Утреннее

      Просыпаясь от жара чужого дыхания, обязательно вспомни сутру. Как только откроешь угли-глаза — протри те мозолистыми ладонями. В нос ударяет запах как будто бы ладана. Прошепчи нежно-нежно древние кандзи, чтоб не тревожить умершего. Умершего, маленького ребенка, кормящего ультрамариновых птиц с рук, играющегося с лазурным пламенем стальной зажигалки.       Хочется выкурить призрачный фимиам, потому тянешься к сигаретам? Хочется наполнить себя хоть чем-то кроме пустоты одиночества? Раскури смятую сигарету, пожуй ее фильтр. Ощути подсохший табак. Среди пыльного воздуха пустынь и сгнивших остатков червей.       От тишины отвлекает чиркнувшее колесо зажигалки и внезапно громкий вздох. О да, как же ты мог забыть, что пахнет еще и звездами?       Или станцией, или порохом и бог знает чем. А у шеи находятся его губы, а у уха — нос. Он спит беспокойно, создавая хаос в импровизированной постели. Убежище где-то в волнистом песчаном склепе. Уязвленный, ты даже не разберешь, что из всего этого стало укрытием: Вэш, обнимающий поперек груди металической рукой, или старое заброшенное здание мельницы. И в дырки-окна заползает расцветающее утро, золотя волосы спящего, выбеляя его гладкую кожу. Готов ли ты поклясться, что, открой он сейчас глаза, те бы загорелись зеленью леса и глубиной озер, которых ты никогда не видел? И без того знаешь, что пропал бы. А затем повторяющиеся «я согрешил» и острозубые ухмылки.       Но так немного проще. Ливио больше не придет и не будет плакать в плечо. И ты не будешь чувствовать себя нужным и связанным с кем-то. Звук колокола не раздробит более твои детские ушки, а иглы шприцов не достанут сердца. Ты не помнишь, есть ли оно у тебя.       И все же, если смазанные выдохи и остекленевшие глаза, выглядывающие из-под полузакрытых век, заставляют дрожать и держать в себе глухое рычание, то что-то, наверное, качает кровь. Кровь, кровь, на его губах от впившихся резко клыков. На его руках, потому что Вэш не упускает шанса держать тебя, когда выстрелы царапают кожу. На его шее от сильных укусов. На его груди… когда люди называют его монстром. Он тихо говорит «я человек» и ты знаешь это.       Его рот изгибается в шепоте, увязая на оба «ву». И ты ловишь слоги, топя их в пылающих поцелуях. Потому что молитвы уже не помогут. Если бы рядом были четки — ты бы связал ими Вэшовы руки. А свои бы засунул под майку. И ты знаешь, что там шрамы поверх шрамов, а глубже, под кожей, — кратеры пуль, загрубевшие от вины.       «Рядом с тобой и тысячи жизней будет мало» — как-то сказал ты. Но, помяни черта, тебе бы хватило и одной, одной единственной рядом. Потому сейчас, когда ночь схлынула будто пустынный вихрь, забирая с собой стоны и сбитые выдохи, ты, Николас Вулфвуд, чувствуешь тепло. Тепло раскуроченной души, поддавшейся урагану.