Кактус и Сорняк

Просыпаться может быть страшно по двум причинам: когда произошедшее кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, или наоборот — когда хочется, чтобы это все оказалось лишь сном. Минхо боится обоих сценариев. События вчерашнего дня просто не укладываются в голове: проигрываются, как кадры из подросткового кино, которое Минхо даже никогда не смотрел, но догадывался, что обычно там все так и бывает. Красивое место, вкусная еда, чудесный человек рядом — лучшего и вообразить нельзя. А уж от мыслей об их первом поцелуе и вовсе невозможно сдержать трепета в груди. Боже, они и правда поцеловались! Он нравится Джисону. Даже очень нравится. Как же очаровательно он смущался (удивительно: он и впрямь умеет смущаться), когда на обратном пути в деревню ловил на себе взгляд Минхо и когда поставленный на рандом плейлист выдавал сопливые песни про любовь. Джисон старался не подавать виду, но то, как покраснела его шея и как он нервно дергал ногой, выдавало его с головой. Хотя Минхо, наверное, и сам был немногим лучше. Сердечная почва все же не зачерствела. Понадобилось лишь несколько дней, десяток глупых шуток и самая красивая улыбка на свете, чтобы в этом убедиться. Он чувствует, наконец чувствует то, о чем раньше читал только в книжках и что уже даже не надеялся когда-либо испытать. Вечную тревогу и печаль впервые вытесняет щемящая нежность, горло сдавливает от рвущихся наружу признаний, а перед глазами вновь и вновь возникает полюбившийся облик. Разве можно так стремительно потонуть в этом океане эмоций? Вроде бы только-только подошел к берегу, присел на корточки и провел ладонью по прозрачной ряби — просто проверить, теплая ли вода. Когда успел погрузиться и заплыть так далеко? И что будет дальше? Назад уже не вернешься — берега давно не видно. Минхо всегда считал себя рассудительным человеком. Точнее, этим титулом его наградили взрослые, а он принял, положил в одну кучку к стопке грамот за примерное поведение и решил, что, наверное, это и правда про него. Как и десятки других прилагательных, которыми его постоянно награждали. Но разве сейчас он поступает рассудительно? Разве будет рассудительный человек так легко поддаваться своим душевным устремлениям, не думая о последствиях? Хотя Минхо конечно же думает, знает, понимает — и все равно действует рассудку наперекор. Может быть, так проявляется этот пресловутый подростковый бунт. Кто-то красит волосы в вычурные цвета, кто-то сбегает из дома, а Минхо впервые позволяет себе чувствовать что-то кроме волнения и тревоги за взрослых. Новое чувство, хоть и вперемешку с тоской, нравится ему гораздо больше. Он знает, что влюбляться — это больно. Но боже, как же сильно хочется отпустить себя хоть раз в жизни, выпустить сердце из темницы и искупаться в лучах чужого света. И к черту рассудок — он влюблен! Перед тем, как выйти из комнаты, Минхо смотрит в зеркало и с усилием стирает с лица мечтательное выражение. Вот только лихорадочный блеск глаз никуда не деть: такой яркий, что им можно осветить всю деревню в самую темную ночь. Бабушка еще не проснулась, а вчера вечером Минхо вернулся так поздно, что уже не успел ее застать; сегодня непременно возникнут вопросы. Хорошо, что Джисон пользуется у нее кредитом доверия. Конечно, вряд ли она догадается об истинной природе их отношений, но совсем наглеть тоже не следует. Интересно, как изменилось бы ее отношение к Джисону, знай она правду? А к самому Минхо? Джисон-то ладно — человек незнакомый, пусть и создающий самое благоприятное впечатление благодаря безупречным манерам и хвалебным рассказам подруги. А вот Минхо… Она не поймет. Разумеется не поймет, и в этом даже нет никаких сомнений. Но насколько сильно это заденет ее? Станет ли она любить его меньше или и вовсе