Проклятие возлюбленных

Шинсо Хитоши было шесть лет, когда его усыновили отцы. До этого его воспоминания были туманом, который защищал его от вспышек боли и тугого сжатия кожаного намордника вокруг рта. Возможно, он считал, что ничего не упустил, потому что Хитоши мало общался с окружающим миром. Он не знал, что деревья меняют цвет при смене температуры. Из того места, где он был заперт в тех же окружающих четырех стенах, долгое время было просто жарко, потом холодно, потом снова жарко. Хитоши редко чувствовал что-то среднее между ними, когда его одежда была порвана и плохо залатана в большинстве мест, а в комнате, где он проводил большую часть времени, было лишь самое узкое окно, за которым не было видно его маленькой руки. Комфорт был редким товаром — такова была та малая толика информации, сквозь которую не мог не просочиться туман, заслонявший его. Это, конечно, было лучше, чем вспоминать все подробности своего детства, и Хитоши обычно довольствовался тем, что прятался за туманом, но он помнил время, когда никто не приходил, когда он плакал. Его слезы и рыдания осуждались; воспитатели наказывали его, ведя себя так, словно Хитоши не существовало. Молчали единственные люди, которых он знал и которые находились в комнате, молчали, когда летние птицы улетали в более теплые края, молчали, молчали, молчали. Хитоши сходил с ума, даже задерживал дыхание, чтобы услышать стук своего сердца, борющегося за воздух. Молчание было плохо, но это было все, что он знал. Терапевт объяснил его нынешним отцам, что именно поэтому он выбирает то, что ему наиболее знакомо, когда ему плохо, поэтому они должны быть терпеливыми, и это не равносильно тишине. Если они и считали правильным помочь Хитоши найти путеводный свет, пробивающийся сквозь туман и защищающий его от еще большей боли, то только в своих словах и поступках. У них, как и у Хитоши, было свой дом. Угодить своим новым родителям было для него сильным стимулом к успеху, хотя, надо признать, бывали моменты, когда все, чему он учился, просто рассыпалось само собой. Стресс и нестабильность хрупкого, но вновь обретенного распорядка были лишь немногими факторами, которые могли заставить его вернуться к старым привычкам. Хитоши предпочитал, чтобы прием пищи происходил в определенное время, когда он сидит за столом. Ему нравилась эта предсказуемость, он чувствовал себя хозяином положения. Кошки соглашались с ним и поднимали столько шума, сколько могли, когда их ритуалы менялись, хотя Хитоши полагал, что их вопли и порча мебели происходили скорее из эгоистических соображений, чем из сострадания к нему. Он ел, когда кошки были сыты, так что вполне логично, что они встанут на защиту того, что не так, если Хитоши этого не сделает. Отец постоянно напоминал ему, что нужно пользоваться словами, ведь это право каждого — общаться; Па же, напротив, считал языки и звуки прекрасными. Это были две совершенно противоположные личности, в которых Хитоши находил необъяснимый комфорт и безопасность. С того момента, как он взял их за руки, когда они выводили его дрожащего из старой приемной семьи, судьба Хитоши превратилась в реку, ведущую к морю с пологими волнами, лишенными опасных приливов. Для них он был готов делать все, что угодно, быть кем угодно, лишь бы они продолжали заботиться о нем так же, как солнце и луна не сторонятся тяжелых грозовых туч, как это обычно делают люди. Для них он без колебаний превращался в того, кого сторонился и кого боялся только он один: в злодея. Вскоре отец заявил, что его реакция была чрезмерной, и, по правде говоря, Хитоши мог видеть аргументы в метафорически взъерошенных перьях отца. У него были все основания беспокоиться и опасаться, что Хитоши по неосторожности выкопает себе могилу и опустит в нее ногу. Но с его точки зрения, Хитоши было четырнадцать, и он был более чем способен бороться за свою жизнь. — Ты выглядел так, что готов был описаться, — невесело добавил Юта-нии во время спора, но его слова оказались для Хитоши просто