Мафия носит розовый

Свет пробивался сквозь щель в шторах — тонкая полоса, лёгкая, утренняя. Арсений почувствовал её раньше, чем проснулся: сначала тепло на щеке, потом — прикосновение. Мягкое, почти невесомое. Губы коснулись виска — осторожно, как будто боялись спугнуть. — Принцесса, — произнёс голос. Низкий, с ленцой, с той дразнящей ноткой которая всегда была на полтона ниже насмешки. — Вставай. Арсений поморщился. Не открывая век — попытался уткнуться обратно в мягкое одеяло, или в плечо парня — что тоже было неплохо. Подушка не давалась. Кто-то занял её раньше и явно уходить не собирался. Он открыл глаза. Антон смотрел на него близко, с расстояния одного выдоха. Растрёпанные с кудрями каштановые волосы, зелёные глаза с утренней расслабленностью. Уголок рта чуть приподнят, но совсем не хищно, без колкости. Просто так. Это било сильнее — потому что читалось как что-то настоящее, и Попов не знал, что с этим делать. — Как себя чувствуешь, золотце? — спросил заботливо Антон. Мягко, неторопливо рассматривая, без привычного второго слоя под словами. Рука поднялась сама собой, пальцы скользнули по угольным локонам Арсения — от виска к затылку, медленно, как будто им некуда торопиться. Внутри штиль и Попов не отстранился. Это было неожиданно — не для Антона, для него самого. Тело просто не захотело. Осталось там, где было — в тепле, в этом невозможно обычном утре которого не должно было существовать. — Не могу встать, — сказал он тихо. Честно. Без объяснений. Без попытки добавить иронии чтобы стало менее уязвимо. Шастун улыбнулся — широко, с каким-то скрытым удовольствием. Не торжествующим — скорее тем, которое бывает когда получаешь именно то о чём не просил. Пальцы не убрал, наоборот стал поглаживать аккуратнее. Продолжая дорожку — от затылка к виску, и обратно. Ровно, уверенно, без подтекста. Внутри у Попова что-то тихо расправилось. Он прикрыл глаза на секунду и позволил. Лежать беззаботно в этом коконе, чувствовать как чужие прикосновения перебирают его пряди — без цели, без требования, без угрозы. И не хотел просыпаться. Он не помнил когда в последний раз что-то было вот так — без условий. Может, никогда. — Твоя нянька звонила, — вспомнил зачем будил. Арсений не ответил. Нос уткнулся в ключицу — тепло, ближе — и улыбка появилась сама собой, невинная, короткая, та которую он никогда не надевал специально и которую поэтому никто почти не видел. Агент тыкнул пальцем в щёку. Брюнет недовольно зажмурился — и нехотя распахнул лазурные глаза. — Серега звонил. — Косичка? — брови сдвинулись, зрачки сузились. — Ага. Я сказал ему что ты спишь. Потом предложил разбудить, но он ответил: не нужно. Хотя говорил что-то срочное. Пауза. Арсений обдумал это — молча. «Антон взял его телефон. Снова. Ответил за него. И сообщил об этом так, будто это самое обычное дело.» Это должно было раздражать. Должно было — но почему-то не раздражало. Или нервировало, но где-то слишком далеко от поверхности чтобы добраться. — Ясно, — произнёс он. Коротко. В этом слове было всё что он не сказал: и принял, и удивился, и не знает что с этим делать. Антон чуть опустился ближе — коснулся губами его губ. Не жадно, не требовательно, но как ставят точку — коротко, с весом, с намерением. Потом встал. Откинул одеяло, потянулся с хрустом в плечах — потёр шею, поморщился слегка. Накинул футболку. Подошёл к двери. Только открыл — в щель немедленно ворвался чёрный вихрь. Спарки налетел на Антона с такой силой, что тот едва устоял. Лапы — в грудь, нос — в лицо, язык — везде. Радостный, оглушительный, совершенно бесцеремонный. Шастун попытался осадить его — поймал за загривок, придержал — но пёс всё равно тянулся, лизал щёку, потом ухо, потом снова щёку, хвост молотил с такой скоростью что казалось вот-вот оторвётся. — Всё-всё, — проворчал Антон, но не отстранился, поймал огромную голову обеими ладонями — зафиксировал, как умел только он, точно и привычно. Посмотрел в изумрудные, жизнерадостные глаза пса. — Живой я, дружище. Никуда не делся. Спарки облизал его нос. Антон хохотнул — коротко, вполголоса, почти удивлённо сам себе. Без театра, без аудитории — просто так, потому что смешно. Потому что этот пёс каждое утро встречает его так, будто расстались год назад, и это не меняется никогда. Арсений не двинулся с места. Лежал, опёршись на локоть, и наблюдал. На то как Антон чешет за ушами — машинально, по памяти, попадая точно куда надо. На то как Спарки жмурится и наваливается всем весом вперёд — доверчиво, без остатка, как умеют только животные которых никто не предавал. На то как шатен что-то говорит ему — тихо, почти неслышно отсюда. В голосе нет ни расчёта, ни роли, ни той ровной профессиональной мягкости которую Арсений уже научился отличать от настоящей. Просто тепло. Утреннее, обычное, ничем не прикрытое. «Вот какой он на самом деле», — подумал Арсений. Не агрессия, не контроль, не испуг от вида крови, и не сканирующая улыбка с прищуром. Вот этот — с растрёпанными волосами, собакой которая его не слушается когда хочется резвиться, и смехом вполголоса в пустой комнате. Он никогда не думал что можно вот так — смотреть на чужой профиль, на естественные движения, на улыбку адресованную даже не ему — и ощущать как что-то расцветает без спроса. Беззащитно. Голубые глаза блестели — изнутри, от чего-то живого что накрыло и теперь никуда не девалось. Сильная искра. Что-то в груди сдвинулось. Медленно — как сдвигается что-то тяжёлое когда перестаёшь против него держаться. Арсений хотел запомнить эту совершенно незначительную сцену и чувствовал как что-то острое и трепетное поднимается изнутри — то что он слишком долго держал взаперти, называя другими именами. И слова нашлись сами — раньше чем он успел их остановить, быстрее чем голова вмешалась и объяснила почему не надо. — Я тебя люблю. Тихо. Не Антону в лицо — скорее в воздух, в этот обычный момент который вдруг стал невыносимо реальным. Как будто не объяснение, не признание даже — просто факт который больше не помещался внутри. Антон замер. Спарки ткнулся — он не почувствовал. Медленно поднял голову. Обернулся. Арсений смотрел — не отводил взгляда, хотя давалось это с усилием, с тем внутренним напором который требовался раньше для куда более сложных вещей. Голубые глаза — спокойные, открытые, без привычной настороженности. Беззащитные — именно потому что он не прятался сейчас. Не ждал ответа. Не торговался. Просто сказал — потому что молчать стало труднее чем произнести. Тишина растянулась. Антон смотрел на него и почувствовал ту самую растерянность. Там где обычно безмятежно и холодно — дало трещину. Маленькую. Почти незаметную. Но он её почувствовал — разящую, неудобную, совершенно некстати. Потому что он сам говорил эти слова. Тем же голосом, с той же интонацией — как инструмент, как часть работы, как нужный ход в подходящий момент. И знал что это эффективно в течение определенных манипуляций. Но сейчас они прозвучали иначе. Не потому что слова другие — те же три. Потому что человек который их сказал смотрел не «на него», а «мимо» — на собаку, на утро, на что-то своё. И в тот миг это было честнее любой его лжи. «Настоящее» Что-то сжалось — коротко, жёстко. Сигнал который он умел игнорировать. Который проебывал примерно — всегда. Потому что если начать его слушать всё остальное рассыплется. Антон себе не позволил. Уголок рта поднялся. Та самая улыбка — коварная, чуть прищуренная — легла на место как вредная привычка от которой сложно избавиться. Шагнул от двери ближе, постепенно, как всегда когда знает что никуда не торопится. — Это такой способ напроситься на прогулку со Спарки? Арсений не засмеялся. Не смутился — или засмутился, но не показал. Просто чуть опустил взгляд. Пальцы сжались на краю одеяла — незаметно, но Антон заметил и в горле пересохло. — Нет, — отказал Попов ровно. — Я в душ. Идите. Не посмотрел снова. Антон остановился у кровати. Встал рядом — тесно, ближе чем нужно было бы просто так. Смотрел на него сверху вниз — молча, несколько секунд. Что-то в нём всё ещё звучало. Деликатно, назойливо, без разрешения. Этот зуд не давал ему легко уйти, он наклонился, поцеловал в макушку — коротко, почти небрежно. Но это было не небрежностью — и оба это почувствовали, нечто большее и натянутое как струна — еще мгновение, и лопнет. Выпрямился — но не отошел. Посмотрел на Арсения ещё раз — с той же самой очаровательной ухмылкой, и уже теплым прищуром. Выделяя как нечто особенное. Не двигался, а просто стоял рядом и ждал, как будто продолжал проверять, прощупывать. — Или ты хочешь остаться в кровати? — произнёс он негромко, задумчиво. Пауза была наполнена маленьким счастьем в глазах обоих. — Я не против, если честно. Последнее — еще тише. Без насмешки. Серьёзно. Хотя ведь знал что оставшееся время нужно растратить с умом. Попов поднял взгляд — быстро, непроизвольно. Именно тогда Спарки не выдержал того, что хозяин надолго