Относительно

      Сугуру такой — кого Годжо не забыл бы никогда. Он помнит его любым; с длинными волосами и с оскалом на зубах, при последнем вздохе и со шрамом на лбу — но последнее не он — всего лишь его оболочка.       Нанами тоже — до смешного прилизанный и без морщин на лбу. Хайбара рядом выглядит как солнце— всегда был таким.       А ловочка из студенчества.       Они говорят о Сукуне: Сатору не сожалеет, что встретил конец так. Достойно и храбро, стоя на ногах до конца, умер не как Годжо, а как шаман — сильнейший.       — Я знаю, что Юджи и все остальные справится, — улыбается Сатору, — я верю в них.       — Они тоже в тебя верили, Сатору, — голос Сугуру теплый, родной, — посмотри, к чему это привело.       — Считаешь, что я могу накаркать? — фыркает он, — не смеши меня.       Сатору поднимает взгляд на потолок. Он знает, что это за центр — были времена, когда он и Сугуру со Сёкой на пару ходили в игровую комнату, или по магазинам, или заходили в кафе и сидели долго-долго, обсуждая все возможное.       — Сожалейте о чем то? — спрашивает Хайбра, улыбаясь во все тридцать два зуба. Его облик приятно видеть, и, разливисто захлёбываясь своим хохотом — Годжо мотает головой. Он слишком счастлив, что б сожалеть.       — Хотя, возможно, сожалею о том, что тебя не было рядом, Сугуру, — говорит он, — и что ты, Нанами — не увидел меня во всей красе.       Гето до родного-знакомого фыркает. Сатору скучал. Очень.       — Ты такой же болван, как и всегда, Сатору, — парирует Сугуру, — Сёко и Нанами были о тебе правы.       Годжо может согласиться тут — потому что его никто не осуждает. Нанами лишь хмуро уставиться в стенку, но будет в душе ликовать — сильнейший признал, что то идиот; а Хайбра все равно будет смеётся под ухом. Сугуру лишь сожмет его ладонь в своей.       Сёко правда не хватает, но это хорошо, это правда хорошо — она бы скрутилась под боком Гето и тихонько залипала в телефон.       — И что теперь? — как-то тихо вылетает из его рта. Сатору вспоминает Мегуми. Он надеется, что больше никогда не увидит на нем эти ужасные линии; черные и острые, совсем не подходящие ему.       — Теперь рай, — говорит Сугуру на выходе, — рай — со мной.       Сатору слишком счастлив, что б сожалеть.