Из уст в уста

      — Получается, ты должен обращаться ко мне как к старшему?       — Полгода возраста вовсе не добавляют тебе мозгов.       Джисок не обижается на колкость — громко и щеристо смеётся, хватает со стола очень важную безделушку и бросается наутёк из душного, пыльного зала, а Сынмин, сколь бы умнее ни был, всё равно ведётся и срывается с места вслед за ним. Их учитель, старый и хромающий на одну ногу некогда рыцарь, громко ругается и обещает обоих высечь на радость господину, но всё это становится неважно, когда стылый ветер могучими лапами зарывается в волосы бегущих детей и скользит касаниями по полам одежд.       Дядя Сынмина, когда нёс очередную вахту в стане королевских войск, нашёл в развалинах и пепелище старого, сожранного пожаром замка девятилетнего ребёнка — чумазого, босого и будто злого на весь мир. Солдатам иметь детей не положено, но оставить мальчишку умирать в холоде и одиночестве — одна только мысль сжимала в стальных тисках доброе сердце.       На холодном солнце, иногда пробивающемся сквозь тучи, белые волосы убегающего прочь Джисока отливают тяжёлым серебром. Они же в уютном тепле домашних свеч и камина, когда Джисок увлечённо смотрит в пламя и шепчет на высоком языке, впитанном от рождения в плоть и кости, будто пестрят золотыми нитями. Но интереснее (и красивее) всего что тогда, что сейчас — его нежно-сиреневые глаза с блёклыми желтовато-карими проблесками на дне. Драгоценные камни — и сам Джисок драгоценность.       Драконорождённый — последний своей крови.       Они, описанные в легендах сотканными из крови и пламени, грозят обезуметь, и чем раньше их безумие берёт верх, тем хуже становится всем, кто встаёт на пути. Отец Сынмина, господин и хозяин замка, знал об этом слишком хорошо и был против, чтобы в его доме оставался дракон («будь он хоть ребёнком, хоть крылатым змеем»), но бездетный брат, служивший отцом всем сыновьям полка, убедил его в том, что успел вовремя — Джисок не был сумасшедшим, когда его доставали из-под пыльных завалов, не был сумасшедшим, когда укутывали шерстяным плащом и сажали на коня, сказав хотя бы одной рукой держаться за седло.       Во второй он ревностно сжимал плотно укутанный свёрток, как сжимал бы осиротевший старший брат младенца-младшего.       Но это был не младенец.       И если брата господин О был готов послушать и был готов ему довериться, то Сынмину — всего лишь второму сыну в семье — пришлось клясться едва ли не жизнью и всей своей судьбой, чтобы Джисоку позволили свёрток с его сокровищем сохранить в положенном ему тепле — в добротном сундучке, в тайнике над камином в большом зале, где всегда тепло и всегда горит так нужный драконам огонь.       Потому что сокровищем было ничто иное, как яйцо дракона.       Ключ от сундука у Джисока всегда был при себе — висел на шее, на ней же подскакивал, пока он, напакостивший, от Сынмина убегал, и вместе с ними же утопал в высокой траве, когда Сынмин, всё же догнав, валил на землю и всем собой к земле прижимал. Холодное солнце светило прямо в сиреневые глаза, и блёклые желтовато-карие проблески совсем терялись в них; терялся и Сынмин — вспоминая, с какой любовью Джисок смотрел на драконье яйцо, как не каждая мать смотрит на рождённого из её чрева ребёнка.       — Я не знаю, каким он будет, — Джисок поглаживал неровный, каменно-чешуйчатый бок яйца, которое вынул из укрытия лишь для того, чтобы показать Сынмину, самому близкому своему человеку, что младше всего на полгода, а умнее будто на целую жизнь, — но, когда придёт его время, он обязательно родится.       — Обязательно… — Сынмин смотрел на его костлявую ладонь, как заворожённый, и шептал сухими губами, как молитву, пока в сиреневых глазах Джисока плясали медно-рыжие отблески от камина. Яйцо они укутали потеплее вместе, вместе же заперли на засов и вместе исполнились верой в то, что дракон родится из камня, стоит только его времени прийти.       Вместе с верой в сердце Сынмина селится и что-то ещё — тёплое, как отблески каминного пламени, и драгоценное, как серебряные нити в волосах. Он не знает, как это называется, но название и не важно — важнее то, что стоит Джисоку, поваленному на землю, заулыбаться широко и приветливо, и Сынмин улыбается следом.       Наверное, если драконорожденный развяжет кроваво-пламенную войну, то его верный генерал пойдёт за ним следом в любое из семи пекл — но Джисок нисколь не безумен, чтобы разжигать войну.