отречется? Хотя в ее стиле, скорее, просто игнорировать проблему в надежде, что та исчезнет. Минхо давно себя принял. Точнее, ему даже не нужно было это принимать, он всегда воспринимал свою гомосексуальность как нечто обыденное: как цвет волос, как почерк, как любовь к малине. Ему просто всю жизнь нравились мальчики — и в этом нет и не было никакой загадки или трагедии. Будучи еще с детства «умным-не-по-годам», он уяснил, что об этом лучше не распространяться. Он и так всегда выделялся: но вот ориентацию спрятать можно, а «неправильный» разрез глаз, из-за которого начали дразнить еще в детском саду, — увы, нет. Джисона, как выяснилось, тоже обижали, но у Минхо не хватило смелости спросить из-за чего именно. Впрочем, достаточно и того факта, что в другой город они с семьей переехали вовсе не из-за буллинга. И если бы не бизнес отца, Джисон продолжал бы учиться в старой школе и терпеть враждебно настроенных одноклассников. Одинокий ребенок, не особо сдавшийся своим родителям, которые больше пекутся о красивой картинке, чем о душевном состоянии родного сына. Иронично и немного грустно, что с первого взгляда Минхо показалось, будто они с Джисоном из разных вселенных, но чем больше он об этом думает, тем больше параллелей находит между их судьбами. Может быть, подвоха нет и не было с самого начала, а Джисон просто почувствовал их сходство гораздо раньше. К счастью, бабушка не замечает в его выражении лица ничего особенного. Только ворчит: — Опять вчера шастали допоздна, да еще и в городе. Там в темноте всякая шелупонь вылезает, не дай бог по балде настучат. — И совсем не допоздна, ты просто спать рано легла. — Чем занимались хоть? Перед глазами, разумеется, возникает первый поцелуй, и сердце ухает — точно сова в ночной тиши. — Да ничем интересным, просто по центру гуляли и болтали, — сдержанно отвечает Минхо. И даже почти не врет, просто немного умалчивает. — Чего в центре видели? Лестницы на набережной небось так и не доделали? И Минхо с радостью переключается на обсуждение центра, лестниц и всего, что никак не касается Джисона. Отчего-то теперь обман ощущается острее обычного. Минхо уже давно привык, что бабушка не знает о нем всей правды, но сейчас… Как было бы славно поделиться с ней счастьем и получить в ответ неуклюжие вопросы или беззлобную шутку! Остатки противно-остывшего чая допиваются одним глотком. Минхо обводит взглядом кухню, затем выходит в коридор, на веранду и в огород — инспектирует. Воды на день еще хватит, посуда помыта, дома чисто. Даже слишком чисто — намек на скорый отъезд, о котором совсем не хочется думать. На часах — восемь, на улице — солнечно, на душе — переменная облачность. Минхо так и не взял у Джисона номер телефона, чтобы хотя бы написать сообщение и спросить, спит ли он еще, а беспокоить его и будить в последние дни каникул хочется в последнюю очередь. И хотя сейчас мысль об их новой встрече будоражит больше всего на свете, Минхо не станет навязываться. Но и сидеть дома — слишком беспокойно, поэтому он решает наведаться в любимое, хоть уже и не такое укромное место у реки. В руках — плед и томик в темно-синей обложке, на которой прописными белыми буквами аккуратно выведено «Сонет Серебряного Века». Сколько раз Минхо брал эту книгу, открывал страницу наугад и учил выпавшее ему стихотворение, — не счесть. Их здесь много, несколько сотен, и Минхо хотел бы шутки ради однажды выучить их все. Сегодня он открывает книгу на стихотворении Людмилы Вилькиной «Влюбленность» и качает головой: отвлечься совершенно невозможно. Строки нежные, тоскливые, играющие на контрасте: страстная, яркая, пылкая влюбленность — и несущая смерть любовь. Минхо нравится быть влюбленным, искриться как бенгальский огонек, но может, тихо и спокойно любить ему бы понравилось