Святой отчаяния

      Зима та выдалась изрядно холодной. Такой зимы графство Хенитьюз не видело с прошлого века, отчего мороз становился страшнее, завывая на пустых улицах. Лютые метели, словно дикие звери, впивалась крохотными клыками в обнаженную кожу, вгрызаясь в плоть и содрогая кости. Деревья скрипели, точно были стариками, изнывающими от холода, их ветви стучали в окна, моля пустить погреться. Эта стужа не щадила ни людей, ни животных, и оттого жители города прятались в тёплых помещениях, где печи ласкали замерзшие тела приятным теплом, и лишь вороны протяжно вопили дурным, кряхтящим своим голосом. Угольные птицы сидели на стариках-деревьях и наблюдали с них за безжизненными дорогами. Редко когда человек пройдёт по хрустящему снегу, да лошади тусклым шагом протянут повозку по снежной колее.       В такое утро, когда вьюга пела свою колыбель, дворецкий дома Хенитьюз вспомнил о мальчике, чья улыбка когда-то была ярче солнца и теплее огня, чья душа его была безупречно-чистой и казалось, будто ничто и никогда не сможет разрушить и запятнать её. Мальчик тот сам был похож на пестрое, радостное пятно, что бегало по коридорам и задорно хихикало. В сии дни такие люди, как тот яркий мальчик, грели замерзшие сердца.       И слуга, движимый желанием согреться в компании огненного человека, зашёл в дряхлое крыло. Там не было слуг, да и выглядели коридоры заброшенно. Толстые слои пыли, вальяжно развалившиеся на всех видимых поверхностях, поднимались серыми облаками от ледяного сквозняка, что выл то тут, то там. Паутина висела длинными локонами в углах, где давно уже не было уборки. То создавало антураж жуткого дома, заброшенного когда-то хозяином. Но в том месте существовал человек также позабытый, похороненный в воспоминаниях, словно его не существовало. Вопреки всему жалкая его жизнь тянулась в этом проклятом крыле, словно в клетке. Так думал Рон, глядя на заброшенные коридоры, не ведая, что птаха в клетке улетала каждый день и возвращалась, бывало, спустя недели, а пропажу её так и не обнаруживали.       Птаха жила в дальней комнате, где еле заметно трепыхался свет свечей. В комнате той было тоже холодно, но царил хаос из разрушенной мебели и посуды, не стерпевших приступа гнева. Выглядело помещение неуютно, вызывая отторжение и желание быстрее уйти. Покои выглядели убого и больше напоминали трущобную комнату нищих. На полу, словно у заядлого пьяницы, валялись винные бутылки, что изредка катались по полу. Часть из них была разбита в гневе молодого господина, другая — всё ещё наполовину была полна, от того алая жидкость, походившая на тёмную кровь, пятнами разлилась на полу. Молодой дворянин же ничем не отличался от бутылок, валявшихся на деревянном паркете. В этом злачном месте, в самом теплом углу, стояла маленькая печка, перенесенная из беспризорной кухни. Печка еле-еле грела человека, что лежал на полу, словно какой-то пьяница. Тело человека того — по-другому это безобразие было просто не назвать — было укутано в одеяла и подушки вокруг него формировали, должно быть, гнездо. В том презренном месте сваленных одеял послышался скрип то-ли костей, то-ли деревянных досок и человек с красными волосами уселся в куче одеял. Смрад стоял в комнате ужасный даже несмотря на открытые окна, а потому Рон прикрыл свой чуткий нос платком. — Что тебе необходимо, Рон? — Ворона за форточкой хрипло каркнула, встрепенулась и улетела, бросив презрительный взор на картину за стеклом. — Молодой господин, позвольте! Этот слуга пришёл проведать Вас. —дворецкий с ужасом наблюдал за тем, что творилось перед его глазами от чего даже обычная его улыбка дернулась, попытавшись скрыть отвращение. — Дурить ты будешь графа, а меня не стоит. Не пришёл бы ты без крайней необходимости. — если ранее казалось, что весь холод на улице или в северном крыле был суровым, то сейчас пьяный голос первенца лорда территории морозил куда сильнее метели. — Раз нечего сказать, то унеси свою ничтожную душеньку вон. — но слуга не соизволил выполнить приказ. Оттого гнев взыграл в юноше и глаза, полные ярости сверкнули сквозь полутемень помещения. — Выполни мой чёртов приказ и уходи! — будто бы взревел господин. Оглянувши комнату, он схватил близлежащую бутылку и швырнул её в Рона, который решил скрыться в тёмном коридоре.       Горестно было одно — граф и графиня покинули поместье день назад, а оттого рассказать о кошмаром состоянии их ребёнка было некому. Рон хмуро поспешил продолжить свою работу. Молодого господина он навестит завтра в четной попытке вновь сблизиться с юношей. Это была мысль забвения, обман своей души. Глубоко внутри Рон уже знал, что не придёт, что то отвращение к этому человеку, что скопилось в сердце, не позволит придти вновь. Слуга верно верил, что его господин будет способен преодолеть своё несчастье.       Упомянутый человек же замысловатыми движениями выскользнул из окна, торопясь нагнать карету людей, которых по воле судьбы должен называть родителями. В сей холод он вышел в лёгкой накидке, не утруждая себя греть тело тёплой одеждой. Холод не мог покинуть его даже у жалкой буржуйки в углу комнаты, оттого возлагать надежды на утепленную одежду было несколько глупо, по мнению самого Кейла. То можно считать за оправдание, но причина скрывалась глубоко в мыслях алой головы. Кейл просто не хотел чтобы существовало нечто похожее на него.

