Последняя остановка

После получасового хождения колени оказываются сбитыми в кровь от, казалось бы, бесконечных падений на них, будто молиться собирается или ограждению на обочине дороги коленопреклонения совершать, но в действительности же волдыри на стопах давно лопнули и теперь боль от падений до воплей из горла вырывается наружу. Но Икуя продолжает идти, наверное, если было надо, то и пополз, хотя ещё сорок минут назад лежал на песке, снова захлебываясь водой, а теперь спотыкаясь идёт домой. А путь до дома не близкий, да и сам он не в курсе, — в ту ли сторону идёт? И спросить не у кого, и указателей почему-то не видно. Может быть, если б голову поднял, что увидел? Может и увидел. Кажется странным то, что людей сегодня крайне мало, что нет никого, что даже сирен не слышно, хотя, наверное, и место аварии далеко. Солнце уже давно не в зените, наверное, сейчас где-то часа четыре вечера, и холодно в тени от деревьев, да и вообще ветер начинает подниматься. А Икуя чуть ли не полностью голый, как будто дурачок какой-то, идёт по обочине дороги в одних трусах, спотыкаясь и падая на колени, что-то кричит и снова продолжает идти. И снова смеяться хочется от абсурдности, но посмеяться не выходит, потому что боль от стоп всё же сильнее. В голове всё ещё держится образ убитой матери, пытающего костра, волн, в которых хотелось утонуть, и шлема под слоем песка. И стоит хоть на секунду подумать об этом, так сразу комары жалить начинают, облепляют каждый участок кожи со всех сторон, и радуются, что жертва слишком прекрасная. Без защиты осталась. И сколько бы собака лазить не пыталась в попытке отогнать их, комары и на нее наседали, кусали, заставляя отступить. Всё-таки насекомые сильнее. Но через какое-то время с болью свыкаешься, внимания не обращаешь, и комары уже не так значимы, и собака пустым местом становится, будто в приют отдал, и кто-то внутри разбитого зеркала надеется, что так будет и дальше, ну или хотя бы подольше, чтобы не страдать. Правда, не страдать не получится. — Эй, — звуковой сигнал возвращает обратно на обочину дороги. Белый автомобиль подъезжает поближе, водитель смотрит на профиль парня. — Икуя? Юноша поворачивает голову и видит: красные от слез глаза, разбитый вид, отчаяние, но в тоже время и радость оттого, что нашёл. Он не понимает то ли на себя смотрит, то ли на мужчину за рулём, потому что вид у них явно одинаковый, правда, парень голову резко отворачивает и бежать вроде как собирается, но снова спотыкается и падает уже всем телом. А мужчина перепуганный, вылетает из машины, даже двери не закрывается, и к парню кидается. Руки его дрожат, голос тоже, чуть ли не до слёз сейчас дойдёт, но держится. — Икуя, господи, ты явно не в порядке, — и как он угадал? — Поехали, нужно отвезти тебя в больницу, а потом домой. Икуя из последних сил драться пытается, но ничего не выходит — слишком много энергии потратил, что даже не в состоянии сам подняться. Его усаживают в машину рядом с водителем, в плед большой оборачиваю, словно маленького ребёнка после ванной, и ещё что-то говорят, но он почему-то не слышит. В машине теплей, чем на улице, да и плед на плечах греет, даже расслабляет немного, но комары снова возвращаются, не давая забыться надолго. Но кусаются уже не так болезненно, может быть, плед защищает. Мужчина поглядывает на Икую, а тот глаза зажмурил, в плед закутался и сидит смирно, кривясь от боли. Икуя слышит, как мотор заводится, и вопрос какой-то тоже слышит, но не уверен, что правильно расслышал, не уверен, что это вообще был вопрос. Потому и не отвечает. Машина трогается, набирает скорость и с каждым разом всё быстрее и быстрее, наверное, километров девяносто. И в теле появляется зуд, а в горле кри. Руки от испуга бьют приборную панель. Автомобиль резко тормозит, Икуя влетает в панель. Щекой ударяется и во рту привкус крови. — Икуя! — возглас громкий, аж уши режит, руки откидывают обратно на сиденье и ремнём безопасности пристегивают. — Что случилось? — Скорость, — тихо отвечает Икуя. — Много. — Прости, — извиняется мужчина. И тут Икуя наконец-то поворачивается голову к нему ещё раз. И всё-таки их лица относительно одинаковые, он узнаёт своего отца, такого же измученного и уставшего, видимо, уже получил печальное известие. Единственное что не хочет знать Икуя — это выражение его лица, когда он узнает, что его сын преступник. Эмоции — это неизвестность, а неизвестность в любом случае пугает. — Прости, — повторяет Икуя. Но тут явно обычного «прости» не хватит, даже с «пожалуйста», тут и слов то не подобрать, куда там до «прости»? И извинения ни к чему, разве они помогут, утешат, вернут к жизни? Ах если бы. И всё вокруг кажется таким нереальным, постановочным, будто сцена в кино по очень хорошему сценарию такому, что иногда забываешь и отыгрываешь на полную. Но ни режиссёра, ни операторов, ни чего такого нет. Только боль в теле всё ещё помогает держаться и смотреть через лобовое стекло на дорогу, Икуя больше не смотрит на отца, но Стивен очень часто в беспокойстве оглядывается на сына, будто сказать что-то хочет, но не решается. И Икуи кажется, что знает о чём заговорить хочет, чувствует эту напряжённую атмосферу, но самому тоже говорить не хочется, да и с чего начать он не в курсе. И скорей бы в больницу приехать, чтоб что-нибудь сделали, потому что такое количество боли выносить становится всё сложнее. Как бы с ума не сойти окончательно, как бы не начать в истерике биться о сиденье и орать о том, что пора бы уже остановиться, что он уже больше не может, а прошло всего-то несколько часов. Кстати, о времени. Икуя переводит взгляд на бортовой компьютер, где есть часы, а они показывают уже за пять вечера, оно и верно, солнце начинает садиться и холоднее становится, всё-таки ещё не лето. И в голове сразу множество вопросов вырисовывается от как скоро нашли труп его матери до кто же это был? Но спросить не решается, потому и молчит — страшно.