не меньше. Чавкающие звуки по еще влажной траве мгновенно отрывают от чтения, но внешне Минхо старается не реагировать на чужое присутствие. Странное желание показаться чуть менее заинтересованным, чем есть на самом деле. Впрочем, выходит скверно. Когда на него сзади налетают с объятием, изо рта вырывается предательски счастливый смех. — Дурной какой, кто же так пугает? — ворчит Минхо, а сам кладет ладони поверх Джисоновых на своей груди и закрывает глаза. Джисон порывисто целует в висок, в щеку и в шею — куда утыкается почему-то холодным носом. Все страхи о том, что вчера ничего не значило, что это было злой шуткой, что Джисон передумал и не захочет продолжать то, что у них возникло, рассыпаются в пыль и уносятся ветром к реке. — Снова стихи читаешь? Что-нибудь красивое? Почитаешь мне? Мне понравилось, как ты читал про звезды, — он тараторит, а Минхо даже спиной чувствует, как лихорадочно бьется его сердце — в такт собственному. — Я бы даже записал на диктофон, чтобы иногда слушать, но ты ведь будешь ругаться. — Что за прошлый век? Диктофоном уже никто не пользуется, — Минхо буквально цитирует услышанную от него фразу в первую встречу, но Джисон не подает признаков узнавания и лишь вопросительно хмыкает. Очаровательно и немного грустно: пока сам загоняешься из-за случайно брошенного в свой адрес слова и анализируешь, действительно ли человек хотел тебя обидеть, тот забывает о сказанном в следующую же минуту. Когда-нибудь Минхо расскажет ему о том, почему так взъелся на него с первого же диалога, и Джисон наверняка найдет это уморительным. Может быть, и сам Минхо к тому моменту — тоже. Если они продолжат общаться. Если у них вообще есть хоть какое-то будущее. — Запишу тебе лучше голосовое. — Мне будет приятно. Оба замолкают, словно фраза о сообщениях напомнила о том, что скоро их общение будет состоять исключительно из букв, голоса и пикселей на экране. Это все ужасно несправедливо. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — осторожно произносит Джисон. Затем ведет носом по шее, оставляет короткий поцелуй на горящей от смущения мочке уха и кладет голову на плечо. Они уже сидели так — буквально пару дней назад. А кажется, словно за это время прошла маленькая вечность. Минхо не находит сил отшутиться. Молчит. Ждет. — И я думаю о том же. Но давай хотя бы на один день забудем обо всем и просто побудем вместе? — Мне бы хотелось, — Минхо говорит и чувствует, как к горлу опять подкатывает ком. Что же это такое? Словно прорвало ржавую трубу. Джисон же, услышав фразу, начинает напевать: — Рисовать твои руки, читать твои мысли, не думать о звуках, не помнить о числах. Его голос звучит тихо, вполсилы, но даже так в него хочется укрыться, как в уютный мягкий плед. Джисону идет музыка — то, как он ее слушает и отбивает пальцами ритм, как с горящими глазами говорит о ней, как создает ее сам. Жаль, Минхо ни черта в ней не понимает — прямо как сам Джисон в поэзии, хотя одно тесно связано с другим. Может, им было суждено встретиться, чтобы дополнить друг друга, как гармоничная мелодия дополняет глубокую лирику? — Видишь, ты тоже знаешь стихи. — Это немного другое. Но хоть что-то, да. Тебе нравится? — Напрашиваешься на комплименты? — Собираю фидбэк! — А, это теперь так называется? — Упрямый Кактус, не говори, если не хочется, — Джисон отстраняется, кусает его за плечо, и Минхо почти успевает подумать, что действительно его обидел, но зря: тот просто меняет положение и ложится головой на его колени. Собственные руки зависают в воздухе на пару мгновений, а Джисон с нескрываемым весельем следит за его растерянностью. Наконец правая рука находит место на чужом животе, а левая — в волосах. Минхо все еще не до конца верит в реальность происходящего, поэтому касается робко и