У него все в порядке

У его дома не было стен, не было крыши, не было адреса. Его домом не стало место, где он родился, где вырос. Не стала школа, частично сделавшая его тем, кто он есть. Его дом сверкал. Сверкал, как водная гладь под лучами рассветного солнца. Сверкал, как свежевыпавший снег под светом фонарных столбов. Сверкал радужками – пронзительными и ясными. Темными. Но не налитыми тьмой. И когда Сатору смотрит в эти радужки теперь, спустя все прошедшие годы – то вновь не видит в них тьмы. Лишь пронзительную, парадоксально ясную темноту. Сатору расплывается в улыбке – и его дом улыбается ему в ответ. У его дома улыбка – чуть кривобокая и дерзкая. Та самая, которая говорит… Мы – сильнейшие. Та самая, которая кричит… Весь мир – только для нас. За этой улыбкой Сатору был готов прыгнуть и в жерло вулкана – так ему казалось тогда. Но на деле выяснилось, что нет, ничего он не готов. Только не тогда, когда, прыгнув – пожертвует не только собой. Но стоит Сатору увидеть эту улыбку вновь – и ему кажется, она собирает его по кускам, склеивает их воедино в правильном, нужном порядке. А ведь Сатору годами пытался этот порядок отыскать. Но в итоге выходило у него лишь что-то уродливое и фальшивое, до дна изломанное. Его дом улыбается. Его дом сверкает глазами. У его дома – хитрый прищур, и мозолистые кончики пальцев, и эти смешные, слишком большие мочки ушей, которые Сатору обожал до умопомрачения. Его дом пахнет грозой и свободой. У его дома этот дурацкий пучок из волос, и пальцы просятся его распустить; пальцы просятся зарыться в длинные волосы, как в песок, как в волны, как в солнечный свет. Ткнуться в этот свет носом и дышать, дышать, дышать. Это ведь конец. Тогда почему Сатору в этом конце дышится настолько легче? Его дом – здесь. Сатору рановато к нему добрался, пожалуй – он рассчитывал, что предстоящий путь все же будет подольше. Прошли годы – а кажется, вечности. Сатору так сильно этого ждал. А кажется, что прибыл все же раньше положенного срока. Что нужно было подождать еще. Вот только он не может заставить себя подумать о том, что эта спешка, этот слишком рано завершенный путь – оно хоть сколько-то плохо. Не может. И все же. Где-то там, глубоко внутри. Пытается пробиться, ростками укорениться легкое сожаление. Сатору падает своему дому в радужки – а затем выныривает и оглядывается назад, на стоящий у его собственного тела силуэт. Что ж. Это было весело. И Сатору знает – весело было не только ему одному. Пусть и не удалось заставить выложиться на полную – как-то немного стыдно. Сильнейший. Ха. Шаманы – и проклятия. Проклятия – и шаманы. А какая, в сущности, разница? Среди шаманов встречаются отморзки и сволочи похлеще проклятий – среди проклятий… Что ж. Пожалуй, можно сказать – проклятия бывают разные. Сукуна, безусловно, и отморозок, и сволочь, и редкостная садистская мразь – но, оглядываясь, Сатору все еще улыбается. Весело же, а? Ну правда же было весело? У проклятий все еще есть душа – Сукуна вот разделил свою на двадцать частей, чтобы выжить, а теперь собрал воедино в теле Мегуми. И победил. Когда-то Сатору думал, что это будет Сугуру – что Сугуру, стоящий с ним на равных, однажды сможет стать тем, кто однажды обрушит его с вершины. Но Сатору убежал далеко вперед. А Сугуру… Сугуру выбрал ложный путь в попытке его догнать. И Сатору никогда не собирался уступать ему лишь для того, чтобы стать богом, низвергнутым его рукой. Но домом от этого Сугуру быть не перестал. А в результате – вот он. Тот, кто бога на самом деле обрушил. Тот, кто доказал, что бог-то, оказывается, фальшивый. Славная была битва. Славным стал конец. Сатору ждал того, кто сможет выстоять с сильнейшим на равных – и сможет его хорошенечко пнуть. И дождался. Есть ли повод для сожаления? …есть. Сатору ныряет взглядом туда, за татуировки, за тьму и кровь в знакомых глазах, за силу, которая его низвергла. У Сатору в жизни был лишь один дом – не стены, не крыша, не адрес. Человек. Но, может быть, это не совсем так… …показательно детское ворчание – и пакостное взрослое хихиканье. И запах свежеиспеченной выпечки, и праздничные колпаки, и хмурые брови, и марафоны фильмов по ночам, и засыпающая на его плече темноволосая, взъерошенная макушка, и перепалки всех оттенков, и такие редкие, едва уловимые – остро врезающиеся в радужки улыбки. И тепло в венах – слаще шоколада, горше боли. И персиковая дорога к солнцу, выстланная из разбитых – и неумело склеенных детскими ладонями внутренностей. И, кажется – дом. Дом – в не по-детски взрослых глазах, в не по-детски серьезном ворчании, в не по-детски разбитых улыбках. Дом. Дом. Дом… …смешно. Сатору не обещал ему, что спасет – он никому ничего не обещал. И все-таки… Он взял на себя ответственность в тот день, глядя на хмурого, серьезного карапуза, совсем не по-детски выражающегося – и давая ему выбор. Выбор. Которого на самом деле не было. Ему хочется извиниться – но какой в этом