воздухом за пазухой. Маг и раньше признавался, что его новое увлечение — выводить из себя младшего соседа по дому, хотя это было и вполовину не так смешно, как казалось по смеху Юта-нии. Однако в данный момент Хитоши очень верил в справедливость своих последующих действий. Его мозг представлял собой автостраду с сотней движущихся машин; все началось с того, что отец не вернулся в указанное им время. Учитывая его карьеру героя-подпольщика, это было вполне обычным явлением. Однако отец отправил в групповой чат сообщение о том, что задержится допоздна, и после этого не ответил ни на свои, ни на папины сообщения. Па в частном порядке сказал Хитоши, что отец мог быть втянут в какую-нибудь криминальную историю и у него не было времени ответить. Вряд ли такое случалось впервые. Как бы он ни жаловался на сверхурочные ночи и на то, что у него полно синяков и ушибов, не считая обычной разбитой губы, отец обладал определенным магнетизмом к неприятностям. В голове Хитоши мучительно роились мысли, чтобы обработать одно предположение и следующее. Его мысли практически мелькали от одного плохого конца к еще более плохому. Потом отец сообщил группе, что привозит кого-то домой, и им лучше быть осторожными, чтобы не наделать глупостей со своим гостем. Неприятность возвращалась домой, в единственное место на Земле, где Хитоши избавился от своих страхов и всего плохого. Хитоши вдруг перестал соображать и видеть, как перед глазами все расплывается. Кого бы отец ни привел домой, неся с собой такую срочность, он должен был уйти. Этот незваный гость должен был улететь обратно в то гнездо, из которого он выпал, и дать Хитоши возможность подумать. Еще лучше, когда Хитоши смутно различил на столе очертания меча длиной с него самого. Может быть, его владелец и сидел бы себе спокойно и безобидно за обеденным столом, но Хитоши просто увидел возможность. Он обогнул поворот, ведущий на кухню, и почувствовал, как на ладонях выступил пот. Произошло знакомство, короткое. Голос незнакомца был низким и спокойным, как у отца, когда он впервые заговорил с ним, увидев Хитоши в затхлой комнате с зарешеченными окнами. Он использовал квирк, который ненавидел больше всего, и спросил: — Каковы ваши намерения? Он не ожидал увидеть Рику. Буквально. Она подкралась к нему сзади, и Хитоши сначала забыл бы, как зовут его кошек, прежде чем забыл бы, как холоден воздух над его плечом, как его слова оставляют за собой шлейф теплого тумана, и как звучит голос Рики: яростный, обиженный, но в то же время как-то защищающий. Голос у нее был какой-то скрипучий, царапающий, словно она почти не говорила. А может быть, это был голос чего-то, что съедало таких детей, как он, целиком, с костями и прочим. Хитоши закричал достаточно громко, чтобы кошки затаили на него обиду на несколько дней, а сознание на пару секунд точно померкло. Когда он услышал приглушенное хихиканье незнакомца, впечатление Хитоши от этого человека упало настолько, насколько падает температура в присутствии настоящего привидения. Обычная пара лениво опущенных глаз отца была широко открыта, когда Хитоши вздрогнул от неожиданности. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в ушах. Глаза незнакомца были изогнуты, и он улыбался. Зло. Хитоши прикинул расстояние между ним и отцом, намереваясь укрыться за надежной стеной отца. Это было бессмысленное занятие, поскольку человек — его звали Юта, Хитоши слышал это, но имена иногда приходили к нему медленно, когда он отвлекался — просто продолжал смотреть на Хитоши, и в его бездонном взгляде плясало легкое подобие забавы. Хитоши устало оглянулся. Он жонглировал своим вниманием между папиными лекциями и молчаливыми ответами Юты. — Что это было, малыш? — Выражение лица отца было суровым, брови так нахмурены, что любой мог бы налить воду в углубление и выпить из него. Юта не раскаивался. — Ничего особенного, — мягко усмехнулся он, — если что, я вижу в вашем сыне маленького Героя. Талант у него точно есть. Кот вырвался из мешка. Хитоши