***

      Ночь выдалась слишком тёмной, да и нагрянула куда быстрее, чем того ожидали люди. В то мгновение ни звезды, ни луна не решались осветить лес, трусливо прячась за тучами, не желая видеть то, что творилось за земле, омытой кровью. Белый снег, так явно напоминавший излюбленный порошок Дерута, когда-то спокойно покоился на земле. Сейчас же сугробы были запятнаны алым цветом. Снег таял под натиском красного, превращаясь в океан, смешиваясь с землёй и являя ужасного зловония грязь. Грязь та издавала поганые звуки, напомнившие двум выжившим, как легко убийца изничтожил отряд их рыцарей. Человек стоял посреди содома сего, запрокинув голову, вдыхая свежий воздух, что был пропитан отчаянием. Меч его медленно касается земли и кровь обволакивает лезвие, недавно обрубившее жизни рыцарей. К концу своей трапезы убийца посмотрел на выживших, неспособных к движению от липкого страха, сковавшего их. В темноте видно, как глаза сияют алым безумством и слышится первый безрассудный смешок, что с каждой секундой становится смехом помешанного, превращаясь в изуродованный резкий смех, похожий на кашель.       Позвольте перенести нас на несколько мгновений назад, чтобы вы, дорогой читатель, смогли понять что же только что случилось.       То была обычная, но крайне тёмная ночь. Сопровождение графской четы остановилось на поляне среди леса, готовое развести огонь и поставить лагерь. Рыцари не решались мешать благородным, оттого жизнь снаружи тёплой кареты кипела, словно в муравейнике. Рыцари сготовили себе ужин и уселись вокруг костра. Тогда-то они и заметили чужака, что сидел в мантии, скрывая лицо. Аура неизвестного ощущалась слабо, оттого рыцари заметили присутствие далеко не сразу. До того момента стук ложек о тарелки бодро отбивал марш, но когда неизвестного стали замечать по одному все рыцари стук стих, оставив лишь одинокое побрякивание посуды в руках чужака. — Кто Вы? — большой капитан спрашивал у незнакомца, но тот лишь молча осмотрел рыцаря. — Если не ответишь, то нам придётся избавиться от Вас. — рука капитана хватается за рукоять собственного меча, но не суждено было выскользнуть клинку из ножен. Солдат упал мёртвым грузом от меча чужака. Скудные секунды понадобились отряду чтобы понять всю кошмарность ситуации. Кейл использовал Звук Ветра, дабы ускорить своё движение, и потому заметить его было труднее несчастным жертвам. Рыцари не должны были стать мертвецами, но в ином случае стали бы свидетелями, совершенно ненужными Кейлу.       Нервный смешок сорвался с уст убийцы, бушевавшего в лесу. Меч его привносил в души и сердца небывалый ужас, отчаяние ползущее в сердца и вносящее хаос в головы, что своими клешнями запрещал двигаться несчастным. Головы летели с плеч охранников и доспехи превращались в изуродованное нечто под натиском ауры хаоса. Кровь окрасила округу в алый, похожий на цвет истинных волос Кейла, но больше этот цвет походил на ауру меча в руках мастера. Та текла по мечу, словно была жидкой и густой, что приводило в небывалый беспорядок мысли врагов, ощутивших на себе лезвие меча. То сражение больше походило на скотобойню, где скот превращался в изуродованное нечто, походившее на фарш. Кости ломались под натиском смертоносного танцора, крошась в труху.       Графские особы же жалко жались друг к другу в карете, изляпаной кровью их последних надежд. Жизнь их оборвалась в тот самый момент, когда божество в своём припадке хохотало в голове святого, наслаждаясь содомом, разведенным в округе. Здесь, в глуши, никто не услышит и не поможет бедолагам, что взрастили под своим боком кошмар множества вселенных. Повелители территорий грубо, брошенные на земь наблюдали как этот - возможно - человек впитывал в свою ауру отчаяние войнов, как кошмар этой ночи смеялся, словно в трансе, не способный выйти из него. Никогда в жизни Виолан не забудет тех безумно холодных глаз и дрожащих зрачков. Дерут никогда не забудет, как его сын размеренно, внос, запредельный ужас, приближался к нему, снимая любую маскировку, до того скрывавшую личность их погибели. Голос не подчинялся графу, неспособному спросить, за что их так возненавидел Кейл.       