***

      Разгорается без них — пожаром в одном из домов, о который они оба оцарапывают глаза. Языки пламени стройно взвиваются ввысь и облизывают каменную кладку, только вот у Сынмина всё внутри сжимается от страха и ужаса, а Джисок всем собой в этом пламени (как и в любом другом) утопает — и когда смотрит издалека, и когда шаткой походкой отходит на пару, а после и на пару десятков шагов назад, и когда, просочившись в суете между стражей, ныряет в пышущие серым дымом двери, лишь прижав своё выкраденное из тайника сокровище крепче к груди.       Сынмин видит только его мимолётную тень — то странное чувство, поселившееся в сердце вместе с верой, ощетинивается острыми иголками, как будто хочет оставить ран побольнее прежде, чем навсегда сгореть в огне. Отчаянный крик стынет саднящим хрипом в горле, зато разражается громом над головой голос дяди — его ошалелым приказом вытащить Джисока из пламени любой ценой.       Внутри задымлённого дома трещат и рушатся деревянные перекрытия, трещит и ткань на шивороте у Сынмина — отец, сидя на коне, держит крепко, не давая сорваться и прыгнуть в пожарище следом за «змеёнышем». Вместе с обвалившейся крышей подкашиваются ноги и падает куда-то в пятки бешено бьющееся сердце.       А потом из пламени слышится рёв.       Совсем ещё неокрепший, хриплым голоском, но рёв хищника, рёв того, кто будет впиваться когтями и драть зубами любого, кто встанет на пути, рёв того, у кого когти и зубы есть с рождения.       Рёв дракона.       Джисок кричит позже и тише, его сквозь хруст опор горящего здания едва ли слышно, но — Сынмин его крик больше чувствует взволнованным сердцем, грубо отпихивает руку отца и всё-таки разбегается навстречу огню, куда не осмелился войти ни один из солдат отца и дяди. В сердце пламени он, впрочем, не вбегает — не успевает; Джисок вываливается из дверей прямо в его объятия, пышущий дымом, чумазый от копоти и собственной крови, текущей из мелких ранок — обугленная опора крыши рухнула прямо ему на голую от сгоревшей одежды спину.       Сынмин накидывает на его плечи свой наспех сорванный шерстяной плащ, растревоженным взглядом осматривает совершенно целые руки и ноги, плечи, грудь и бока, на которых ни следа от ожогов нет, поднимает дрожащими ладонями лицо Джисока к себе — у того сиреневые глаза горят сами по себе, без всякого пламени, переливаясь карими вспышками на дне, и губы растянуты в довольную улыбку.       Между ними раздаётся пищащее урчание — и только благодаря ему Сынмин замечает дракона, вцепившегося в Джисока коготками и полуслепыми ещё глазами таращащегося в ответ. У него маленькая морда и маленькое, щуплое тельце, но он любопытно нюхает воздух, в котором к запаху родной гари постепенно примешиваются запахи земли, людей и железа. Он живой, он движется, внутри него текут кровь с огнём и бьётся сердце.       Склоняется, не зная, на что надеется, и целует покрытую ещё мягкой чешуёй голову дракона, как целуют королевский меч, которому приносят клятву верности. Сынмин клянётся Джисоку — и его же крепко-крепко обнимает сквозь свой же шерстяной плащ, накинутый на голые плечи. Дракон остаётся между ними и снова урчит, высовывая мордочку настречу большому свободному миру.       У Джисока получилось — дракон родился.       В рассечённую пожаром ночь, когда ему самому исполнилось двенадцать.

