Вкус тришираита

      Тихие полувздохи прячутся в серебристых прядях волос, пахнущих сыростью Академии и крепким кофе. Кавех нежится в руках аль-Хайтама, испытывая целый букет чувств и ощущая непреодолимое желание уложить юношу в постель и не пускать завтра на работу. Теплые ладони младшего бережно и одновременно страстно оглаживают его горячий торс под рубашкой — до того, что колени становятся как желе, и он прислоняется спиной к стене. Уставший и соскучившийся аль-Хайтам набросился на него с объятиями, едва переступив порог дома: зажатый в пальцах карандаш укатился куда-то под стол, с ноги слетел тапочек, а сам секретарь прямо в прихожей бросил на пол наверняка ценные важные бумаги.       — Ха… Хайтам, ну постой же… — шепчет Кавех, вопреки собственным словам подставляя лицо под измазанные в чернилах руки младшего.       — Не могу остановиться… — его голос звучит у самого уха, и затылок Кавеха тут же покрывается мурашками.       Аль-Хайтам целует его, как будто никогда прежде этого не делал — с упоением и радостью, с нежностью и восхищением. Архитектор ухмыляется, на секунду приоткрывая веки и ловя в бирюзовых глазах то самое чувство, которое ему так нравится — безмерное обожание. Вот бы не отпускать его никуда…       — Я тебя всего испачкал, — констатирует аль-Хайтам за ужином, когда они приводят себя в порядок и разогревают еду из таверны Ламбада.       — М?       — Уходил с работы и буквально на ходу подписывал оставшиеся документы. Чернила еще не высохли.       Кавех бросается к зеркалу: лицо, шея, грудь — все тело в блеклых черных разводах, оставленных ладонями аль-Хайтама. Он исследует взглядом отражение, гадая, как далеко добрались пальцы младшего в желании оставить на нем все эти следы. Щеки горят; самолюбие удовлетворено.       Они принимают ванну, в четыре руки смывая с Кавеха чернильные разводы, но эта цель, как обычно, теряется где-то в процессе. Брызги летят в разные стороны, а вода тонким слоем покрывает пол ванной комнаты, потому что их шалости заходят слишком далеко. В таком ограниченном пространстве заниматься сексом, естественно, неудобно, но плевать они хотели на комфорт. Они оба сегодня как будто сошли с ума, и это отражается в каждом прикосновении и безумном блеске глаз. Кожа горит первозданным пламенем, на груди аль-Хайтама остается отпечаток зубов архитектора.       — Ты как зверушка с бешенством, — смеется младший, осыпая поцелуями щеки Кавеха.       Он помогает архитектору подготовиться к проникновению, размазывая по стенкам ануса смазку. Тот вздрагивает от ощущений, громко и тяжело дышит и, конечно, кусается.       — От зверушки слышу… Боже мой, да что ты возишься? Я сейчас сам все сделаю!       Кавех нависает, опираясь руками о бортики ванной, и убирает пальцы аль-Хайтама. Злость и нетерпение находят выход в не привычных им нежных ласках, а в резких движениях и каком-то животном, первобытном желании обладать телом другого человека. Кавех опускается на эрегированный член младшего, направляя его одной рукой, пока любовник придерживает его под ребрами. Кавех знает, что аль-Хайтам никогда бы не позволил себе обращаться с ним грубо, особенно во время занятий любовью, поэтому с чистой совестью он берет эту ответственность на себя. Ему нравится быть заполненным до самого конца. Ему нравится смотреть, как в пучине вожделения тонет уже сам аль-Хайтам, как пелена затягивает его циановые глаза и как приоткрывается от нехватки воздуха рот.       — Кавех, — зовет тот, перехватывая инициативу в поцелуе. — Ты никогда не говорил мне, что тебе нравится… вот так.       — Показываю на практике, — усмешка.       Чувства и ощущения заглатывают с головой, воздух наполнен адреналином и несдержанными стонами. Аль-Хайтам доводит Кавеха до исступления рукой, а после с легкостью поднимает на руки и несет в спальню — их общую.       И там все начинается заново.       Одеяло и простынь комкаются в бесформенное нечто, стискиваемое ладонями Кавеха. Подушки разлетаются по комнате, словно здесь побывал шквал. На теле старшего остаются сотни, тысячи отметин — аль-Хайтам целует, лижет, кусает в отместку, терзает его плоть, потому что тому так хочется. Губы опухают от беспорядочных касаний, от столкновений с влажной кожей. В уголках глаз слезы наслаждения. На подтянутом животе Кавеха смешивается семя — и его самого, и его любовника, который подхватывает эту волну помешательства и дает ему то, чего он, как оказалось, так долго хотел. Он размазывает их жидкости по телу Кавеха и вставляет член снова и снова, до тех самых пор, пока просьбы старшего не прекращаются. К утру на них не остается ни одного живого места, и сил никаких нет, чтобы убрать устроенный кавардак и отмыться.       Что ж, Кавех сам не хотел отпускать аль-Хайтама из своих объятий. Говорила ему мама, чтобы боялся собственных желаний, а он не слушал. Зато теперь он истощен, но удовлетворен по полной программе.       — В следующий раз будешь весь в графите. Гарантированно.       — Договорились.