В следующее мгновение их окутала божественная сила, сковывая в чёрный шар, сотканный из отчаяния. Тот купол рассеялся по прошествии нескольких секунд, когда они оказались в темнице чужого поместья там, где их трупы никогда не найдут. – С-сынок...– хотел было начать граф как тут же его остановила звонкая пощёчина. Щеку обожгло резкой болью, будто кость переломилась в теле обычного человека. – Не сын я тебе и никогда не был, граф Дерут. – злоба сияла в очах говорившего, а озлобленый голос его заставлял кровь стыть в жилах. Сколько раз этот человек представлял кончину своего отца и его жены? Сколько раз он засыпал, забытый всеми, представляя, как эти двое корчатся от боли? Бесчисленное количество раз и столько же он будет вспоминать, как убивал их в этой темнице далеко на Восточном континенте, так щедро предоставленной герцогом вампиров.       Грубая хватка сомкнулась на лебединой шейке графини, вырвав из уст её болезненное сопение. Желание переломить шею этой даме бушевало в крови, но сладостная мысль о пытках её остановила похитителя. Резкое движение отбросило её ближе к стене, где находилось жалкого вида отверстие. Там не поместился бы человек, но чудом графиню заперли в неудобной, холодной стене, оставив открытым взор на её бедного мужа. Не церемонясь алый палач схватил и графа, визжащего точно свинья на убой. Тот визг раздражал карателя, отчего пришлось воспользоваться кляпом из измазанной в грязи тряпки. – Визги не помогут свинье не стать ужином графини. – ужас промчал током по телу мученика, пока конечности его приковывали к земле. Графиня в своём заточении с ужасом посмотрела на ребёнка, которого пыталась подавить, но вместо того собственноручно вручила ему клинок, что принесёт смерть им с мужем. Ужасная ошибка, которую хотелось исправить, но, к сожалению, уже было слишком поздно. Тошнота подобралась к её горлу и противно царапала глотку, истязая несчастную женщину пока и вовсе не вырвалась противным зеленоватым цветом на дорогое платье. В её личном заточении было слишком мало места отчего приходилось изгибаться, путаясь в пышном наряде.       Отвлекли её только писки крыс, заточенных в клетках. Только сейчас, оглядев комнату, она заметила множество клеток с грызунами и кошмар новой волной накатил на нее. Слезы огненными тропами испачкали прелестное её личико, она кричала и молила палача отпустить их, молила о прощении, но тот будто и не слышал её, продолжая подготовку к своей мести. Одежду графа разрезали тонкой гранью меча, открывая взор на кожу, отчего лицо палача скривилось, навевая отвратнейшего содержания воспоминания прошлой жизни. Но вскоре кожа скрылась под серыми шкурами помойных крыс так любезно отловленными детьми племени Мяо. Крысы не успели убежать, как их тут же накрыла чугунная посуда. Мужчина пытался вырваться, узнавши пытку, которой будет подвержен, но того не дала сделать аура, что придавила его к земле. Горло его уже осипло и кажется кровь начала скапливаться от всех многочисленны попыток позвать помощь.       Кейл движется несколько рвано, когда садится на корточки возле мученика и смотрит пусто мимо графа. Так люди обычно смотрят на огонь в камине, вспоминая своë прошлое. Сухих губ касается улыбка мечтателя, но потом превращается в улыбку психбольного, когда пальцы касаются посуды, что накрывает крыс. Золотое сияние окружает их, нагревает чугун и слышится дикий писк грызунов. Чувствуется, как они бегают по посуде, обжигая лапы, но потом находят выход. Выход тот лежит сквозь плоть человека и они начинают грызть, выгрызать куски плоти и прорываться сквозь человеческое мясо. Грызуны визжат, как и Виолан в своём скромном заточении. Графиня, не выдержав вида крови, теряет сознание, оставляя мужа умирать в скромной компании его собственного сына. Кровь обильными ручьями стекает по коже, растекаясь на полу. Кейл чувствует, как шевелится сгусток отчаяния и наслаждается им, ощущениями, которые он дарует. Отчаяние на вкус похоже на лимоны, которые когда-то давал Кейлу какой-то слуга. Молодой господин уже позабыл, кто из слуг приносил ему ненавистный цитрусовый, слишком уж давно о нём заботились слуги.       