почувствовал, как в ту же секунду в мозгу его приемного отца запечатлелся смысл слов Юты. У него будут большие неприятности, потому что, несмотря на злобу, излучаемую их гостем, именно Хитоши был неправ, незаконно применив квирк к тому, кто вообще ничего не делал. И все же. — Хитоши, — просто вздохнул отец. Это было всего лишь одно слово, но разочарование, позолоченное в его имени, само по себе было наказанием. Хитоши почувствовал, что у него побагровело лицо, руки затряслись, но он изо всех сил старался скрыть, что ему очень и очень страшно. — Ничего страшного. — Хитоси посмотрел в сторону голоса. Юта встал с обеденного стула и одним элегантным движением прикрепил свой устрашающий меч к спине. Хитоши задался вопросом, было ли это его умение практикой или он научился ему по дороге. — Садись, — сказал ему отец, теперь уже гораздо более мягким тоном. — Я не хочу вам мешать. Честно говоря, я был рад познакомиться с вами, господин Айзава, но я не уверен, что это будет разумно для вас, если ваша семья не будет относиться ко мне по-другому. Я буду жить неподалеку, и у вас теперь есть мой номер телефона. Ему не нужно было продолжать. Хитоши сглотнул желчь вины, грозившую подкатить к горлу. На лице отца он слепо читал беспокойство. Это было почти интуитивное чувство, поскольку отец обычно не любил проявлять негативные эмоции в присутствии кого-либо, кроме Па. Это профессиональная особенность, — отмахивался Па. Хитоши научился с точностью до миллиметра определять каждое движение на лице отца. От него мало что ускользало. — Прости! Оба повернулись и посмотрели на него с удивлением в глазах. Хитоши пересилил смущение, стыд и все, что было между ними. — Это была моя вина. Прости, что использовал на тебе свой квирк. Я не должен был этого делать, я просто очень волновался, но я не думаю, что ты плохой человек. Это была наглая ложь, но если он нравился отцу, Юта не должен был быть неуязвимым. Хитоши быстро ущипнул Юту за белоснежные рукава — похоже на форму, но откуда, он не знал. — Останься, пожалуйста. Я обещаю, что больше не буду на тебя нападать. — Все равно он только проиграет. Это знали все: Хитоши едва ли можно было назвать нормальным подростком, если бы не родители. К счастью, никто не забывал это признать. Хитоши прекрасно осознавал свои недостатки и слабости. Отец говорил, что плоды их физических тренировок проявятся не сразу. Однако Хитоши не терял терпения. — Ну разве ты не чудо? Уж точно лучше, чем я был в твоем возрасте. — Юта мягко оттолкнул руку Хитоши от своего рукава, чтобы тот мог потянуться в воздух, чем привел Хитоши в некоторое замешательство. Затем воздух слегка завибрировал, и если бы Хитоши не был так сосредоточен на этом человеке, он бы этого не заметил. Ни он, ни отец ничего не сказали, пока Юта доставал из воздуха короткий меч. — Спасибо, Рика-чан. Ты всегда знаешь, что мне нужно. Рика-чан. Хитоши еще не видел ее, но пот уже струился по его шее, и он зашагал в сторону отца на несколько дюймов. Он взял меч за прикрытое лезвие и легонько постучал Хитоши по голове фиолетовой рукоятью. — Эй, похоже, мы теперь квиты, — Юта ухмыльнулся так, что показались зубы. В сочетании с темными кругами под глазами это почти заставило Хитоши поверить, что он такой же безобидный ребенок, как и он, хотя на самом деле это было совсем не так. — Бери. Я сам это сделал. — Что это? — Вакидзаси. Он защитит тебя от Злодеев, — Юта сделал паузу, выражение лица стало забавным, — От меня, если хочешь. Он забальзамирован в проклятой энергии, а только проклятая энергия может причинить вред проклятым существам. — Все эти слова были сказаны с унылой улыбкой Юты, чьи мысли, казалось, блуждали, словно он думал о чем-то другом. — Значит ли это, что ты проклят? — осмелился спросить Хитоси. — Что-то вроде этого. Я верил в это, когда был моложе, но все меняется. Я изменился. Может быть, ты поймешь это, когда станешь старше. Похоже, тебе не нравится твоя причуда, маленькая Айзава. Надеюсь, когда-нибудь ты поймешь это.