отвлёкся. Пёс не спрашивал разрешения. Подошёл — деловито, как существо у которого нет никаких сомнений в собственном праве на внимание, и положил морду прямо на одеяло рядом с рукой Арсения. Потом, не дождавшись реакции от них, решил действовать самостоятельно: горячий язык прошёлся по запястью брюнета снизу вверх — раз, уверенно. Потом тявкнул. Негромко, но радостно — с тем самым совершенно неприкрытым ликованием из-за чего умиляешься. «Ты здесь, доброе утро, я рад!» Антон опустил взгляд на друга после шума — на секунду выбитый из этого тихого момента. И Попов не удержался. Опустил ладонь на широкий лоб, загривок волка — нашёл место за ухом само собой, уже как профессионал. Пёс зажмурился, уши прижал к мордочке и порыкивал от удовольствия. Арсений смотрел на него секунду — и что-то в его лице снова чуть расслабилось. Совсем немного мягче. Так чтобы не заметить было нельзя, а сослаться на собаку — можно. — Хотел бы, — сказал мафиози несмело. Поднял взгляд на Антона. Без иронии — просто так, как говорят то что есть. — Но сегодня много работы. — Уголок губ едва дёрнулся. — Иди. Спарки ждёт. Парень с пшеничными волосами смотрел на него ещё секунду — молча. Что-то нерешительно приостановилось. Когда понял что залип на его движениях, на пальцах, на голубых глазах — почувствовал что-то обволакивающее и неуместное одновременно. Как заноза под кожей которую не достать — не потому что глубоко, а потому что не знаешь за какой конец тянуть. Что-то похожее на то, от чего обычно уходил раньше чем оно успевает оформиться в отдельную мысль. А сегодня дал ему слабину и пожалел. Затем — медленно выдохнул через нос, собрался с ментальными силами. Щёлкнул пальцами. Спарки с явной неохотой отлип — оглянулся на Арсения напоследок, будто сверяясь. Тот едва заметно кивнул. Дальше шаги, лестница, дверь — тихо, без хлопка. Попов остался один. Лежал, глядя в потолок. Снизу доносились шаги — уверенные, ровные, как всегда — и голос. Антон что-то говорил Спарки, вполголоса, с той интонацией которая существовала только для пса. Внутри было спокойно. Не пусто — именно тихо. Как бывает когда отпускаешь что-то ценное что держал слишком долго и крепко. А потом всплыло неожиданно. Не больно — просто облегчение. Странно легче. Он не ждал ответа на то что сказал. Даже не представлял себе такое. Но «я не против, если честно» — это не прозвучало как шутка. Он слышал разницу и поэтому пришла дезориентация. Арсений прикрыл глаза. «Насколько хороша его игра?» — хотелось бы ему знать. Но сейчас сердце стучит, радуется — и пусть даже если в этом только половина правды. И он позволил. Дал себе ещё минуту — блуждать взглядом без цели, лежать, мять одеяло. Просто дышать. Просто быть здесь, в этом утре которого не должно было существовать, и которое почему-то запомнилось кажется надолго. *** Каморка на первом этаже «Авирилиса» раньше была подсобкой. Здесь хранили ящики с алкоголем, запасные лампочки, сломанный барный стул и коробку с чем-то, что никто уже не помнил зачем принёс. Всё это вынесли утром по одному звонку Попова — оперативно, коротко, без объяснений. Чтобы улучшить затхлые условия ему поставили стол. Не тот, который заслуживал такого помещения — обычный, рабочий, но с царапиной поперёк столешницы. Два стула. Лампа на длинной ноге, потому что окон здесь не было — только одна забранная решёткой отдушина под потолком, через которую с улицы едва пробивался серый дневной свет и изредка — чужие шаги по асфальту. Пахло деревом и застоявшимся воздухом. Над головой с потолка свисал клок побелки — давно, судя по виду, держался на честном слове и чьём-то везении. Уже как пару дней Попов останавливался здесь, чтобы решить вопросы. Настоящий кабинет — тот с панорамным стеклом в пол, широким видом на город, кожаным диваном и баром — был заперт. Арсений не стал убирать жучки. Пусть слушают пустую комнату. Пишут тишину и скрип паркета. Каморку он выбрал сам — методично, без спешки, прошёл каждый угол, проверил стены, потолок, мебель которой здесь тогда ещё не было. Чисто. Совершенно безвкусно — а главное без привлечения внимания. Никто не думал про подсобку с ящиками и сломанным стулом. Это и было преимуществом. Главное: Матвиенко знал, где его искать, как и остальные из группировки. Другие неудобства можно и потерпеть. Да и не проводил он здесь много времени. Дверь в «новый» кабинет Попова открылась без стука. Это само по себе было плохой идеей — Арсений не любил, когда вторгаются в личное пространство, да ещё и так нагло. Но Матвиенко влетел с таким видом, будто за ним гнались, будто он только что раскрыл заговор мирового масштаба и нёс эту информацию в зубах как знамя. — Твой Антон — ГРЕБАННЫЙ КОП!!! Арсений поднял взгляд от бумаг. Медленно. Без выражения. — Тц, — цокнул он. — Я думал, случилось что-то, блять. Матвиенко завис. — Что? — Врываешься как на пожар. Думал — склад горит, Йен дохнет, что-то важное. — ТАК ТЫ ЗНАЛ?! — Серёга шагнул вперёд, голос сорвался в фальцет. — ТЕБЕ ПОХУЙ ЧТО ОН ЛЕГАВЫЙ? — Сереж, — произнёс Арсений ровно, — ебальник завали. В полнейшем ахуе челюсть Серёги отвисла — и не из-за грубости к своей личности, а из-за отсутствия малейшего интереса к этой новости. «Это не та реакция, которую я ожидал. Вообще не та. Что здесь происходит?» — Э-эм, — выдал он осторожнее. — Я-я… простите. Так ты подкупил его? Он на нас работает? Прикроет если что? — Нет. — Тогда… — Серёга помолчал. — Ты нахуй с ментом связался? Арсений отложил ручку. Поднял взгляд — долго, как смотрят на что-то очевидное, что почему-то требует объяснений. — Он мой парень, — сказал он нарочно медленно, как нечто само собой разумеющееся, почти будничное, но с тихой гордостью в голосе. — Никому ни слова. Пойдёшь против него — значит и против меня. Я тебя уничтожу. — быстро переменился в лице, тон ниже, опасно. Матвиенко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Хэй, Попов, — произнёс он примирительно, мягко улыбаясь. — Давай успокоимся. Не собираюсь я с тобой ссориться. Лишь хотел узнать, что за отношения у вас, в конце концов. — Крепкие, — отрезал Арсений без эмоционально. — Узнал? А теперь пшёл нахер. — Чтоб его… Даже не интересно что я на него нашёл? — Серёга почесал затылок. — Будь добр хоть сообщить, если вдруг намереваешься всех сдать. Мне бы хоть пару часов, чтобы успеть съебаться. — Я не стукач. Вали уже. Ещё немного пораскинув мозгами, взвесив факты, оценив реакцию главы Ночных Фурий и сложив два плюс два, Серёга всё же для собственной сохранности своей задницы уточняет: — Я тут думал… про свою ошибку и то как все у нас меняется. Еще и этот легавый. Пора мне отойти. Не моё больше. Я хочу выйти чисто, без шума. Поэтому говорю как есть. Попов одарил подчинённого угрюмым, прожигающим насквозь взглядом. Так что Косичка ожидал любого вердикта, присел в плечах, но намерение твердое. Еще после того как пытался убрать своего босса было ощущение стыда, и полного провала статуса в группировке, но теперь зная с кем Арсений Сергеевич решил связаться: дело пахнет керосином. — Конечно, только отработай этот месяц, пока я не найду замену — и пиздуй. — Голос недовольный, даже язвительный, такой что не хочет отпускать. — Так и знал что есть подвох. А пока я батрачу — этот ФСБшник всех нас посадит. — недовольно взмахнул широко руками, но Попову было всё равно. — Ладно. — Матвиенко полез за пазуху и положил на стол тонкую папку. — Вот документы на остров, как просил. Атлантический океан. Персонал ещё набирается, клетку, цепи установят сегодня, но в остальном готово. Арсений кивнул один раз, не поднял взгляда. Задумался о своем. Матвиенко кивнул в ответ — уже разворачиваясь, быстро достиг двери, рука легла на ручку — но босс выдернул его обратно. — Хотя стой. «Свобода была так близко.» — Мне мало к кому обращаться с советами, — сказал Арсений за его спиной, как-то странно неуверенно, что заставило почувствовать подчиненного дискомфорт. — Поэтому спрошу тебя. Серёга закрыл глаза на секунду. С задержкой обернулся. — Слушаю, — ответил он и на всякий случай прикрыл дверь обратно. Арсений встал и остался стоять неподвижно. Что-то в его позе было другим — плечи чуть опустились, взгляд ушёл куда-то в никуда. Матвиенко за годы службы научился читать шефа по любым микроизменениям в воздухе, и сейчас они говорили: осторожно — будет что-то важное. — Тебя когда-нибудь били, — произнёс Арсений вдумчиво, — если вы встречаетесь? Не в смысле ссоры. В смысле — физически, когда дошло до секса. Если да — как нужно к этому относиться? Если нет… всё равно подумай. Матвиенко завис. Моргал — часто, растерянно, и никак не мог собраться. «Он что — спрашивает меня совета. Арсений Попов. Спрашивает. Меня. Об отношениях. С мужчиной. Господи, за что?» — Погоди, — выдал он наконец, только дошло. — Это всё-таки Антон тебя — что ли? — подчиненный показал рукой на свою щеку, имея ввиду разбитую скулу Арсения Сергеевича. Арсений не