осторожно. Словно Джисон растает, если зарыться ладонью в волосы чуть глубже. Ему правда можно? Если судить по тому, как каждое почесывание отзывается чуть ли не кошачьим мурлыканьем, то, наверное, все-таки можно. Но даже с внешним подтверждением Минхо чувствует себя немного преступником, ворующим то, что ему не должно принадлежать: в данном случае — внимание, сердечная привязанность и миллион самых чарующих улыбок на свете. Должно пройти время, прежде чем Минхо осознает, примет новую реальность, в которой он и впрямь может кому-то нравиться, и даже не просто случайному «кому-то». Жаль, что этого времени нет, и нужно лихорадочно ловить момент, создавать воспоминания для архива — на будущее, когда кроме них больше ничего и не останется. Нет. Не думать. Забыть. Просто побыть вместе. Джисон прав, от этих мыслей — никакого толку, они только омрачают настоящее и не дают насладиться им сполна. Все равно что прийти в кафе, заказать самое вкусное блюдо и расстроиться, что скоро его съешь. Минхо радует, что это теперь не просто пустая метафора из воздуха, а момент, взятый из личного опыта. И все благодаря Джисону, который потратил свое желание, чтобы сделать для него что-нибудь приятное. И если сегодня он хочет просто быть — вдвоем, вне времени, пространства и обстоятельств, то Минхо даст ему это. — Мне никогда не было так спокойно молчать с кем-то. Ты как мое успокоительное, — с блаженной улыбкой произносит Джисон. — Жаль, что не как личный сорт героина. — А ты точно «Сумерки» только по мемам знаешь? — бровь Джисона недоверчиво ползет вверх. — А то я начинаю подозревать… — Что за наглые инсинуации? — Пообещай, что посмотришь со мной когда-нибудь все части «Сумерек». От этого «когда-нибудь» больно — словно иголкой — колет в сердце. Когда Минхо было семь, бабушка говорила не играться с ее набором для шитья, а то потеряет иголку, наступит на нее, она войдет в его тело и пронзит в самое сердце. Он, конечно, ее не послушался, посеял иголку и получил жуткий нагоняй. Иголку в итоге так и не нашли, и Минхо еще долго прислушивался к своим ощущениям: вдруг правда наступил и не заметил. Видимо, так и случилось: все эти годы она бродила по венам, чтобы всего одним словом катапультировать до самого сердца. — Я не разбрасываюсь обещаниями, которые не могу сдержать, — слабо отзывается Минхо. Рука сильнее зарывается в уже и так растрепанную, но преступно мягкую копну волос. Может, Джисон — чародей? Это бы объяснило его способность выглядеть безупречно в любое время и в любом месте, а еще то, как он быстро и крепко привязал к себе Минхо. — А ты смоги. Снова эта святая простота. Обнять и плакать. — Я… — Я же не замуж тебя зову. — Как будто это возможно, — говорит Минхо раньше, чем успевает подумать. — А если бы было возможно? — Джисон оживляется, а его глаза загораются таким энтузиазмом, словно он и правда сейчас встанет на одно колено и протянет ему кольцо, сплетенное из стеблей ромашек. — Что ж ты такой стремительный? — Ну а в чем проблема? Подошел, взял за руку, уверенно сказал: «Давай посмотрим все части Сумерек». — О, господи, — Минхо прыскает, — да посмотрю я их с тобой, только отвянь. — Не могу отвять, я же Сорняк, — Джисон лучезарно улыбается и подмигивает. — Я бы на твоем месте так этим не гордился. — У тебя уже не получается изображать раздражение, но так мило, что ты все еще пытаешься. — Ты говоришь глупости. — А ты покраснел. — Не выдумывай, — бурчит Минхо и тычет пальцем в чужую щеку — железобетонный аргумент. — Бабуля заметила, что я стал чаще улыбаться, — произносит Джисон. — Я говорю ей, что это просто антидепрессанты помогают, но не думаю, что она мне верит. Минхо, как опытный читатель, отлично читает между строк, но почему-то в случае с Джисоном чувствует себя детсадовцем, который