Потеряный в воспоминаниях, стараясь вспомнить заботливого слугу, палач не заметил как сквозь дыру в теле Дерута выпрыгнула первая крыса, а за ней и следующие покинули печь. Кровь яркими пятнами стекала из оболочки человеческой, за которую цеплялась душа. Наблюдать за этим было усладой для извращенного разума нашего героя. Растерзанный крысами, Дерут хрипел, издавая последние свои звуки. В последний путь его сопровождала улыбка сына, что должна греть, но ухмылка сия слишком была похожа на покойную Джур, от чего создавалось ощущение, будто улыбка пренадлежит самой смерти.

***

      Виолан очнулась от своего сна спустя долгое время. Тело её болело от нахождения в столь крошечном пространстве. Мышцы затекли, а двинуться она больше не могла. В темнице боле не было её пасынка, осталось лишь истерзанное тело графа, изгрызенное крысами, что всë ещё объедали останки. Единственное отличие было в двух котятах, сидящих перед ней. Они долго смотрели на неё большими глазами, напоминавшими золото. Животные обратили внимание на то, что женщина проснулась и пустили туман, окрашенный красным. Только тогда Виолан осознала, что то были дети кошачьего племени и истерично начала молить их отпустить. Но в ответ услышала лишь холодное: – Ты тоже пытала нашего Кейла. Это будет расплатой за все те дни. – туман двигался к ней медленно, предвещая зловещее чувство опасности. Она вдохнула красный воздух и почти сразу поникла погружаясь в новый кошмар. Стоит сказать, что в это время палач сделал себе алиби, напившись в баре и разрушив тот и пришедши домой вновь пьяным. По наступлении поздней ночи в графстве и утра в Бессконечном царстве, он вернулся в темницу, окружённый тем же благословлением отчаяния. Появился он посреди пыточной, смотря на свою мачеху, кривя лицо в презрении к той. Графиня же, запертая в столь неудобном месте вжалась сильнее, предвидя действа юноши. Изверг вырвал всë ещё сочащееся сердце отца, как это делал Белая Звезда с сердцем дракона в попытке воссоздать убийцу огромных ящеров, и, довольно улыбаясь, подошёл к той женщине, которую должен был называть матушкой. Он вытянул её болящее тело из крохотного заточения и прислонил плоть к её губам. – Его сердце принадлежит тебе, так ешь же его. – в алых глазах вновь мелькнуло безумство, какого никто и никогда не мог увидеть. Он улыбался своей улыбкой смерти и грубо пихал сырое мясо в глотку графини. Она рыдала, пока в её горло запихивали человеческий орган. Она не хотела того, но грубые руки насчадно заставляли. Когда трапеза закончилась, её тело, словно куклу, отбросили в стену. Гнев захватил разум безумца, уродуя ударами нежное тело благородной. Боль проходила по всём органам, ломая кости, но та боль никогда не могла сравниться с болью, испытаной извергом. Злоба вымещалась на бедном теле, пока то не перестало дышать и даже после он ненавистно продолжал избивать её. За все те года страданий и ненависти в прошлой и этой жизни он ненавидел этих людей. Да и, чего уж скрывать, он просто ненавидел всех людей мира.       Вновь омытый кровью, он наблюдал за своими трясущимися руками и нервно хохотал, найдя в этом забавное зрелище. О трупах позаботятся после, а сейчас он, скрывшись под личиной ребёнка вампирского герцога, поднялся в поместье того самого вампира. Здесь он значил хотя бы что-то, и герцог называл его сыном - и верилось ему больше, чем графу с земель Роана. В этом царстве, где когда-то его держали взаперти, он стал святым их церкви и слово его стало важнейшим среди всех граждан. Только жаль, что слово его всегда несло лишь хаос и отчаяние.