***

      Он не вырос слишком сильно — ни дракон, ни Джисок.       Сынмин перегнал его, старшего на полгода, в росте аж на целых полголовы и теперь мог укрывать плащом чаще, чем Джисоку того хотелось и то было на самом деле нужно. На его плечах плащ свой — чтобы зачерствевшие когти отъевшегося до размеров дворовой собаки Ручейка не сильно впивались в бледную кожу.       Ручеёк — потому что чешуя у него, отмытая от пожарной копоти, оказалась такой же сиренево-золотистой, как глаза у хозяина (отца); потому что он весь переливается, как переливаются мелкие волны лесного ручейка в свете пробивающихся сквозь густую листву ярких лучей; потому что это имя — для всех, кто обитает в маленьком замке господина О, кто дракона любит и нет.       Настоящее имя у дракона другое, но знать его и звать им на высоком языке, данном дракону и драконорождённому так же, как даны дыхание и кровь в жилах, — только для них двоих в их собственном мире.       Он всё равно никого не слушается — зови его Ручейком, зови его драконом, зови его собакой безбожной, но только слово хозяина (отца) для него указ, только тихая Джисокова просьба для него повод вести себя спокойнее и мирно дремать на коленках или сидеть на плечах.       Джисок этим часто пользуется — к своим семнадцати он вырос вреднее и несноснее прежнего, не боящимся ни розг, ни голода, ни гнева, в его взгляде неколебимо крепли древняя сталь и жгучее пламя, а сам он, невысокий и худой, с удовольствием задирал подбородок вверх, когда кто-либо пытался на него в поединке на мечах или словесных колкостях нападать.       Ручеёк несносный тоже — вор и разбойник, но крыс ловит исправно, загоняет на охоте мелких птиц и зайцев, разнимает драки кухарских котов своим рёвом — всё ещё немного пищащим, но много более грозным, чем ранее. В обеденном зале у Ручейка подле Джисока своё собственное место и кусок со стола всегда повкуснее, а стоит им обоим выйти на задний двор, где тренируют Сынмина к заступлению на солдатскую службу — и места для наблюдения самые лучшие, и от участия никто не отстраняет.       С мечом Джисок управляется неважно; гораздо лучше — с высоким языком и короткими, но чёткими приказами на нём. Ручеёк его слушается — любо дорого посмотреть: бросается на противников со спины, путается под ногами, ревёт в уши и бьёт крыльями; ему, мятежной душе, такие проказы в радость, разве что сжигать огнём, как на охоте поджаривает перепёлок, не дают.       Охоту Джисок любит больше, равно как и лежащий в костлявых руках лук — стрелок из него получше, а лесная тишина разве что не баюкает, и слышно только то, как бьётся сердце, и не важно, его ли собственное, Ручейка или Сынмина.       А сердце бьётся — часто-часто в моменты, когда Джисок дерзит кому-то из старших, когда, задержав дыхание, отпускает туго натянутую тетиву, когда крепче сжимает в побелевших ладонях узду вставшей на дыбы лошади. И когда смотрит в самую душу сквозь кожу и кости переливающимися блёклыми желтовато-карими всполохами глазами нежно-сиреневого цвета, шепча на таком непостижимом, но таком чарующем высоком языке, неостановимо бьётся тоже.       Впереди судьба — тяжёлая, неумолимая и безжалостная; судьба солдата, судьба того, кто будет видеть кровь и нести её на своих руках, за чьим плащом будет оставаться на разбитой копытами земле шлейф из отчаянной скорби и холодной смерти, чей взгляд потускнеет со временем, как тускнеют выжженые солнцем гобелены на стенах.       Сынмин не хочет крови на руках — будь его воля, он предпочёл бы драконью чешую, хруст пожелтевшей травы и бархат ветра, мажущий по ладони, что закрывает глаза от пробивающихся сквозь тучи лучей, предпочёл бы грубость шерстяной ткани, из которой сшит тёплый плащ, и мягкость серебристо-белых волос уложенной к нему на живот головы.       