ответил. Что само по себе было ответом. — Эта сука тебя разукрасила? — Серёга выпрямился, в глазах загорелось что-то простое и решительное. — Слушай, босс, я щас пойду и… — Матвиенко… — Выбью из него! — Матвиенко. — Всё дерьмо, которое в нём! — Будешь меня бесить… — сказал Арсений вкрадчиво, особенно тихо. Серёга замолчал на полуслове. Уставился на Попова. На то, как он это сказал — не угроза, а что-то другое. Предупреждение человека, которого задели за живое. «Он защищает его. Мента. Который его бил. Это нормально вообще? О, Боже. Стоп. Не моё дело.» — Я шучу, — сказал Серёга немедленно. Голос — сама невинность. — Конечно шучу, босс. Чисто риторически. Никуда не иду, никого не трогаю. Арсений смерил его взглядом. — Допустим. — Матвиенко выдохнул тише и опустился на краешек стула — как садятся рядом с чем-то, что может рвануть. — Слушай. Я, конечно, ни черта не понимаю в… этом всём. Но по-человечески — если бьёт, это плохо. Любой скажет. — Мне не нравится, когда он ведёт себя так, — высказался Арсений. Обиженно, почти по-детски. — Ну да, ну да, — кивнул Серёга с видом человека, который пытается казаться мудрым и сам пару минут даже верит в это. — Сложные отношения, бывает. Вот у меня с Катькой тоже — она мне однажды сковородкой… — Косичка. — Да? — Это не одно и то же. — Ну… нет, не одно, согласен. — Пауза. — Слушай, а он — не понимает что делает? И вы… нормально после? Арсений покраснел, прошелся по помещению вдоль стены. — Не знаю, он извинялся, — робко выдал он, вполтона. — Поэтому и спрашиваю. «Это самое грустное что я слышал за пять лет. А я слышал многое.» Помолчали. — Он признался мне, — произнёс Арсений вдруг. Под нос. Почти себе. Серёга чуть дёрнул бровью. — В смысле… в чувствах? — Да. — Ну это… — Матвиенко взвешивал слова. — Это же хорошо, нет? Арсений не ответил. Облокотился. Смотрел в стол. «Почему это звучит как проблема? Человек признался ему в чувствах — а он стоит как на похоронах. Я ничего не понимаю. Да и не должен я в этом разбираться! Господи, хочу домой…» — Думаешь, — произнёс Арсений медленно, — он может меня любить? Матвиенко уставился в потолок. «Мне-то откуда знать?! Любит не любит! Я его видел всего пару раз! И то один раз его псина меня чуть не сожрала.» — Конечно, — сказал он вслух. Уверенно. Может, даже слишком самонадеянно. — Конечно он вас обожает. Это сразу видно. Арсений посмотрел на него с недоверием. — Откуда тебе видно? «А вот это хороший вопрос. Откуда мне видно. Помогите…» — Ну… — Серёга слегка повёл рукой. — Вы так… смотритесь. Вместе. Э-э. Хорошо смотритесь. Долгая пауза. — Ты про тот вечер в клубе? — Арсений хотел вникнуть во все детали, разобраться глубже, но Косичка только нервно пожал плечами. — Именно! И уже тогда было видно, — не моргнув ответил Матвиенко. «Говорю полную чушь. Я это слышу. Он это слышит. Но босс не расстроен. Значит пока норм. Продолжаю.» Арсений устало вздохнул. Прошёлся вдоль стены — туда, обратно — как человек, которому тесно не в комнате, а внутри себя. Серёга ждал. — Я думал держать его на острове, — сказал Попов размеренно и прямо. Резко обернулся к собеседнику. Секунда тишины. И тут что-то в голове у Матвиенко перекинулось, заскрипело. Он — очень осторожно — перевёл взгляд на папку, которую сам же только что бросил на стол. Документы, которые оформлял в спешке, чтобы уложиться в срок, не задавая вопросов. Персонал, комната, кольца, цепи — всё по списку. — На «том» острове, — произнёс он. — С комнатой. — Да. «Всё это — для него. Для мента. Я не хотел этого знать.» — И? — выдал он ровно, стараясь чтобы голос не дрогнул. — Зачем? Арсений долго смотрел в стену. — Не могу объяснить, — выдохнул он опять с грузом на плечах, тяжело, скомкано. — Навязчивая идея. — Зрачки сузились, опасно, нехорошо. — Мне запереть его там? — спросил он вдруг. Ровно. Более привычный, холодный, деловой тон. — Как и хотел? Матвиенко несколько секунд просто глядел на него. «Он серьёзно?! Только что про признания — а теперь запереть?! Что вообще происходит в этой голове?!» — Ну… — Серёга осторожно кашлянул. — Учитывая что он легавый… идея не так уж плоха, если честно. Арсений поджал губу, поглядел на него как на авторитетного представителя в этом вопросе. — А не учитывая это? Матвиенко помолчал. Почесал висок. Посмотрел в потолок — как человек, который очень хочет сказать что-то умное и понимает, что не выйдет. — Ну… — выдал он медленно. — Не самая лучшая мысль — запирать кого-то в клетке. Долго брюнет никак не реагировал, и тогда Серёга несмело продолжил: — После этого он может тебя возненавидеть. Что-то едва заметно, почти незримо — изменилось. Арсений сглотнул. Один раз. Взгляд остался на стене, но фокус куда-то ушёл — будто он смотрел уже сквозь неё, туда, где стояла концепция, которая раньше не приходила. Которую он ни разу не думал до конца. Которая сейчас встала перед ним во весь рост и не уходила. «Не «не захочет». Не «уйдёт». Именно — возненавидеть.» Арсений убрал взгляд. Посмотрел на стол. На ручку в пальцах — и медленно положил её обратно. «Сам не ожидал, что попаду. Смотрю на него и вижу — дошло. По-настоящему. И лицо у него такое… как у человека, который только что понял что чуть не сделал что-то, от чего потом не отмыться.» — Это я к тому, — сказал Серёга тихо. Без иронии. — Что есть вещи, после которых не возвращаются. Это одна из них. Арсений ничего не ответил. Помолчали. — А что мне тогда делать? — сказал он наконец. Почти себе. — Он солгал. Матвиенко ничего не ответил. Потому что здесь не нужен был ответ. Арсений не у него это спрашивал. Он вообще не любит интересоваться чужим мнением — просто эти отношения ему важны, и отпустило только когда произнёс всё вслух. И как будто только сейчас сам до конца понял, что это было. «Вот это — это я понял. Потеряли мы Босса. Человека накрыло. По-настоящему. И ему не с кем поговорить кроме меня. Меня — Сергея Матвиенко. Который три раза забывал день рождения девушки. И абсолютно точно не является хорошим экспертом в чувствах. Это самое странное утро в моей жизни.» Тишина затянулась. Арсений молчал, и Серёга уже решил, что разговор кончился — сам собой, как кончаются вещи, которые были слишком тяжёлыми для слов. Но Арсений снова заговорил. — Слушай, — добавил он, растянул на устах, прежде чем перейти резко к другому не менее важному вопросу. — Как отказаться от секса? Матвиенко моргнул. — Что? — Есть какой-то общепринятый жест, — продолжил Арсений совершенно серьёзно, — чтобы дать человеку понять, что сегодня ничего не будет? Какой-нибудь мировой стандарт. Серёга открыл глаза шире, потёр переносицу. Глянул на Попова — на его весь силуэт, на абсолютно невозмутимый профиль — и почувствовал, что почва уходит из-под ног. «Мировой стандарт? Какой жест?! Зачем жест?! Что происходит?!» — Отказаться… от секса? — повторил он. — Что блять? — Антон очень напорист, — пояснил Арсений, как будто говорил о поставках или логистике. — Если мы начинаем — одним разом никогда не ограничивается. — СТОП! — Матвиенко поднял обе руки вверх, как человек, на которого направили оружие. — Стойте. Нет. Стоп. Стоп-стоп-стоп. — Серег… — Я не хотел этого знать! — Голос у него сорвался в какое-то отчаянное сипение. — Вот это — вот прямо это — я не просил! — Я просто задал вопрос. — Это не вопрос! Это — это уже слишком! — Серёга зажмурился и потёр лицо обеими ладонями — как будто пытаясь стереть только что услышанное прямо с внутренней поверхности черепа. — Про любовь — ладно. Про остров — допустим. Но это — абсурд уже. Что за хуйня? Совершенно спокойно выслушав мини-истерику, Попов выпрямился, размял плечи, поправил запонки на рубашке. — Значит, жеста не знаешь, — заключил он лаконично. Матвиенко: «…….» — Скажи «нет», — произнёс Серёга мертво, не открывая глаз. — Просто скажи «нет». Это работает у людей. Обычно. — Может, но не на Антона. Он не слышит. — Тогда скажи громче. Пауза. — Ты точно не знаешь жеста? — сказал Арсений. — Нет никакого жеста!!! — Матвиенко наконец открыл глаза. В них было что-то такое, что появляется у людей после очень долгого дня. — Слов достаточно, босс! Слова изобрели именно для этого! Для всего этого! Брюнет недовольно помолчал. Кивнул. Задумчиво — как человек, получивший полезную, но недостаточно конкретную информацию. — Ладно, — произнёс он. Серёга выдохнул. «Тема закрыта. Забыто. Никогда не было. Я иду домой и пью. Много.» — Поговори с ним, — посоветовал впервые обмозговав всю ситуацию. Отошёл от края. По-настоящему уже разглядывая переживания на лице брюнета — без шуток, без нервного кашля, без рук поднятых вверх. — По-людски. Скажи что чувствуешь. Это же… ну, так делают. Попов посмотрел на него с таким выражением, будто Матвиенко предложил решить международный конфликт — рукопожатием. — Иди работай. — С радостью. — Матвиенко встал, одёрнул кожаную куртку, двинулся к двери. Остановился. Попробовал напоследок: — Можно мне взять выходной? — Нет. — Грубо