***

Когда автомобиль останавливается на больничной парковке, уже за шесть вечера, где-то минут сорок на дорогу потратили, а могли бы быстрее, если бы не Икуя, но это не важно. Они приехали — это важнее. И первое что хочется сделать — вывалиться из салона и бежать, будто в беге есть спасение. Но ноги горят и требуют обработки, чтобы фаршем окончательно не стать и под ампутацию не пойти, потому что тогда сбежать уже не выйдет. — Я помогу, — говорит Стивен и вытаскивает сына из машины, не убирая плед с тела, а только сильнее кутая, будто младенца. Икуя ничего не говорит и не сопровождается, хоть собака и тянет поводок, но резкие одергивания охлаждают пыл, и вот она уже рядом послушная идёт. Ему несут к главному входу, через стеклянные двери, к стойке регистрации, где сидит девушка лет двадцати пяти, может чуть больше, вероятнее всего интерн. Но Икуя особо об этом не задумывается, он даже не слушает разговор, который его отец начал, в плед уставился и завис. А в сознание приходит, когда ему лекарство под кожу вводят и что-то говорят, но он слышит только: «Поможет». И вот ноги уже забинтованы, и кажется, не болят, но похоже идти сам он не в состоянии. — Теперь на костылях ходить будешь, — Икуя смотрит на мужчину брюнета, у которого лицо всё в пигментных пятнах. — Что с тобой вообще произошло? Это врач, и он спрашивает, а когда врач спрашивает, то отвечать нужно, но отвечать желания нет, поэтому Икуя только вздыхает и закрывает глаза. — Ладно, всё не так плохо, — и фраза в мозг бьёт, и слушать дальше невыносимо. Хоть речь про раны, что успешно обработаны, но это «всё не так плохо» давит на грудную клетку и горло сжимает, что даже сглотнуть выходит с трудом. Всё не так плохо. Нет, всё не так, совсем не так, потому что всё очень плохо, всё из ряда вон выходящее, всё отвратительное, всё неправильное, всё плотное и давящее, что дышать не возможно, как ядовитый газ. И яду надышался столько, что помереть должен был ещё несколько часов назад, но собака не желает без хозяина остаться, потому и вытаскивает на поверхность. Чёртов преданный пёс, поводок отпустить хочется, но руки не расцепляются, не хотят отпускать, будто собака — заветное желание маленького ребёнка на каждое рождество. И вот её подарили, и теперь нет в мире ничего другого, кроме преданного и верного друга, что готов глотки другим рвать, лишь ты в безопасности был. Но безопасность — это иллюзия, что ты сам себе надумал, потому что нет в мире ничего безопасного, даже твой пёс может обезуметь и тебя загрызть, если не уследишь за ним, не воспитаешь правильно, не удержишь. -… надень, — куда на день? Икуя смотрит, а это всего лишь штаны со свитером, что принёс отец и надеть просит. Икуя натягивает на себя зелёный свитер и коричневое трико с манжетами на щиколотках. Снаружи что-то говорят, но слышится плохо, даже не понятно как-то, хотя вот он рядом стоит и палки предлагает. Костыли, чтоб идти было проще. — Пойдём домой, — зовёт отец. И почему-то разрыдаться хочется от слова «дом», после всего, что случилось. И они идут, неспеша из больницы выходят, Икуя чуть ли не падает на ступенях, потому что ходит на костылях тяжело, особенно, когда обе ноги повреждены. Отец придерживает немного, чтобы тот окончательно не свалился, чтобы синяков ещё больше не было. А потом на машине домой едут в тишине.