впервые в жизни взял в руки букварь. Может ли он быть причиной его улыбки? Или Джисона радует что-то другое? У него скоро — переезд, учеба в месте мечты и целый новый мир. Наверняка это должно радовать. Поэтому Минхо, пользуясь случаем, цепляется за другое: — Она знает про антидепрессанты? — Она много лет работала фармацевтом, так что ее таким не напугаешь. Ну и вообще она во многих вещах довольно продвинутая, порой даже больше, чем мама. — Это так здорово, — с совершенно искренним восторгом говорит Минхо. Возможно, он даже немного завидует. — Теперь я понимаю, почему ты ей так часто звонишь. — О, а откуда ты это знаешь? — А она всегда нам хвастается, так что ты еще заочно завоевал любовь бабы Насти. — Хоть чью-то любовь было легко завоевать, — хихикает Джисон, за что ему тут же прилетает щелбан. Минхо умалчивает, что если не его любовь, то как минимум привязанность у него получилось завоевать в рекордно (и даже пугающе) короткие сроки. — А Лариса Евгеньевна знает… все остальное? — Однажды она зашла ко мне в комнату, когда я слушал «Мама, я гей», так что, можно сказать, каминаутнулся. — Легендарная песня. — Классика, — улыбается Джисон. — Но если серьезно, я не уверен. Иногда мне кажется, что она поняла это раньше меня, но мы никогда не говорили об этом. И вообще с этим довольно забавная история была. Грустная, но забавная. — Описание всей нашей жизни. — И не говори. — Расскажешь историю? — А тебе правда интересно? — Нет, я тут из вежливости сижу, — Минхо закатывает глаза. — Мне на самом деле заплатили, чтобы я с тобой поошивался и изобразил бурный интерес. — И за то, чтобы по голове гладил, — тоже? — Да, за это отдельная доплата была. — Ну ладно, раз уплачено, тогда… — Джисон подтягивается на локтях, звонко чмокает Минхо в губы и с довольной ухмылкой ложится обратно к нему на колени. А потом возвращает его руку себе в волосы, прикрывает глаза и выдыхает с чувством выполненного долга. И начинает рассказывать. В детском саду у Джисона почти сразу появился его первый лучший друг — его звали Денис. Джисон и Денис не отлипали друг от друга: вместе играли в песочнице, сидели на соседних горшках, и даже кровати у них стояли рядышком. На тихом часу они вечно мешали другим своим спать — не могли нахихикаться. Джисон с удовольствием просыпался в самую рань, предвкушая новый день в садике, ведь тогда можно будет снова увидеть своего друга. Когда тот болел и не приходил, Джисон и сам чувствовал, словно его одолевает какая-то неведомая хворь, но никак не мог подобрать нужных слов, чтобы описать свое состояние. Словарный запас в пять лет был, увы, весьма скудным. В Денисе было замечательным решительно все: от милой шапочки с медвежьими ушками до имени — бабушка Джисона читала ему любимые «Денискины рассказы», когда его оставляли с ней, так что оно вызывало очень теплые ассоциации. Однажды, в один из тех редких прекрасных дней, когда Джисона снова оставили с бабушкой, та уснула с включенным телевизором. Обычное дело. Джисон всегда страшно этому радовался, потому что обычно ему выделяли только час в день для просмотра мультиков. Отец утверждал, что от телевизора глупеют, мать поддакивала, а Джисон из страха перед первым не выдавал матушкин секрет: та включала телевизор в гостиной, едва отец ступал за порог, и вечно бегала туда из кухни — пока поднималось тесто, пока кипела вода или пеклись очередные хитровыдуманные пироги. Так Джисон с самого детства уяснил, что правда в их доме не очень приветствовалась. Но у бабушки! У бабушки все было иначе. Она пыталась внешне сохранять строгость, которая, впрочем, тут же разбивалась о жалобный взгляд и надутые губки. Здесь его кормили сладким, здесь с ним играли, здесь ему читали книжки — а не включали запись на магнитофонной кассете. Но