и без размышлений. Матвиенко на носочках вышел. Аккуратно притворил дверь. «Я заслужил выходной!» *** Ира остановилась первой. Антон ещё тянул на себя боковую дверь — тяжёлый металл, с тем глухим сопротивлением, которое бывает у помещений, где за порогом что-то скрывают, — когда она подняла руку. Молча, не оборачиваясь. Он замер. — Запах, — сказала она негромко. Он потянул воздух. Резкое, химическое, с кислинкой, которой не бывает там, где хранят обычный товар. Не бензин, не растворитель — что-то живое, активное, идущее изнутри прямо сейчас. — Это не склад, — произнёс он. Она обернулась. Голос остался ровным, но в нём что-то сместилось — та особая собранность, которая приходит, когда масштаб задания меняется в сторону большего, чем рассчитывали. — Производство, — сказала она. — Работающее. Антон прижался к стене, пересчитывая в уме. Четыре машины у фасада, семь человек минимум внутри, двое нейтрализованы ещё в первом блоке. Итого — пятеро плюс те, кто работает в глубине. Технари — не бойцы, но в панике непредсказуемы. — Меняем план, — сказал он. — Вижу, — отозвалась Ира. Они шли через второй коридор медленно, вдоль стены — Антон первым, Ира в полушаге за правым плечом. Свет здесь был тусклый, почти никакой: одна лампа под потолком, разбитая, с вечным синюшным мерцанием. Запах усиливался с каждым метром — едкий, с привкусом, который оседал на зубах. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Антон остановился за косяком. Прислушался. За дверью — тихий механический гул вентиляции, звон стекла, негромкий разговор на двух голосах. Он поднял три пальца. Потом два. Потом один. Они вошли, и следом за ними — пятеро агентов в черных бронежилетах. Лаборатория занимала весь задний блок здания — то, что снаружи выглядело глухой стеной, оказалось фальшивой перегородкой из гипсокартона, за которой открывалось пространство, не имевшее ничего общего с тем, чем притворялось это здание снаружи. Высокие потолки, промышленная вытяжка, длинные металлические столы, уставленные колбами, штативами, нагревательными плитками. Свет — белый, безжалостный, хирургический. Химический запах здесь уже не просто резал ноздри — он висел в воздухе как самостоятельное вещество, плотное и почти осязаемое. Трое в защитных костюмах у столов. Четверо с оружием — двое у дальней стены, один за стеллажом справа, один прямо у входа, спиной к ним, и именно это спасло бы его, если бы он обернулся на полсекунды раньше. Не обернулся. — Стоять, руки! — крикнул Антон. Две секунды тишины — как перед грозой, когда воздух уже наэлектризован, но гром ещё не ударил. Потом всё пошло одновременно. Охранник у входа развернулся и Антон увидел в его глазах не страх, а решение, принятое ещё до того, как прозвучала команда. Выстрел пришёл раньше, чем Антон успел уйти в сторону, пуля ударила в косяк в сантиметре от его головы, щепки хлестнули по щеке. Антон отпрыгнул за металлический стеллаж, потянув Иру за собой. — Двое справа! — крикнула она. — Вижу! Охранник у дальней стены открыл огонь длинной очередью — пули прошивали стеллаж насквозь, банки с реагентами лопались и сыпались вниз, жидкость разлеталась брызгами, резкий запах ударил в нос до рези в глазах. Антон прижался к полу, перекатился вправо, поднялся за другим стеллажом, прицелился. Выстрел. Охранник схватился за плечо, осел на колено, оружие выпало. Химики шарахнулись к стенам, один опрокинул что-то стеклянное, оно разлетелось с резким почти мелодичным звоном. Другой лёг прямо на пол, закрыв голову руками, что было, пожалуй, самым разумным решением за эту ночь. — Антон, слева! Он не увидел — почувствовал. Тяжёлые шаги за спиной, слишком близко и быстро для человека таких габаритов. Обернулся на долю секунды позже, чем нужно, и это стоило ему пистолета. Белый ударил по запястью снизу вверх. Точно, коротко, с такой силой, что оружие вылетело из руки и ушло куда-то под стол, прежде чем Антон успел среагировать. Мужчина был огромным — не атлетически, а по-рабочему, с той спокойной массой человека, который никогда не ходил в зал, но всю жизнь делал что-то тяжёлое руками. Слева, за перегородкой, что‑то глухо ударило, будто шкаф опрокинули. Потом короткая команда, чужая, но знакомая по интонации. Оперативная резерв группа вошла через задний вход: подмога добралась до здания и смела тех, кто держал выход. Новая волна выстрелов раскатилась по лаборатории, отражаясь от металла и стекла, как от барабанов. Ира подняла оружие прикрывая, и Шастун следом выбивает ствол из рук преступника, делая замах. Теперь на равных. Напарник кивнул и Кузнецова пошла добивать дальнюю линию. С выражением, которое красноречиво говорило: ты идиот, но твоё право. Антон не успел придумать ничего больше — потому что Белый двигался совсем не резко. Методично, тяжело, с той привычной рабочей массой, которую нельзя игнорировать. Первый удар пришёл в плечо — именно в левое, как будто знал, и Шастун ушёл в сторону уже с болью, потерял равновесие на полсекунды, задел спиной стеллаж. Металл загудел. Больно. Очень. Второй удар в корпус. Жёсткий, с весом всего тела, без замаха, без предупреждения. Антон принял на подставленный локоть — предплечье онемело до запястья, дыхание сбилось. Третий раз Белый не успел. Антон нырнул под руку, чтобы войти в ближний бой, где длина работает против тебя. Колено в бедро. Перехват запястья. Разворот с весом. Белый не упал, переступил, удержал равновесие и потянул руку назад с такой силой, что Антон едва не пошёл следом. Пришлось отпустить. Отскочил назад. Упёрся в стол. Выдохнул. Плечо горело. Локоть не чувствовался. — Ты сильный, — сказал Белый. В голосе — что-то похожее на профессиональное уважение человека, умеющего ценить чужое мастерство. — А ты большой, — согласился Антон, выравнивая дыхание. — Тебе бы скинуть немного. Белый усмехнулся краем рта и снова пошёл вперёд: неторопливо, уверенно, как человек, который знает, что время работает на него. Антон шагнул навстречу против инстинкта, против логики, неожиданно даже для самого себя, и ушёл резко в нижнюю зону. Подсечка: не силовая, техническая, точно туда, где нога не ждёт нагрузки. Белый качнулся — тяжело, как башня, которую толкнули. Он потерял точку опоры, и этого хватило. Антон вложил всё оставшееся в локоть — в висок, коротко, без лишнего движения. Тяжёлое тело начало падение вниз. Антон придержал. Опустил на пол аккуратно, насколько мог при онемевшем предплечье. Сел рядом на корточки. Перевёл дыхание. В лаборатории была вакханалия. Шастун взял первый попавшийся пистолет по пути, врываясь в этот шум. *** Последний охранник уже лежал у стены, Ира занялась им, пока Антон разбирался с Белым. Химики жались к дальнему углу — все трое, руки видны, без малейшего желания геройствовать. — Я же говорила, — произнесла Кузнецова из-за спины. — Молчи. — Плечо. — Отъебись. Она не ответила, но он слышал как за спиной раздался смешок. Белого посадили в боковой комнате: небольшой, без окон, с единственным стулом и запахом сырости. Руки стянуты, но в остальном — спокойно. Пока капитан Утяшева ещё не прибыла, пока Ира координировала снаружи и фиксировала лабораторию, у Антона было время. Немного, но достаточно. Он вошёл один. Сел напротив. Предплечье потихоньку возвращалось к жизни неприятным покалыванием, и швы снова разошлись. Антон не показал ни того, ни другого. Мужчина поднял взгляд. Просканировал выражение лица Антона и что-то мгновенно просчитал — как умеют люди с многолетним опытом выживания. — Я тебя видел. — произнёс он. Не вопрос — констатация. — Не знал что становлюсь знаменитым в таких кругах. — шатен усмехнулся, зеленые глаза блестели нехорошо, с явным намерением. Тучное тело напрягалось. — Значит ты и есть: Белый, — подтвердил Антон, говоря тихо и намеренно: обстановка давит. — Руслан Викторович Белый: дважды был осужден на приличный срок. Одна статья — за хранение и сбыт. Вторая — за участие в организованной группе. Плюс три эпизода, которые тогда не доказали, но теперь всплыли снова. Незаконное удержание людей. Незарегистрированное оружие. И ещё один след — очень грязный — по которому ты проходишь как исполнитель. Белый дёрнул плечом, но промолчал. Антон продолжил тем же ровным голосом: — А теперь лаборатория, оборудование, объёмы впечатляют. Это уже не «мелкая кухня», это промышленный уровень. Тут сроки не годами — десятилетиями меряют. — Он чуть наклонил голову. — И ты прекрасно понимаешь, что я даже не всё перечислил. Мужчина отвёл взгляд — не вниз, а в сторону, как делают те, кто впервые за долгое время почувствовал, что контроль уходит. Антон уловил это движение. — Так что, Руслан Викторович, — повторил он с удовольствием, — у тебя сейчас единственный шанс с повинной сдать остальных. Один. — Он постучал пальцем по столу, будто ставя точку. — Куда идёт товар. Белый не бросался раскрывать карты. Антон не торопил. Молчание у таких людей — не упрямство, а внутренняя ревизия: что сдать, что утаить, что солгать так, чтобы ложь звучала как истина. — Гонки, — сказал Белый наконец. — Место каждый раз другое, лица одни и те же. Там происходит передача — трибуны удобны тем, что на них никто не смотрит, пока все смотрят на трассу. Оплата идёт через ставки: выигрыш закрывает партию, чисто, без следа. Антон кивнул. Запоминал — не записывал, никогда не отвлекался при допросе. — Кто принимает на той стороне. Белый помолчал, потёр костяшку большим пальцем — машинальная привычка, почти незаметная. — Краснов. Фёдор Игнатьевич. Вице-мэр. Не сам мэр — вице. Мэр чистый, публичный. Краснов работает руками. Антон не изменился в лице. Краснов. Инфраструктура, муниципальные контракты, городское строительство. Конечно. — Покупатель, — произнёс он. — Покупатель и крыша одновременно, — поправил Белый. — Через него товар расходится дальше — у него своя сеть, свои каналы. Мы производили, он распределял. — Кто вёл поставки с вашей стороны. — Матвиенко. Я отчитывался ему, он ставил задачи. Над ним — Авирилис Тимурович. — Выше Авирилиса, — произнёс Антон тихо. Белый чуть нахмурился — ровно настолько, чтобы выглядеть органично. — В каком смысле? — В прямом. Авирилис не замыкал на себе всю цепь. Кто-то давал ему задачи. Белый покачал головой — медленно, убеждённо. — Не знаю таких. Мой потолок — Матвиенко. Что выше — не моя зона, я туда не заглядывал. Антон смотрел на него. — Попов, — произнёс он. Что-то мелькнуло в глазах Белого — на долю секунды, короче вдоха — и тут же погасло. — Кто? — переспросил он. — Арсений Попов. Белый помолчал. Потом ответил с той ленцой, которая появляется у человека, которому задали странный и не вполне понятный вопрос: — Попов… А, да. Есть такой. — Повторил фамилию, словно примерял. — Один из людей Косички. Водила хороший, быстрый, участвует в основном в заездах. Товар перевозил, когда нужны были надёжные руки. Стрелок отменный — это все знали. — Пожал плечом. — А что? Антон изучал его. Спокойно. Ровно. Ни одного лишнего сбоя. — Это всё? — Больше нечего, — отрезал Белый. — Мы не в одном круге были. Пересекались по делу, не более. Антон поднялся не спеша. — Подумай еще, — произнёс он тихо, без нажима, с той ровностью, которая тяжелее любой угрозы. — Если вспомнишь что-нибудь о Попове, любую мелочь — это пойдёт тебе в счёт. Белый посмотрел на него снизу вверх. — Вспоминать нечего, — сказал он. — Обычный член группировки. Каких много. *** В коридоре Антон остановился — на секунду, не дольше. Потёр переносицу. «Недоговаривает». Это было не доказательство — только ощущение, то, что накапливается за годы допросов и начинает читать людей лучше, чем они сами того хотят. О Матвиенко Белый говорил живо, с деталями, с той непроизвольной конкретикой, которая рождается из настоящего знания. О Краснове — осторожнее, но убедительно. Об Авирилисе — сухо, по существу. О Попове — слишком легко. Слишком охотно, с той правдоподобной небрежностью, которую очень трудно сыграть, и именно поэтому её иногда и имитируют. Каждое произнесённое слово технически могло оказаться истиной: Попов гонял в заездах, перевозил, не боялся замарать руки — всё это поддастся проверке и не даст ничего, потому что всё это правда. Краснова Белый сдал без колебаний — вице-мэра, человека с властью и деньгами, отдал как мелкую монету, не торгуясь. А об обычном члене группировки по имени Арсений говорил аккуратнее, чем о чиновнике. Эта несоразмерность сама по себе была ответом. Только — без имени. *** Ира ждала снаружи. Антон вышел, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, с запахом дождя и сырого асфальта. Она посмотрела на него — сначала на лицо, потом на плечо, которое он держал чуть иначе, чем обычно. — Помочь перебинтовать? — спросила она. — Сам. — Нужно… — Потом. — Он перебил не грубо, просто твёрдо. — Краснов. Вице-мэр, Фёдор Игнатьевич. Сбыт и прикрытие в одном лице. Через него товар расходится по городским сетям, деньги прячутся за ставками на гонках. Ира кивнула, откладывая медицинский вопрос. — Авирилис с Матвиенко вели поставки изнутри. Белый — производство и охрана точки. — Пауза. — Выше Авирилиса — молчит. Говорит, что не его уровень. — Говорит, — повторила она. Одно слово, но с той интонацией, в которую уже вшит вопрос. — Знает точно больше. — А Попов? Антон взглянул на неё. — По его версии — в доле с Матвиенко. Ира помолчала. — У меня плохое предчувствие. — Шастун аккуратно повел плечами, поежился. — А кроме него? — Ничего. Она кивнула коротко, деловито — принято, работаем с тем, что есть. — Тогда к Краснову. *** Краснов жил не там, где живут люди с деньгами, которые хотят это подчеркнуть. Тихий район, старые высотки, ухоженный двор без всякой претензии — квартира на восьмом этаже, ни охраны у подъезда, ни камер над дверью. «Человек, умеющий быть невидимым», — отметил про себя Антон, — не из скромности, а из расчёта. Краснов открыл сам. Увидел их и выдержал профессиональную паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение о тоне. — Господа, — произнёс он. Голос спокойный, с лёгкой усталостью. — Поздновато для визитов. — Мы ненадолго, Фёдор Игнатьевич. *** Первые двадцать минут Краснов держался уверенно — вежливо, методично, с той отполированной невозмутимостью человека, которому платят в том числе за умение говорить долго и ни о чём. Антон не перебивал, слушал внимательно — не слова, а то, как они выбираются и расставляются, потому что именно в зазорах между ними люди и проговариваются. На двадцать первой минуте он положил на стол фотографию. У склада, камера наружного наблюдения. Время, дата, номер машины. Краснов посмотрел на снимок — замолчал. Антон развернул к нему планшет. На экране — карта города. Маршрут машины Краснова. Маршрут машины, которая привезла сырьё в лабораторию. Две линии, идущие параллельно. Три пересечения по времени. Два по точкам. — Это совпадение, — произнёс Краснов, но голос стал суше. Антон говорил ровно, без нажима: — У нас есть идентичные показания двух человек против вас, которые не знают друг друга. Есть лаборатория и финансовые переводы на фирмы, связанные с Авирилисом Тимуровичем. — Шастун сидя на диване наклонился корпусом вперед, сцепил руки в замок. — И есть вы. Единственный, кто пока делает вид, что ничего не знает. Краснов выдохнул — коротко, как человек, который понял, что позиция «я не в курсе» больше не работает. — На вашем месте, — произнёс Антон ровно, — я бы начал сотрудничать. Это экономит время. И вам, и нам. — Ладно, — сказал он тихо. — Хорошо. Мужчина потер переносицу, потом он заговорил иначе — без лоска, без выверенных формулировок, так, как говорят, когда карты уже открыты и держать свои закрытыми нет никакого смысла. Рассказал про гонки и схему ставок, признал свою роль в сбыте, упомянул, что таких, как он, несколько — «не только я, не обольщайтесь» — у каждого своя доля и свои люди. Говорил расчётливо, обходя острые углы, но достаточно. — Кто организовывал поставки, — спросил Антон. Краснов поднял на него взгляд. — Я никогда не знал имён, — ответил он медленно. — Так было задумано изначально. Условия приходили готовыми — сроки, объёмы, точки получения. Моё дело было принять или отказаться. Только и всего. — Через кого приходили условия. — Через посредников, которые тоже не называли имён. Иногда через Авирилиса Тимуровича — но он и сам был только звеном, не выше. — Кто над ним? Краснов посмотрел на Антона — и в этом взгляде агент узнал то самое выражение, которое видел за эту ночь уже несколько раз у разных людей: у Белого в момент, когда прозвучало имя Попова, у химиков в углу лаборатории. Осторожность, переходящая во что-то большее. — Не знаю, — произнёс Краснов негромко. — И честно скажу: я не пытался выяснить. Когда всё работает без сбоев и никто вопросов не задаёт — сам их не задавай. Это я понял довольно быстро. — Почему. Краснов помолчал. — Потому что знал человека который задал, — ответил он наконец. — Год назад. Хотел знать, на кого в конечном счёте работает. Настаивал. — Пауза. — Его больше нет. Тишина в комнате стала плотнее. — Что значит — нет, — произнёс Антон. — Именно то, что значит, — ответил Краснов. Без театра, без пояснений — просто факт, произнесённый голосом человека, который давно с ним примирился. Шатен был серьезным, но в конце края губ все равно изогнулись. — Перед законом все равны. — офицер поднимается, кладёт руку на кобуру и спокойно произносит: — Спасибо, Фёдор Игнатьевич. — И что теперь? — Ждите. И советую найти хорошего адвоката. *** Дождь к этому времени разошёлся по-настоящему — не тот мелкий, вкрадчивый, а городской, тяжёлый, с шумом по крыше и размытыми огнями за стеклом. В машине Ира заговорила первой. — За эту ночь мы получили больше, чем за несколько лет суммарно, — произнесла она, глядя в окно. — Производство, маршруты, точки передачи, покупатели с именами, схема финансирования — всё на виду, от начала до конца. — Кроме одного