смысл? Ту ответственность, на себя взятую, Сатору не оправдывал никогда. И даже в своем финале ее не оправдал. С этой точки зрения – довольно жалкое зрелище, правда же? В сожалениях нет никакого смысла – они ничего не дают, ничего не решают, ничего не исправляют. Даже у него, всесильного, никогда не было силы обращать время вспять. Даже он. Всесильный. Теперь – повержен. У Сатору был лишь один дом – но, может быть, все-таки нет. Он думает о том, как лежал, укрытый бархатом ночного неба, и тонкий девичий голосок рассказывал о том, как звезды сплетаются в созвездия. И хмурый мальчишка внимательно слушал, запрокидывая голову к тому же небу. А в его внимательных серьезных глазах сияли звезды. Сплетались в созвездия. Всесильный опоздал – и Цумики больше нет. Всесильный оказался недостаточно силен – и Мегуми все еще заточен в собственном теле, как пленник. Сатору не извиняется. В извинениях столько же смысла, сколько и в сожалениях. Но он говорит спасибо – за то, чего не признавал, пока был там, рядом. Спасибо, Мегуми. За дом. А Сукуна стоит там, над его поверженным телом – и Сатору не смог к нему пробиться. Ему, всесильному – не хватило сил. Но если нашелся кто-то, сильнее всесильного. То найдется и кто-то, кто взлетит еще выше, верно? Потолка нет. Небо – лишь иллюзия. За ней – бескрайняя пустота космоса. Где-то там, глубоко внутри собственного тела – Мегуми вязнет в смоле темноты. Сатору всегда знал, что он силен. Всегда знал, что на многое способен. Но ему так не удалось донести это до Мегуми – не удалось заставить его в собственную силу поверить. Могло бы быть поводом для сожалений. Если бы в привычках Сатору было сожалеть. Кажется, Сатору всегда оставался слишком тщеславен и эгоистичен, чтобы суметь пробиться – даже в своем конце он остается тщеславен и эгоистичен. А потому нашел этот конец в честной битве. От руки того, кто оказался сильнее его – это много больше, чем Сатору когда-либо рассчитывал получить. Тысячелетнее проклятие. Реки крови. Тот, кто победил сильнейшего. Вопрос в том – а кто теперь одолеет его самого? Оккоцу, Маки и Тоге. Юджи… Сильный мальчишка. Смелый. Наивный – хотя наивность из него постепенно вымывает. Но хуже он от этого не становится. И еще. Нобара. Сатору оглядывается вокруг себя – улыбка становится шире. Ее здесь нет. Правильно. Что ей здесь делать? Рановато еще. И – Мегуми. Мегуми. Сатору хотел, чтобы Сугуру стал тем, кто способен сбросить его с вершины. Сатору хотел, чтобы Мегуми стал тем, кто способен стать сильнее сильнейшего – и сказал ему это при первой же встрече. Пасть из-за кого-то из них двоих? Звучало бы совсем неплохо. Но Сатору никогда не получал того, чего хотел. Он чуть не умер от руки Тоджи – и умер от руки его сына. Он умер от руки Мегуми – но управлял этой рукой не Мегуми. Его жизнь и его ожидания – сплошная гребаная ирония. Может, Сатору и шестиглазый. Но самого важного он никогда не умел видеть. Его дом смотрит на него сверкающими глазами, улыбается ему кривоватой, нахальной улыбкой. Его дом – там. Оставлен позади. Тонет в тьме собственного сознания – вязнет в ней, как в смоле, забивающейся в глотку, затапливающей легкие. Сатору верит, что Мегуми возродился бы и из пепла. Вопрос лишь в том, чтобы в это смог поверить сам Мегуми. Увидеть еще раз, напоследок, как знакомыми губами не скалится тысячелетнее проклятие – как ими едва уловимо улыбается хмурый, слишком серьезный, слишком взрослый мальчишка? Было бы совсем неплохо. Но когда это Сатору получал то, что хочет? Об отце позаботится Сёко. А кто позаботится о детях, которых он оставляет позади? И нужно ли им, чтобы о них заботились? В конце концов, Сатору, шестиглазый и всесильный – всегда был удручающе в этом плох. Всесильный учитель оказался недостаточно силен. Но ученик должен своего учителя превзойти. Сатору оглядывается на всех них, оставленных позади. Оглядывается на Сукуну – тысячелетнее проклятие, весьма повеселившее Сатору напоследок. Кто достигнет твоего неба? …думает Сатору. Кто обрушит твой космос? …думает Сатору. Было бы занятно на это посмотреть. Он оглядывается вокруг себя. Смотрит на всех тех, кого, как думал – потерял. Лишь галлюцинация? Может быть. Сатору бы хотел остаться там, со своими детьми подольше – и не смог. Но эти дети… Они сильнее, чем даже сами о себе думают. Внутри – молчание и покой. Там – долгожданный штиль после долгих лет бури. Там – пепел оседает и укрывает руины. Но дарит благословенную тишину после бесконечности войны. Сатору не оглядывается, когда смотрит в сверкающие глаза своего дома. Сатору не оглядывается, когда делает шаг вперед. Юг. Или Север? Может быть, и то – и другое. Быть тем, кем был всегда. Будьте теми, кем были всегда, – завещает он оставленным позади детям. Потому что такие, как есть. Вы невероятны. Потому что вы – и есть будущее. И я так вами горжусь. Дом Сатору ему улыбается – это конец. Но Сатору идет вперед. И у него. Все. В порядке.