***

— Икуя, — снова зовёт Стивен, голос звучит так, будто сейчас разрыдается, оттого, что держался слишком долго. Икуя останавливается у лестницы на второй этаж и тупо смотрит на ступеньки. — Мама она умерла, — зелёные глаза Стивена сверкают и несколько слезинок по щекам катятся, наверное, цвета синего были бы тоже, будь у них цвет. Парень сжимает костыли перебинтованными пальцами и что-то шепчет, разобрать сложно, слишком непонятно. — Что такое? — спрашивает Стивен. И Икуя повторяет, громче, увереннее, яростнее и с ненавистью к себе: — Это я во всём виноват! Это я, я всё это сделал! Я… Накажите меня… Не нужно преступника искать… Вот он… Здесь! И крик в истерику переходит, костыли на пол падают, и Икуя вместе с ними, пол руками бьёт и орёт разные буквы, почти воет. Стивен садится на корточки рядом и утешит пытается, но Икуя слов разобрать не в состоянии, потому что перекрикивает отца, кулаками голову бьёт и продолжает кричать. Вырывается, когда за запястья хватают, чтобы остановить, и головой бьёт в лицо отцу. Понимает, что сделал и застывает будто по щелчку. Смотрит красным от слёз глазами, напрягая скулы, потому что не хочет снова разрыдается, ком в горле пытается подавить. Стивен считает, что он бредит, но в слух не говорит, потому что такое в слух и не скажешь, хотя может и скажешь, но если злости внутри много, а Стивен не злиться. Он в отчаянии, в печали, в трауре, в непонимании, но только не в злости, только не на Икую, потому что Икуя тоже в отчаянии, в печали, в трауре, в непонимании. А ещё в крови его руки, но никто об этом не знает. Кружка с водой прислоняется к губам, и Икуя без проблем выпивает, может, где-то в глубине души надеется на яд, отраву, на смерть. И через какое-то время засыпает, прямо там, на полу. И хочется, чтобы реальность изменилась, хочется, чтобы сном всё было; хочется не быть виновным; хочется не брать ответственность; хочется спать.

***

А на утро собака комаров отгоняет, чтобы не мешали спать и от реальности убегать, но комары слишком назойливые, слишком сильные, слишком властные. Настроение почему-то отличное, яркое, как солнце, а Икуя, будто маленький ребёнок, что ничего не понимает в этой жизни, будто ему три и объяснить, что люди временами навсегда уходят — это сказать, что «на работе задерживается», и ребёнок полный надежд ждёт до утра. А утро жестокое бьёт хлыстом, когда людей в доме чересчур много, и одежда у всех тёмных цветов. И хочется думать, что вечеринка готов, но в три вряд ли знают, что это такое, но Икуе уже не три, уже давно не три. — Не надо! — отчаянно кричит он, стоя на лестнице, люди оборачиваются. И вот уже «на работе задерживается» не оправдание, потому что реальность другая, потому что не существует никакого «на работе задерживается», есть только смерть. Всё умирают, просто кого-то иногда убивают их собственные дети. И от этого ещё хуже, но не все в курсе. И, возможно, не всем нужно об этом знать. И он падает, не удержавшись на ногах, летит вниз, спасают, но спасения он не заслужил. Какой-то дальний родственник — дядя, которого Икуя никогда не видел, а может и видел, но не помнит — маленьким был. — Ты в порядке? — глупый вопрос, конечно. Как он может быть в порядке? — Икуя, мне очень жаль. Мужчина обнимает его, наверное, утешение пытается передать, но не получается. — Оставь его, — голос знакомый, Икуя его знает — это хороший друг семьи — Пол. — Икуя, я помогу, твой отец сейчас немного занят, — он закидывает парня себе на спину и поднимает на второй этаж. — Слушай, я знаю, что тебе сложно, но нужно, чтобы ты душ принял. Отец сказал, что ты вчера уснул и… В общем, пойдём в ванную. И Пол несёт его в ванную и оставляет там, потому что на вопрос «тебе нужна помощь?», Икуя медленно отрицательно кивает. Икуя не особо понимает, как ему удаётся забирать в белую ванну, стянуть с себя одежду и сполоснуть тело, не вымочив все бинты, но становится легче, потому что остатки солёной воды больше не стягивают кожу. Он накидывает полотенце на плечи и стоит, опиревшись на стиральную машину. Вода стекает, и бинты на ногах всё-таки намокают, но всё равно. — Ты закончил? — Икуя приходит в себя и полотенцем вытирается, достаёт из шкафа чистое белье и надевает, стараясь не упасть. Он открывает дверь, Пол стоит в коридоре в ожидании и грустно улыбается, когда Икуя наконец-то выходит с полотенцем на плечах. Пол протягивает руку, Икуя опирается и идёт к себе, хромая.

***

Он не помнит как оказался здесь, среди толпы людей, стоя перед вырытой ямой, дно которой цветами усеяно, закрытым коричневым гробом, одетый в рубашку, тёмно-коричневый свитер и такие же штаны. Костыли дают опору, вокруг что-то говорят, но звуки голосов не доходят. Деревянную коробку опускают в могилу, плач становится разборчивей, Икуе, кажется, что и сам он плачет, но лицо сухое и глаза не моргают. И самому хочется в эту четырёх метровую яму упасть, глухо о крышку удариться и лежать неподвижно, ждать пока землю на спину не сбросят. Но собака тянет поводок назад, а комары путь преграждают, жужжат громко и от их жужжания кричать хочется, убежать, позволить собаке поводок тянуть. И он позволяет.