конкретного имени, — почти выругался Антон. — Когда загребем всех, кто-нибудь да расскажет, — рассматривая вид улицы в целом и не останавливаясь ни на чем конкретно, Ира провела рукой по волосам, поправляя челку. — Все оставляют следы. — Капитан скажет, что этого недостаточно, — снова процедил сквозь зубы раздраженно Шастун. Уже прокручивал новый план в голове, строил теорию, собирая ещё раз по кусочкам факты. — Знаю. — Досье без подсудимого — это просто бумаги. — Знаю, Шастун. Они помолчали, потом она повернулась к нему. — Что делаем? Антон смотрел на дорогу. — Переверни вверх дном квартиру Авирилиса, готовься к рэйду, я еще кое-куда заеду, есть пара идей, потом в клуб. *** Он высадил Иру у отдела — она уходила с папкой под мышкой и тем выражением лица, с которым люди идут работать в пятую смену подряд и считают это нормой, — и ещё несколько минут просто сидел в машине, под дождём, не трогаясь. Он думал о Белом. О том, как тот произнёс «стрелок отменный, это все знали» с такой правдоподобной небрежностью, которая потребовала, должно быть, немалой внутренней работы. Именно это и выдавало — не сама ложь, ложь была безупречной. Выдавало усилие за ней. Настоящая небрежность рождается из равнодушия, а здесь было другое: дисциплина. Страх, надевший выправку. Краснов сдал Авирилиса без колебаний. Белый отдал вице-мэра как мелкую монету. И оба, при всей готовности говорить, запнулись у одной черты — за которой стояло что-то, о чём предпочитали не думать вслух. Не имя, не человек — граница, переступать которую было опасно даже мысленно. Антон не знал кто. Только — что он есть. «Кого ты покрываешь, Краснов.» Он достал телефон. Набрал — почти машинально, как делают, когда голова занята другим. Гудки шли долго. Раз. Два. Три. Четыре. Никто не ответил. Антон опустил телефон на колено. Смотрел в лобовое стекло, на размытые дождём огни напротив. «Снова не берёт.» Он уже привык к этому. Арсений вообще никогда не брал трубку — даже после признания в своих чувствах, как будто между ними всегда оставалось какое-то расстояние, которое тот намеренно не сокращал. Никакого объяснения Антон этому не находил, кроме одного: Арсений не пускал его дальше определённой черты. Не грубо, не демонстративно — просто тихо держал дистанцию, всегда. И казалось пробраться сквозь нее невозможно. Антон убрал телефон. Выдохнул. «Нужно найти подход. Времени больше нет.» Завёл двигатель. *** Мэр жил в совсем другом конце города — там, где живут люди, которым уже незачем притворяться. Большой дом за высоким забором, охрана у ворот, видеокамеры над каждым углом. Всё то, от чего Краснов намеренно отказался. Антон припарковался через квартал и несколько минут просто наблюдал — окна, ритм смены охраны, слепые зоны. Он не планировал этого визита заранее. Но после лаборатории, после Белого, после Краснова — после всей этой ночи, которая дала ему почти всё и не дала самого главного — что-то внутри отказывалось останавливаться. Схема лежала перед ним почти целиком: производство, транспорт, деньги, прикрытие, все звенья цепи, кроме того, на котором держались остальные. Мэр был не вершиной. Но мэр знал больше, чем Краснов. Краснов сам это сказал — «не только я, не обольщайтесь.» А значит, был кто-то, кто видел картину шире. Антон вышел из машины. Дождь бил в плечи, асфальт блестел под фонарями. Охранник у ворот обернулся: молодой, с тем непроницаемым сканированием людей, которым хорошо платят именно за это выражение. — Старший оперуполномоченный управления ФСБ, отдел по борьбе с организованной преступностью, Шастун. — произнёс Антон, не снижая шага и доставая удостоверение. — Мне нужен Игорь Валентинович. Это срочно. Охранник изучил документ. Посмотрел на Антона — на мокрый пиджак, на то, что за этим взглядом стоит не просьба, а решение. — Одну минуту, — сказал он и потянулся к рации. Антон ждал под дождём. Смотрел на освещённые окна второго этажа — там кто-то не спал, свет горел. «Хорошо. Значит, разговор состоится.» Ворота открылись. Мэр принял его в кабинете на первом этаже — просторном, с тяжёлой деревянной мебелью и тем безличным порядком, который наводят не для себя, а для посетителей. Сам был в домашнем — без пиджака, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Выглядел человеком, которого подняли с дивана, но который умеет мгновенно надевать нужное лицо. — Следователь Шастун, — произнёс он, садясь напротив и складывая руки на столе. — В такой час. Это должно быть действительно срочно. — Прошу прощения за время, Игорь Валентинович, — сказал Антон. — Сегодня ночью мы обнаружили действующую лабораторию на территории складского комплекса в южном районе. Объём производства — промышленный. Среди тех, кого мы установили в ходе первичных допросов, фигурирует имя Краснова. Фёдора Игнатьевича. Мэр не изменился в лице. Совсем. Антон смотрел на него внимательно — на руки, на плечи, на линию рта — и не увидел ничего. Ни вздоха, ни паузы, ни того едва уловимого движения, которое бывает, когда имя попадает в болезненное место. Либо мэр был превосходным актёром. Либо — и это было куда интереснее — Краснов являлся для него не неожиданностью, а давно известным фактом, с которым тот научился сосуществовать спокойно. — Это серьёзное обвинение, — произнёс мэр ровно. — Это пока факты, — поправил Антон. — Обвинение оформит прокуратура. Меня сейчас интересует другое: Краснов координировал сбыт через несколько каналов. Я хочу понять, насколько широкой была эта сеть в рамках городской структуры. Мэр смотрел на него. Долго. С выражением человека, взвешивающего не слова, а последствия слов. — Что именно вы хотите знать, — сказал он наконец. — Кто стоял над Красновым в этой схеме. Молчание. Антон ждал. Игорь Валентинович медленно откинулся на спинку кресла. Провёл рукой по краю стола, не жест, а что-то машинальное, как у человека, которому нужно занять руки, пока голова работает. — Вы понимаете, что вы спрашиваете, — произнёс он наконец. Тихо. Почти без интонации. — Понимаю. — Нет, — сказал мэр. — Не думаю. Пауза была другой, чем у Краснова или Белого. Там — страх с дисциплиной. Здесь — что-то тяжелее. Что-то, что бывает у людей, которые слишком долго знали что-то и слишком упрямо молчали об этом, и от этого груз стал частью их самих. — С чего вы взяли что здесь сможете найти ответы? Уверяю, я знаю не больше вашего. — Игорь Валентинович, — сказал Антон тихо. — Хоть что-то — направление, деталь, имя. Что угодно. Мэр смотрел на него долго. Потом встал, подошёл к окну. Постоял спиной к Антону, глядя на мокрый двор, ухоженную лужайку, озеро под луной и мягко тёплым фонарём. — У меня есть дочь, — произнёс он негромко. Не к агенту — просто в окно. — Восемнадцать лет. Учится в другом городе. Шастун никак не прокомментировал и тот продолжил. — Я хочу, чтобы она там и оставалась, — продолжил мэр. — В другом городе. Живой. Тишина растянулась между ними как натянутая нить. — Вы понимаете, что я говорю, — произнёс он наконец, обернувшись. — Понимаю, — сказал Антон. — Тогда вы понимаете, что я не могу вам ничем помочь. Антон смотрел на него — на усталое лицо немолодого человека, который давно перестал различать, где заканчивается трусость и начинается забота о близких. Он встал. — Благодарю за время, Игорь Валентинович. Мэр не ответил. Остался смотреть в окно. Высокий шатен надел пиджак и вышел. *** Дождь не утихал. Он дошёл до машины, сел, закрыл дверь. Сидел в тишине — дольше, чем обычно, дольше, чем себе позволял. За эту ночь он прошёл от пустого склада до лаборатории, от Белого до Краснова, от Краснова до самого мэра — и каждый шаг давал ему больше, чем предыдущий, и при этом не давал самого главного. Цепь разматывалась, звено за звеном, и каждое следующее указывало на существование вершины — но никто, ни один человек из тех, кто её видел, не произнёс имени вслух. «Потому что не знали? Или даже не хотели знать?» Потому что тот, чьё имя они не произносили, давно сделал молчание выгоднее речи. Антон отыскал заброшенный в кармане телефон. Гудки шли равнодушно — раз, другой, третий, четвёртый. Никто не ответил. Он убрал телефон. Смотрел на огни за стеклом: размытые, двоящиеся в каплях дождя. — Чёрт! — громко сорвалось с сухих губ. «Не берёт.» Он не знал, что об этом думать. Точнее — знал только одно, что думал всегда: Арсений не открывается. Между ними есть расстояние, которое тот никогда не пересекал первым. «Нужно его отыскать» Проверил с ноутбука камеры в доме Попова — домой не возвращался. Значит клуб. Новое направление выбрано. Схема лежала почти целиком. Только одна точка оставалась пустой — та, на которой держалось всё остальное. *** Клуб «Авирилис» жил по своим законам. Снаружи — вывеска, фасад, очередь у входа. Внутри — другой отсчёт времени. Здесь не смотрели на часы, здесь не уходили раньше, чем расцветало. Верхний свет к десяти вечера притухал до медового, воздух густел от сигарного дыма и чужого парфюма, и за круглыми столами в дальнем зале начинались разговоры, которые нигде больше не велись — потому что нигде не собиралось так много нужных людей разного контингента в одном помещении и достаточно выпитого, чтобы они расслабились. Шастун хотел это использовать. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу. Пиджак — небрежно переброшен через спинку стула, ровно настолько ненавязчиво, чтобы выглядело случайно. Карты лежали в руке легко, как будто он всю жизнь только и делал, что играл в покер с людьми, у которых в кармане телефоны с нужными контактами и привычка не договаривать половину из того, что знают. Он сидел за столом уже второй час. — Ваш ход, Антон Андреевич, — произнёс Шеминов, не поднимая глаз от карт. Круглолицый, с дорогими часами и манерой говорить надменно чуть тише, чем нужно — так говорят люди, привыкшие к тому, что их всё равно слушают. — Пас, — сказал Антон. Откинулся на спинку, взял бокал — медленно, без спешки. — Игорь Юрьевич, вы опять блефуете. Игорь Юрьевич — статный, седоватый, с той породистой тяжестью в лице, которая бывает у людей, долго принимавших решения за других — усмехнулся. Поправил цепочку на шее. — Молодёжь нынче слишком наблюдательна. — он чуть наклонил голову, как будто разглядывает карты сквозь стол: — У вас лицо честное… но слишком старается. Смех за столом. Негромкий, мужской, необязательный — такой, каким смеются, когда хотят дать понять: «свой, расслабься». Антон лениво покрутил карты в руке, будто продолжая мысль: — Авирилис Тимурович, а вы были женаты? Авирилис поднял взгляд. Посмотрел на Антона чуть дольше, чем нужно. — Был. Не рекомендую. Кто-то коротко хмыкнул. Антон усмехнулся, не дожидаясь продолжения, перевёл взгляд на веер карт: — Эти карты напоминают мне мои прошлые отношения… Вроде играешь аккуратно, а в конце всё равно остаёшься ни с чем. На этот раз смех вышел живее. Шеминов усмехнулся уже откровенно, Булаткин качнул головой, будто оценил. Авирилис смеяться не стал. Только чуть приподнял уголок рта. Смотрел на карты, потом перевёл взгляд на Антона — коротко, оценивающе, и снова вниз. Шастун наблюдал за ним внимательнее остальных. Но как ни посмотри — ничего не выбивается из образа: открытого разгильдяя. Такому нельзя доверить ни бизнес, ни тем более серьёзные сделки — погубит. Поведение открыто грубое, манеры отсутствуют, а если начинает говорить, то рубит с плеча то, что первое приходит в голову. Еще и пьяный — в том состоянии когда алкоголь только убирает лишние тормоза. Антон лениво крутанул фишку, сделал глоток и, будто между делом, бросил: — Я тут новичок… У вас есть негласные правила? Типа — к кому лучше не подходить, кого слушать? — Он обвёл взглядом стол, чуть улыбнулся: — Ну, кроме очевидного: не выигрывать слишком часто у тех, кто платит за виски. Булаткин хмыкнул, но не успел ответить — Авирилис поднял взгляд, медленно, как человек, который решает, стоит ли ему вообще тратить слова. — Правила? — протянул он. — Здесь правила простые. Не мешайся под ногами. Он сказал это не грубо — хуже: как факт, который не обсуждается. Шатен всё равно улыбнулся, будто это его не задело: — Ну, это везде так. В университете тоже есть свои боги и демоны. Шеминов рассмеялся, но Авирилис даже не посмотрел в его сторону. — Университет, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Забавно. Ты философ, да? — Ага. — Антон пожал плечами. — Я наблюдаю. Привыкаю. Чтобы случайно не наступить кому-то на белые туфли. Авирилис чуть наклонил голову, изучая его. Пауза — ровно такая, чтобы остальные за столом тоже замолчали. — Играешь ты неплохо. Если наступишь — скажешь мне. Я разберусь. Голос спокойный, уверенный, как будто он предлагает поправить погоду. Антон поднял брови: — Ого, спасибо. — Я здесь решаю вопросы. — Он бросил карты на стол, не глядя. — И не только здесь. Булаткин кашлянул, будто хотел что-то добавить, но Авирилис даже не повернул головы — и тот замолчал. Антон сделал вид, что это его искренне забавляет. Авирилис откинулся на спинку, взял бокал, сделал медленный глоток. — Ты мне нравишься, философ. — Он сказал это так, будто ставил печать. — Если нужна работа — обращайся. Я найду тебе место. Булаткин поднял брови, Шеминов удивлённо хмыкнул, а Шастун улыбнулся шире, чем нужно: — Работа? Хм. Ну… если вдруг уволят за плохое влияние на студентов — я подумаю. Авирилис кивнул, будто уже решил за него: — Подумай. Нам такие сообразительные люди как ты нужны. — Он бросил взгляд на остальных: — В отличие от некоторых. Шеминов смолк без эмоций. Булаткин опустил глаза раздраженный. Антон сделал вид, что ничего не заметил. Лёгкая пауза. Он выдохнул, будто что-то для себя решил, и улыбнулся: — Похоже, сегодня не мой день. Собрал карты, отодвинул фишки: — Приятно было с вами поболтать, господа. Поднялся спокойно, без лишней спешки. Взял пиджак со спинки стула. На секунду задержал взгляд на столе — на Авирилисе — почти незаметно. — В следующий раз, может, повезёт больше. — Заходи почаще. Информации больше не будет — это агент чувствовал по тому, как за столом перестали говорить лишнее. Сигнал тонкий, но чёткий: давить дальше будет уже открытый допрос. Поэтому и встал, попрощался — коротко, без лишнего, с той необременительной вежливостью, которая не обязывает ни к чему. Матвиенко он заметил, когда только вышел из частной ложи. Тот двигался к бару — деловито, не глядя по сторонам, с видом человека у которого много мест куда надо попасть и мало времени. Шастун увидел его первым — и сначала хотел пройти мимо, но заметил скулу. Жёлто-синяя полоса. Недавно, только начала отходить. След широкий, с растяжением вверх. Заиграл интерес, он остановился, окликнул. — Серега. Матвиенко остановился. Повернулся — медленно, именно так как оборачиваются когда уже знают кто позвал и уже решили как это воспринимать. Посмотрел на Антона. Долго. С тем выражением, которое не было ни злостью, ни нейтральностью — что-то между. Тяжёлое. С дном. — Шастун, — сказал он. Без приветствия. — Что у тебя с лицом? Матвиенко сжимает кулаки, и это заставило Антона напрячься, приготовиться к неожиданностям. Пауза была секундной — но в ней было всё что он не сказал: и знает откуда, и не скажет, и тебе знать незачем. — Ты сам зачем здесь? На грубость Антон убрал дружескую улыбку, стал говорить тише, не понял сначала: — К Арсу. Как дела? — Никак, — произнёс Серёга тем же тоном, которым отвечают когда дела плохо, но признавать это — значит отдать что-то ценное. — Ты из VIP-комнат? Давно здесь? — Да. Играл в карты. — Антон кивнул в сторону зала. — Интересные у вас компании собираются. — Разные, — отрезал Матвиенко. Сделал снова шаг к бару. Остановился. Обернулся ещё раз — и в этот раз взгляд был другим. Прямым. Без обёртки. Злым, но сквозь зубы, как бывает тихо перед тем как говорят вещи которые не хотят чтобы услышали лишние. — Не отсвечивай здесь, — произнёс он. Негромко. С желчью. — Понял? Ты. Здесь. Чужой. И когда Попову надоест играть в семью — первым об этом узнаю я. И с удовольствием грохну тебя. Понял, филолог, ебанный? — последняя фраза с подавляющей аурой. Антон смотрел на него в упор. Затем лицо профессора философии побледнело. Сыграло страх, растерянность. Но долго разыгрывать неженку не смог, разозлился: — Че ты сказал? — шатен толкнул сильно, но Матвиенко устоял, быстро сжал кулаки, но лезть в драку было себе дороже: Попов команды не давал, что будет когда узнает непонятно. — Грабли свои при себе держи, — отрезал Матвиенко с нацеленной угрозой. — Я тебя предупреждаю пока не поздно: лучше сам свали. По-хорошему. Антон смотрел на него несколько секунд, с гневом, но раз Серега сдерживался, не стал накалять. Да и не знал за что ему конкретно предъявляют. «Не то чтобы повода так относиться ко мне нет — и всё-таки знать бы причину… Как много ему известно?» Матвиенко посмотрел на него ещё секунду. Что-то прошло по лицу — быстро, почти неуловимо. Отвернулся. — Собери вещи и съебись так далеко как только сможешь. — сказал он. Уже к бару, уже не оборачиваясь. — Пока можешь. Антон остался стоять. Он не стал додумывать это сейчас. Убрал в голову — на потом. Пошёл дальше. Арсений стоял у дальней стены — не за столом, не у бара, именно там, где свет был мягче и угол обзора лучше. Разговаривал с кем-то: невысокий, в сером костюме, с видом человека который пришёл по делу и хочет уйти с ответом. Босс слушал — вполоборота, с тем отработанным вниманием которое не требует поворота головы, чуть склонив голову набок. Говорил сухо, без лишних жестов, с той весомой краткостью и весом в каждом движении которую люди называют харизмой. «Такой деловой. Кажется — даже отдыхает по расписанию. И то, наверное, с напоминанием в календаре.» На лице сама по себе расплывается короткая улыбка. Инцидент с Косичкой вылетает из головы без следа, ведь скоро не будет причин вообще об этом беспокоиться. Подошел бесшумно — по привычке, огибая