Сказки Солёной земли

       В храме Маан светло и тепло. Яркий дневной свет льётся через цветные витражи узких, но частых окон, бросает блики во все стороны, сияет в узорчатой напольной плитке, мягко румянит белые мраморные фигуры святых.        Мимо статуй не идёт, плывёт Алый жрец. Он ещё очень юн, но вряд ли это заметит посторонний зритель, ведь Жреца сопровождают пятеро детей: две девочки и трое мальчишек.        Дети в храме для того, чтобы один из немногих кровников Севера посмотрел на них, поделился силой, но главным образом они пришли потому, что им обещали сказку, а на улице сильный мороз и снег не желает лепиться. Если бы не это обстоятельство, маленькие озорники вряд ли бы посетили дом молитвы.       — А о чём будет сказка?        Ингрит, самая маленькая участница процессии, бесстрашно дёргает проводника за алый рукав мантии. Она хочет послушать про воительниц, но не откажется и от морских приключений и теперь думает, как бы на это намекнуть.        «А о чём вы хотите услышать?»        Жрец обращается к малышне мысленно. Губы его перечёркнуты красным, намекая на обет молчания, но, на счастье, ребята уже хорошо воспринимают гулкую речь.       — О пиратах! Чудовищах! Героях!        Выкрикивают двое мальчишек и Ингрит, отчаявшаяся намекать. Но всех заставляет насторожиться тихий и чуть печальный голос самого нечастного участника группы.       — Я почти ничего не знаю о Маан. Ну, кроме того, что она всё создала.        Олаф одновременно хмурит и изламывает русые брови над льдистыми глазами. Боится, что друзья его засмеют, но родители действительно ничего не объяснили. Они часто поминают прародительницу, но никак не могут объяснить, чем же она так хороша. Хотя, если она и впрямь создала мир, — наверное, она молодец. Ведь мир — это хорошо. Олафу жить интересно. Ему не нравятся смешки друзей и близких, и что обе сестры старше его и на основании этого «главнее», но тут ничего не попишешь.        «Это не совсем так. Но она опекает всех нас».       — Как это — не совсем так? — это Этьен. Самый шумный, громкий и задиристый, но при этом, вообще-то, добродушный слушатель. Просто очень уж непоседливый. — Она же прародительница. То есть родительница. Как мама. Мама — она самая главная.        Довод безупречен, и Жрец не может не улыбнуться.        «Не совсем так. Хотя главнее мамы и впрямь вряд ли кто-то есть. Видите ли, дети… Вы пытались что-нибудь мастерить? Олаф, я знаю, ты хорошо рисуешь».        Мальчик нерешительно кивает.        «Когда ты стал рисовать лучше? После часов практики или в первый раз, когда в руки попали краски?»       — После практики.        Ответ очевиден. Дети почти разочарованы в провожатом — как можно такое спрашивать.        «Вот видишь. Согласись — мы слеплены неплохо. Долго живём, можем затормозить своё старение, у нас есть истинное обличье. Мы сильны, прекрасны, одарены умом, душой и сердцем. Разве могло что-то подобное выйти у создателя без практики?»        Дети округляют глаза. Первым приходит в себя Этьен. Он хмурится и возражает.       — Но мама говорит, Маан самая главная. И чуткая. И вообще богиня. Ей не надо было практиковаться, она всё умела сразу!        «Когда же она научилась?»        Этьен открывает рот, задумывается и закрывает. Злится.        Жрец тихонько смеётся, но необидно. Он ведёт детей к алтарю и показывает книгу с алым переплётом. Корешок её обшит турмалинами, заглавные буквы богато украшены картинками.        «Это Книга Крови. Вы прочитаете её, когда подрастёте. Не сердитесь на меня, но я не могу просто объяснить вам сложные вещи. Когда вы подрастёте и в школе, а после и в университете вам расскажут о химии, физике, астрономии, вы поймёте, как сложно устроен физический мир. Что свет — волна. У него есть цвет и температура, скорость распространения. Вы узнаете, из каких химических элементов состоит ваше тело. Поймете разницу между нами, инарэ, и людьми, а она не только физиологическая, но и психическая. В эту картину мира не впишется, если я расскажу вам, что всё сущее создала Маан. Возможно, и не создавала. Возможно, мир существовал раньше. Её забота — мы. Её дети. Она вложила кровь своего сердца, искры угасающей звезды, душу. Всё это будет в Книге Крови в том виде, в котором мы представляли это тысячелетия напролёт. Но, возможно, оно устроено сложнее. И знаете, что в этом прекрасно, дети? Совершенно не важно, создавала она нас или нет. Важнее то, что она нас любит и о нас заботится».       — Вы не можете этого знать. Зачем тогда вообще мы ей, если она нас не создавала? Это неправильно.        Этьен набычился, и Жрец положил руку на русую макушку.        «Мой маленький друг, ты ищешь лёгкие пути и лёгкие объяснения. Это неплохо, но, скорее всего, ты их не найдёшь. Какие-то вещи просто есть. И участие прародительницы в своей судьбе ты почувствуешь, даже если не будешь верить».       — Я не понимаю, почему вы уверены, что она добра? Какой вообще смысл быть доброй?        «А зачем создателю быть злым?»       — Не знаю! Поиграться! Это вы должны отвечать, а вы только путаете!        «Была бы она злой — мы бы считали её Великой Матерью? Она может быть строгой, но она точно не злая. А, как ты выразился, путаю я тебя с благой целью. Смотреть на вещи нужно под разными углами. Прародительница не для того давала тебе ум, чтобы голова была с тазом примерно одного веса и последний не перевешивал. Мозги даны тебе для развития, открытий, свершения и… Веры. И, когда ты уравновесишь ум и сердце, тебе будет спокойно и благостно».        Этьен хмурился с видом самого подлинного философа. Шести лет, но складка между бровей была очень многообещающей.        Олаф же осмотрел книгу, а заодно и статую Маан, к которой они теперь стояли близко-близко. Лицо у прародительницы было очень красивое, но печальное и усталое. Наверное, её утомили вопросами дети. У мамы самого Олафа тоже бывало такое выражение. Точь-в-точь. Мамы они вообще часто устают, такая уж профессия. Но да. Злой прародительница точно не выглядела.       — Про Маан я могу узнать и у папы, — Ингрит, давно понявшая, что конкретный вопрос на контренный вопрос нужно спрашивать у прагматиков, а никак не у лиц возвышенных и духовных, упёрла руки в боки, — а сказка-то сегодня будет?