телевизор тут тоже не очень любили. Досадно, но не смертельно. Джисона оставляли с ней крайне редко (отец отчего-то считал, что та оказывает на него дурное влияние), но в те моменты, когда это случалось, не было на земле ребенка счастливее, чем он. Итак, в тот день по телевизору шел какой-то сериал («Дикий ангел» — как выяснит Джисон позднее), а бабушка мирно похрапывала на кресле со съехавшими на кончик носа очками в широкой оправе. Джисон уже хотел было переключить на другой канал в поисках мультиков, но сцена в сериале привлекла его внимание сильнее, чем это мог бы сделать какой-нибудь кот Матроскин или поросенок Фунтик. В кадре целовались два человека, и Джисону показалось, что это были два парня. Уже годы спустя, когда он каким-то немыслимым образом нагуглил эту несчастную сцену, он увидел, что человек справа — в пацанячем комбинезоне и кепке козырьком назад — девушка. Главная героиня, между прочим. Просто образ у нее был такой. А у Джисона в пять лет из-за этого случилась первая в жизни гей-паника. Хотя, не столько паника, сколько прозрение: ого, оказывается, и так можно! Даже в диснеевских мультиках целовались только мальчик и девочка, хотя Джисон всегда морщился и отворачивался на этих моментах. У него никогда не возникало даже отдаленного желания повторить это и поцеловать какую-нибудь девчонку хотя бы в щеку. А вот при мысли о том, чтобы поцеловать Дениса, приятно потеплело в сердце. Люди целуются, когда друг другу нравятся. А он точно нравился Денису — тот всегда делился с ним игрушками, садился рядом с ним во время обеда и однажды даже чуть не подрался с девчонкой, которая назвала Джисона чумазым из-за смуглой кожи. На следующий день Джисон не шел в детский сад — а летел. Даже вечно витающая в облаках мать заметила, что он был каким-то вызывающе веселым, и приструнила: смех и улыбка без причины — признак дурачины. Джисон совсем не расстроился — ему вообще было не до этого. Было решено поцеловать Дениса на дневной прогулке, подальше от лишних глаз. Все складывалось просто чудесно: Джисон позвал его в домик на дальней стороне площадки — поиграть в магазин. Они даже собрали по дороге туда несколько листьев и камешков в качестве расчетной монеты. А когда зашли внутрь, Джисон не стал долго церемониться и клюнул Дениса прямо в губы. Только от волнения поспешил и влетел так резко, что оба хорошенько вмазались друг в друга носами — у Дениса даже пошла кровь! Тот опешил, оттолкнул Джисона, заревел и побежал к воспитательнице. И очевидно — рассказал ей об этом несчастном поцелуе. Джисона долго и нудно отчитывали, а потом, конечно же, нажаловались бабушке, которая в тот день по счастливому совпадению забирала его из садика. Бабушка почему-то не ругалась, только выглядела очень грустной и задумчивой и молчала почти всю дорогу. А потом наказала ни за что не рассказывать об этом случае ни маме, ни папе — и пообещала, что за это разрешит ему смотреть мультики весь день, когда он в следующий раз останется у нее. Джисон послушался: и даже не столько из-за обещанного марафона мультиков (хотя это звучало весьма соблазнительно), сколько из-за какого-то внутреннего, не до конца понятного опасения. Кажется, он действительно сделал что-то не так. Денис после этого случая чурался его, как чумного, и остальные дети не сговариваясь встали на Денисову сторону. С Джисоном перестали здороваться, не звали в общие игры и в целом игнорировали его существование. И воспитательница даже не пыталась как-то на это повлиять, принимая как должное новый порядок вещей в собственной группе. — Джисони, мне так жаль, — произносит Минхо, когда понимает, что рассказ закончен. Джисон в своей привычной манере отмахивается, издает приглушенный смешок и открывает глаза, которые все это время были