо гореть от смущения из-за слов Джисона. — Я не знаю, что нас ждет в будущем. Я только знаю, что нам очень повезло найтись. И сейчас мы одинаково нужны друг другу. Я не могу обещать тебе, что никогда не сделаю больно, и ты мне тоже. Все люди косячат, и в любых отношениях бывают обиды, ссоры и неприятные моменты. Но я хочу попробовать, даже если будет сложно. Я хочу нас, хочу тебя. Здесь, сейчас и так долго, как у нас с тобой получится. — Я сейчас позорно разрыдаюсь, и ты сам будешь объяснять бабе Насте, почему довел ее внука до слез, — Минхо отшучивается, давая себе хотя бы пару мгновений, чтобы переварить сказанное, пока в сердце извергаются вулканы. — Ничего, номер ее я уже знаю, — губы Джисона растягиваются в ухмылке. — Какой же ты проныра! — Ну а как с тобой иначе? Тебя на пару дней без присмотра оставить нельзя, уже накрутил себе черти чего. — Накрутил. И скорее всего, еще буду накручивать. Но ты не обращай внимания, ладно? — А ты не исчезай больше. — Не буду. — Вот и договорились, — Джисон строго нахмуривается и грозит пальцем в камеру. Выглядит примерно так же устрашающе, как воинственно шипящий котенок. — Но ты мне так и не ответил. Ни когда мы прощались, ни сейчас. — Я отвечу тебе стихотворением. Обещал же записать тебе голосовое. — Ты запомнил, — произносит Джисон с благодарной улыбкой. — Я буду ждать. Минхо едва сдерживает смешок, потому что по иронии судьбы именно так называется стихотворение, которое он собирается для него прочитать. Вместо этого спрашивает: — Тебе еще не надоела поэзия? — Я в нее влюбился, — Джисон поднимает взгляд в камеру, и на миг создается ощущение, словно он сидит рядом и смотрит прямо в глаза. Отчего-то кажется, что говорит он не только о поэзии. Минхо весь вечер перечитывает выбранное стихотворение Бальмонта. Оно идеально описывает все то, что он чувствует, но не может сформулировать сам, если бы не одно четверостишье. «Ты будишь чувства тайно-спящие, И знаю, не затмит слеза Твои куда-то прочь глядящие, Твои неверные глаза». Можно было бы просто пропустить его, но не хочется терять строчку с «тайно-спящими чувствами». Из песни, может, слов и не выкинешь, а вот из стихотворения, особенно если пытаешься признаться объекту своей симпатии, очень даже. Да простит его Константин Дмитриевич. После десятка тщетных преобразований Минхо смотрит на окончательный вариант и довольно улыбается. «Ты будишь чувства тайно-спящие, И верю, не затмит слеза Твои так ласково глядящие, Твои любимые глаза». На следующий день, утром первого сентября, Минхо отправляет Джисону обещанное голосовое. И если его голос слегка подрагивает на строчках «но я не знаю высшей сладости, как быть с тобой наедине», то об этом вовсе необязательно кому-то знать. Вечером Джисон присылает ответное голосовое, в котором поет эти стихи под гитару, и отчего-то это ощущается, как своеобразный обмен клятвами. Они переписываются до двух часов ночи, пока бабушка не просыпается от хихиканья Минхо и не грозится дать по лбу, если он не перестанет хулиганить и не ляжет спать. И хоть сон нейдет, на губах снова и снова расцветает улыбка. Ему до одури страшно. Он до одури влюблен. Каким будет финал их истории — неясно. И может быть, это все — одна большая глупость. Но когда еще творить большие глупости, как не в семнадцать?