Додумать мысль о том, что солдат не спрашивают, он не успевает.       — А хочешь, — Джисок поднимается, садится в траве, в которой они вместе лежали, как любили делать ещё с самого детства и первой встречи, и согретый его теплом бок начинает замерзать; он подзывает жестом Ручейка, теряющегося в буйных зелёных морях, и тот, урча, запрыгивает на коленки, держась когтистыми лапками, — я подарю тебе его имя?       Разморённый мгновениями свободы, Сынмин не сразу понимает его.       — Зачем?       — Будет слушаться тебя, — костлявая ладонь Джисока гладит спину и крылья дракона, — сможешь позвать его и приказать ему, он будет узнавать в тебе хозяина.       — Но ведь ты его хозяин…       — Я — его отец, — и улыбается одновременно прекрасно и безумно.       Ручеёк перебирается на живот к Сынмину, укладывается, как укладываются в клубок коты, и внимательно смотрит некрупной головой на длинной шее за тем, как его (хозяин) отец возвращается к Сынмину под бок, поворачивает его лицо к себе и гладит внешней стороной худых пальцев по щекам.       — Я научу тебя высокому языку, — шепчет едва ли не сокровеннее, чем шептал над ещё невылупившимся яйцом, как будто Сынмину хочет дать шанс родиться из пламени заново; блёклых желтовато-карих проблесков не видно на дне глаз, горящих не пламенем, но насыщенным сиренево-фиолетовым отливом. — Из моих уст в твои уста — ты заговоришь на нём.       — Какой прок от высокого языка тому, в ком нет крови дракона? — Сынмин гладит Ручейка по шее едва ли не нежнее, чем Джисок только что касался его — дракон знает ласковую руку и льнёт под неё, но втайне, глубоко в душе, Сынмин знает — одно слово Джисока, одна его мысль, и Ручеёк не просто отгрызёт ему руку, но и спалит огнём хуже, чем палит изловленных на охоте перепёлок. — Заговорить — заговорю…       — И будешь приказывать, — любовно и бережно, словно нет во всём мире у драконорождённого человека дороже и ближе, чем Сынмин. Сынмину так хочется верить в эту сладкую ложь, но — драконорождённые бывают безумны. — За твоим голосом и твоим высоким языком пойдут моя армия и мои драконы.       — Были бы у нас ещё драконы, кроме Ручейка.       — Будут. Потому что, — имя дракона на высоком языке тонет соцветием мелодичных звуков в толщах реальности; для Сынмина остаются непонятными буквы и их переплетения, ни одно слово общего языка не кажется похожим или хоть сколько-то близким к нему, и в этом магия высокого языка для всех, в ком нет крови павшей империи, — не последний дракон.       Улыбка Джисока всё шире, а взгляд всё более насыщается фиолетовым — но в это безумие Сынмин готов шагнуть за ним следом. Ловит его худую костлявую ладонь и кладёт на свою щёку — туда, где ей самое место и где аккуратные прикосновения ощущаются лучше всего.       — Существуют и другие драконьи яйца — я чувствую их и знаю, что они есть. Где-то на свете, где-то в землях королевства, будь то Красный замок или Драконий Камень.       — В землях королевства, которое однажды уже решило уничтожить драконорождённых, — Сынмин помнит сказки о том, как династия нынешних королей приказала искать и убивать детей и взрослых с серебряными волосами и сиреневыми глазами. Сынмин не хочет терять Джисока — ни в битве на мечах, ни в борьбе с драконьим безумием.       — Ты пойдёшь служить своим отцу и королю, а я пойду за драконами. Я стану им отцом, а ты…       Джисок приваливается лбом ко лбу Сынмина, кончиком носа касается его носа, дышит тёплым воздухом в лицо, и это так похоже на дыхание дракона, который вот-вот разверзнет небеса неукротимым пламенем, стоит лишь неосторожно обронить приказ на высоком языке. Сынмин раскрывает рот, чтобы осмелиться приказать спалить его дотла, но безуспешно — в его уста высокий язык не вложен, как в вены не влита драконова кровь.       — Пусть ты сам и не дракон, но в твоём сердце, — костлявая ладонь прислоняется к груди и чувствует частый пульс между рёбер, — место для дракона нашлось. Ты не станешь отцом никому из моих детей, но станешь им хозяином, а я… подарю тебе дракона.       Губы накрывает губами — и в поцелуе, безудержном и страстном, даёт полыхнуть безумию и пламени разом. Джисок целуется крепко, впивается худой рукой в затылок и не даёт отстраниться, но Сынмин отстраняться ни единой мыслью не смеет — ловит растерянно его губы своими, целует терпко и жадно, словно пьёт из золотого кубка самое лучшее в мире вино. Пьянеет — любовью и верностью, пьянеет — и сам будто становится на толику безумнее ради своего драконорождённого, ради своего единственного и истинного короля.       Его чуть дрожащую ладонь цепляют и ведут вниз, где утыкают в чешуйчатый золотисто-сиреневый, переливающийся на солнце лоб.       — Галаксес, — вожделенным шёпотом Джисок размазывает по зацелованным губам, вкладывает из своих уст в уста Сынмина первое его слово на высоком языке — имя своего дракона; и звеняще древней сталью приказывает: — Повтори.       Высокий язык мелодичен и сладок, сладость же стекает в горло вместе со вложенным в него словом, обретающим форму, расцветающим буквами и поддающимся речи звуками. Сынмин выговаривает вначале немо — пробуя, — а затем рискует всё же сорвать с собственных губ:       — Галаксес.       Дракон, сидевший между ними, урчит, трётся об ладонь чужака, которую отец подставил ему своей рукой, признаёт в нём хозяина и признаёт его слово для себя — как признал Сынмина достойным дракона Джисок. В своих устах высокий язык кажется совсем не таким, каким казался голосом Джисока, но решимость заговорить на нём крепка и пылка.       Она поощряется ещё одним поцелуем — мягким касанием губ к губам.       — Дракарис.       Приказ — пропахший золой и металлом, твёрдый и несгибаемый, как вонзённый прямо в сердце клинок. Слово тяжёлое, оно вяжет и сушит во рту, и нужно время, чтобы к нему привыкнуть — чтобы научиться нести в себе его бремя, дышать из-под сковавших этим словом грудь оков. Сынмину приходится отстраниться и шумно вздохнуть, надламывая в изгибе шею и дёргая адамовым яблоком под тонкой кожей.       Ручеёк — хотя теперь по настоящему имени, Галаксес — смотрит на него покорно и терпеливо, как смотрят построенные в ряды солдаты на своего командующего, ожидая оглашения зычным голосом воли Его Величества. Всё ещё тяжело, но ноша эта для Сынмина посильна.       — Дракарис.       Галаксес урчит вновь, утробно и гулко, как рычат друг на друга повздорившие коты. Вытягивается ввысь тонкая шея, раскрываетсы зубастая пасть — и в воздух над головами взмывает волна пламени. Падая навзничь в траву, Сынмин пугается — того, сколько может сдедать одно-единственное слово; того, что слово это было даровано ему вместе с именем дракона касанием нежных губ.       — Ты молодец, — сиреневые глаза Джисока всё ещё насыщенно налиты, но не безумием, а лаской, какой ласкают любимых людей и тех, кто кладёт мир к твоим ногам. Сынмин из тех, кого любят, но сам себя причисляет к тем, кто будет приносить дары, будь то собственное тело, собственный разум или целое королевство, если не все королевства мира разом.       Джисок гладит Галаксеса по голове, хвалит за покорность не только отцу, но и хозяину, а хозяина — отпустив дракона в небо, целует вновь. Не чтобы передать вместе со сладостью губ новый виток высокого языка, не чтобы из уст в уста вложить власть и право карать неподдавшихся, а чтобы насладиться самому и дать насладиться собой, пока костлявая ладонь вновь ложится на бьющееся во славу драконов сердце.