закрыты. В его взгляде теплится столько света, словно его рисовали для самого доброго персонажа какого-нибудь диснеевского мультфильма. Как у него получилось не озлобиться на весь мир, который раз за разом так с ним обращался? Минхо, конечно, тоже было тяжело — но это как раз и нашло отражение в его характере, недоверии к людям и ослабшей вере в простое бескорыстное добро. — Это было давно, все нормально. Наверное, думать о таких приземленных вещах после таких трогательных и грустных откровений, — дурной тон, но Минхо не может не спросить: — А помимо Дениса ты целовал кого-нибудь? Хотя уже, конечно, догадывается, какой получит ответ. Вчера явно не Джисон трясся, как парус под порывистым ветром, от простого прикосновения губ. И явно не Джисон бесполезно шевелил губами, подражая рыбе, которую выбросило на берег. — А ты ревнуешь? — знакомая лукавая ухмылка вызывает знакомое желание ее стереть. В первые дни знакомства хотелось сделать это кулаками (хотя Минхо понимал, что никогда никого не ударит, но грех не пофантазировать), сейчас же — несколько более гуманным и приятным способом. — Глупости! — оскорбленно восклицает Минхо. Подумаешь! И совсем необязательно быть во всем первым. Сейчас именно он нравится Джисону, это ведь главное? — Точно ревнуешь, — Джисон добродушно усмехается. — Но не волнуйся, я целовался в основном с девчонками, и это было совсем не так приятно, как с тобой. — В основном? — Кактус, почему ты цепляешься не за то, что надо? — А ты уходишь от темы. — Это был тот друг, который постоянно включал Квинов. Мы тогда были одни дома и распили на двоих банку ягуара, а потом решили попробовать, каково это — засосаться с парнем. Точнее, он решил. Я-то знал, что мне понравится. Несмотря на то, что Минхо действительно чувствует укол ревности, манера рассказа вызывает у него улыбку. — И тебе понравилось? — Явно больше, чем все те неловкие попытки в гетеросексуальность. А вот другу не очень. — А он сам тебе нравился? — Какой ты любопытный! — ухмыляется Джисон. — Ну у меня просто совсем ничего не было, дай хоть узнать, как это бывает у нормальных людей. — Во-первых, все с тобой нормально, — Джисон тычет Минхо пальцем в бок, отчего тот громко ойкает, — а во-вторых, да, нравился, но это было давно. — Понятно, — отзывается Минхо и мысленно корит себя за то, что завел диалог в эту сторону. Не было печали — приобрел соперника. Который, очевидно, уже и не соперник вовсе, и это все глупо в квадрате, в кубе и в чем-то там дальше (у него с математикой сложные отношения). — Ты расстроился? — Вот еще! — преувеличенно бодро возражает он. И даже сам слышит, как жалко это звучит. Джисон закатывает глаза — он почти никогда так не делает, понабрался привычек у Минхо, — и, все еще лежа на его коленях, переворачивается на другой бок, в сторону реки. Рука Минхо тут же устраивается на его талии, соскальзывает к животу, обводит ладонью горячую — ощутимо даже через тонкую ткань футболки — кожу. Если спуститься чуть ниже, можно пробежаться пальцами по полоске голой кожи. От одной только мысли об этом бросает в жар. Для таких касаний еще слишком рано, но что вообще есть «рано», когда у вас остались считанные дни? И вроде бы ничего не случилось, но Минхо все равно осторожно спрашивает: — Эй, ты не обиделся? — Нет, конечно, — Джисон подкрепляет свои слова улыбкой, но не сдвигается с места. — Прости, я тоже не всегда понимаю, если меня заносит. Я не хочу… Ну, лезть не в свое дело и донимать тебя своим любопытством. — «Донимать», — Джисон хихикает, и Минхо уже без уточнений понимает, что его в очередной раз повеселило книжное слово в его речи. Это отчего-то совсем не злит и даже немного радует: он способен поднять Джисону настроение какой-то глупой мелочью. — Минхо, все хорошо, правда, — Джисон ловит его руку на своем животе и переплетает их пальцы. — Просто я еще никогда не делился всем этим с кем-либо, и это немного страшно. И под «всем этим» он явно подразумевает не только рассказ о пьяном подростковом поцелуе с другом. Минхо узнал о нем за последние несколько дней столько, что, кажется, будто знал его всю свою жизнь, и в то же время это все еще ощущается как капля в море, как десяток стихотворений в его огромном томике «Сонет серебряного века» или первые двадцать минут трехчасового фильма. И как давно Минхо успел стать таким жадным? Или он всегда таким был, просто у него не было возможности узнать это о себе? Минхо и сам раскрыл для него дверь в свою душу, заставив потоптаться на пороге лишь пару дней ради приличия. И это было приятно и больно в равной степени. — Я понимаю. — Я знаю, что ты понимаешь. И это здорово и грустно одновременно, — голос Джисона звучит чуть напряженно. — Бабушка меня тоже часто понимает, потому что сама хлебнула всякого. — А что с ней случилось? — Мой дедушка. — Ох, он… — Минхо на мгновение задумывается, как покорректнее сформулировать вопрос, и продолжает: — плохо с ней обращался? — Нет, совсем нет. По крайней мере, из того, что она мне рассказывала, он был очень классным. Просто он казах, а она русская. И его и ее родители рвали и метали, когда узнали, что они решили пожениться. До последнего надеялись, что они по молодости ерундой страдают. С бабушкой ее мама не разговаривала до самой смерти. — Как же это нелепо! — восклицает Минхо, чувствуя, как его захлестывает такая сильная обида, словно эта история касается лично его. Может быть, потому что она и правда немного и о них тоже: время идет, а предрассудки остаются все теми же. Разве мир не должен становиться лучше? — И не говори. Мне кажется, моя мама насмотрелась и наслушалась всякого от дедушкиных родителей и решила найти кого-то, кто хотя бы внешне на нее похож. — Получается, в тебе есть и казахская кровь, — для Минхо это становится еще одним волнующим откровением. Джисон словно нескончаемая шкатулка с секретами. — Да, но родители почему-то усиленно это игнорируют, — в голосе Джисона слышатся раздраженные нотки. — Отец недолюбливает бабулю, а мама, ну, она просто старается не привлекать к себе лишнего внимания и во всем ему потакает. — А Лариса Евгеньевна? — Она иногда втайне кормит меня баурсаками, а в детстве помимо «Денискиных рассказов» читала про Алдара Косе — книжка от дедушки осталась. — Она у тебя такая хорошая, — говорит Минхо. «Совсем как ты». — Я как-нибудь обязательно съезжу в Казахстан. А потом в Корею. Поедешь со мной? — Джисон поднимается, садится рядом и берет Минхо за руку. Они так близко, что в чужих зрачках можно разглядеть собственное отражение и решимость, которой можно одолеть любые преграды. — Сдался я тебе? — Еще как. — Ну тогда обязательно поеду, — отвечает Минхо, хотя это обещание звучит пустым и ребяческим. Когда-то в детстве он обещал маме, что вырастет большим-большим, станет знаменитым певцом, заработает кучу денег и купит ей три дома (почему именно три — без понятия). Обещания совместного будущего с Джисоном кажутся такими же сказочными — в них очень хотелось бы верить, но Минхо уже давно не ребенок. Джисон, конечно же, почти сразу замечает, что Минхо немного помрачнел, кладет ладонь на одну щеку, а в другую тычется носом, как котенок, ищущий ласки. И решительно невозможно оставаться равнодушным, губы сами растягиваются в улыбке, руки тянутся навстречу, чтобы обнять и прижать ближе. Минхо вдыхает запах какого-то выпендрежного парфюма (ну что за ходячее недоразумение, кто вообще пользуется парфюмом в деревне у бабушки?) и на мгновение теряется в фантазии о том, что у них впереди и правда — целая жизнь. Вот бы завтра никогда не наступало.