танцующих людей так, чтобы не попасть в поле зрения раньше времени. Встал за спиной близко, ближе чем диктует нейтральная вежливость. Подождал секунду, просто стоял и смотрел, как Арсений говорит, как держит паузу, как решает важные вопросы — и в этом было что-то такое, что Антон себе обычно не позволял. Просто действовал по интуиции. Не торопился. Плана не было. Только желание коснуться. Один лёгкий крест по коже затылка — кончиками пальцев, медленно, с нажимом. Не быстро — именно так, чтобы почувствовал. Арсений не вздрогнул. Но что-то в плечах — отпустило. Незаметно, на долю сантиметра, именно то что невозможно сыграть. Он чуть наклонил голову, совсем немного, почти машинально — и Антон это почувствовал под пальцами. «Узнал» Человек в сером костюме осёкся на полуслове, посмотрел за плечо Арсения — недоумённо, вопросительно. Арсений выдохнул — тихо — и не обернулся сразу, совершенно спокойно договорил. — Завтра, — произнёс мафиози. Одно слово, с той интонацией которая не предполагает возражений и не требует извинений. Серый костюм кивнул — и растворился в зале с видом человека который понял: продолжения сегодня не будет. Только после Арсений повернулся к нему. Посмотрел — молча, несколько секунд. Голубые глаза в приглушённом клубном свете выглядели темнее обычного — и в них было что-то тёплое, которое он не успел убрать. Не удивление. Светлая вспышка, радость увидеть зеленые. — Ты здесь, — произнёс он. Негромко. Не вопрос — констатация с мягким дном: я тебя вижу, и мне от этого лучше чем я готов признать. — Конечно, ведь ты снова не отвечал на звонки, — сказал с ухмылкой Антон. — Я был занят. — Арсений чуть качнул головой в сторону, откуда только что ушёл серый костюм. — Вижу, — произнёс Антон. Взял паузу. — Важный разговор? — Рабочий. — Ясно. Он сместился — встал рядом, плечо к плечу, так как встают люди которым не нужно объяснять зачем они рядом. В клубе это выглядело как обычное: два человека разговаривают. Только расстояние было не рабочим. Антон поднял руку — и снова провёл пальцами по затылку Арсения, чуть медленнее чем в первый раз. Сверху вниз. Просто так, без повода. Попов ласково рассматривал теперь профиль шатена, чуть-чуть подаваясь ближе. Мягкая улыбка не хотела слезать, и чтобы скрыть румянец, мужчина официально поправил запонки. — Долго ты здесь? — спросил Антон. — Уже час. — Пауза. — Ты? — Два. — Антон чуть наклонился ближе к его уху — совсем немного, чтобы не перекрикивать музыку. — Игорь Юрьевич блефует через раз. Это я теперь знаю. А Авирилису Тимуровичу до странного часто везет. — Полезный вечер, — произнёс Арсений со смешком. — Смотря как считать. Кстати, а что с Матвиенко? Кажется, он меня ненавидит. — Он тебя донимает? — Не то чтобы. Арсений чуть пожал плечом. — Выдалась трудная неделя. Он отходчивый — не принимай близко к сердцу. Антон посмотрел на него — коротко, с тем прищуром который не требует продолжения. — Ясно, — произнёс он. И больше не стал. Уголок рта Арсения дёрнулся, едва, на секунду, но Шастун был достаточно близко чтобы увидеть. Именно тогда из полутени у колонны появился молодой блондин. Антон заметил его краем зрения раньше чем тот подошёл. Что-то в нём отреагировало автоматически — профессиональная настороженность, которую он потом сам же и диагностировал иначе, когда понял на кого смотрит. Лет двадцать. Белые кудри — мягкие, небрежные, падающие на лоб, как будто их специально растрепали, но не довели до идеала. Голубые глаза: светлые, лучистые, с той особенной открытостью, которая либо настоящая, либо очень хорошо выученная. Лицо тонкое, с правильными чертами — красивое той самой естественностью, без видимых усилий. На нём была светлая рубашка: тонкая, почти невесомая, с расстёгнутыми верхними пуговицами, из-под которых едва виднелась линия ключиц. Рукава закатаны до локтей: небрежно, но аккуратно, будто он делал это не глядя, и всё равно выходило красиво. Тёмные брюки сидели идеально, подчёркивая узкую талию и длинные ноги, а ремень с простой металлической пряжкой выглядел слишком лаконично, чтобы быть случайным. Весь он был такой: нежный, славный, с плавными движениями, в которых не было ни суеты, ни лишней резкости. Даже шаг — мягкий, уверенный, как будто он точно знал, что его заметят. И шёл именно к ним — с лучезарной улыбкой, что жила у него на лице как постоянный жилец, и которая чуть теплела по мере приближения к Арсению. Антон почувствовал, как их ровное уединение — грубо нарушили. Неприятно. Особенно именно потому, что неожиданно. — Арсений Сергеевич. — Голос тихий, с той интонацией когда стараются вложить значительно больше чем просто вежливость. Парень встал рядом, с той стороны от Арсения, где не было Антона. — Вы сегодня не заняты? — Улыбка стала чуть шире, привычная, отточенная. — Составить компанию? По старой памяти. Арсений посмотрел на него. Без замешательства. Без холода. Ровно — как смотрят на что-то давно решенное. Секунда и перевёл взгляд на Антона. Один раз. Быстро. Так чтобы это выглядело как обычный взгляд в сторону, если смотреть снаружи, и совсем не как обычный, если знать. Шастун смотрел прямо перед собой. Поднял бокал. Отпил. — Нет, Даня, — произнёс Арсений. Негромко, без объяснений. — Спасибо. Молодой парень кивнул — без обиды, без разочарования. Улыбка не дрогнула. Отошёл так же плавно, не оглядываясь — и растворился в зале, как растворяются люди умеющие уходить красиво. Антон поставил бокал. Медленно. — Кто это, — сказал он. Слишком безразлично. — Даня, — ответил Арсений. — Я понял что Даня. — раздражение короткое, которое быстрее анализа, с чем-то острым в тоне. — Кто он тебе? Арсений посмотрел на него — спокойно, с тем особенным вниманием которое умеет замечать больше чем ему говорят. — Бывший партнёр, — произнёс он, без подробностей, именно потому что не знал, нужны ли они вообще. Мафиози смотрел как сведены брови парня ещё секунду — на то, как тот держит челюсть, как чуть прищурен взгляд. Потом отвернулся. В уголке рта что-то едва заметно дрогнуло — не улыбка, скорее скрытая насмешка. — Тебе неприятно? — любопытно спросил он. Антон почувствовал этот взгляд боковым зрением. И не обернулся. — Мы не были в отношениях. Только секс. Пауза растянулась. И когда между ними повисла странная, почти липкая неловкость, Арсений так же спокойно развернулся и направился в сторону своего кабинета. Антон пошёл следом — на автомате. И только через пару шагов на долю секунды сбился с ритма. Почти незаметно, но вдох вышел чуть глубже, чем нужно. Он ничего не сказал сразу. Переварил. — Так формально говоришь… — наконец протянул он, уже с той самой, опасной язвительностью. — Вы что, блять, секс-контракт составляли? Арсений даже не обернулся полностью. — Вообще-то да. Антон завис. Лицо у него стало абсолютно ровным, но взгляд выдал всё: — …Ты сейчас серьёзно? — тише, с искренним недоверием. Арсений чуть пожал плечом. И это почему-то бесило. — Он тебе совсем не подходит, — произнёс Антон уже жёстче, но всё ещё с этой странной примесью ревнивой иронии, как будто пытается не признать, что его это задело. Арсений чуть повернул голову, даже не замедляя шага. — Почему? — Ну… — Антон неопределённо повёл рукой. — Не твой тип. — Мой, — парировал мафиози решительно. — Это мой тип. Шастун остановился. Посмотрел на него, потом куда-то в толпу, куда ушёл Даня, потом снова на него. — Твой тип? Это прозвучало с такой искренней растерянностью, что Арсений всё-таки остановился тоже. Посмотрел на него. И только потом в уголке его рта появилось что-то — сначала едва заметное, потом шире. Настоящая улыбка. Редкая с искренней радостью. Та, которую Антон видел нечасто, а заслуживал еще реже. — Если ты не помнишь, — начал Арс, — в твоём тиндере была аватарка: кудри, розовая толстовка, цепочки эти твои, с милой улыбкой. — брюнет прикусил губу. — Серёжек не хватало. Озадаченный, агент в упор уставился на него. Нахмурился. — Кто же знал, — добавил Арсений уже совсем ровно, только глаза выдавали смех, — что ты окажешься вот «таким». Последнее прозвучало отдельно. С той интонацией, в которой было сразу всё: и оценка, и воспоминание, и что-то ещё — гораздо глубже. Из-за чего Антон несколько секунд собирался с мыслями. — Подожди, — сказал он наконец. — Ты хочешь сказать, что я…? — Да. — Что ты раньше никогда не…? — Нет. — И ты всё равно…? Арсений остановил его не жестом — голосом. — Антон, ты мне «очень» нравишься. Честно. Спокойно. С тем внутренним весом, с которым говорят о вещах, которые уже решены и не обсуждаются. — Арс… Антон посмотрел на него ещё секунду — с выражением человека, которому только что дали информацию, и она пока никуда не помещается. Потом кивнул. И, уже не задумываясь, шатен сократил расстояние между ними — на полшага, почти впритык, как будто это было самым естественным положением. Только после этого пошёл следом. Кабинет был привычным: диван, стол, жалюзи закрыты, свет тёплый и неяркий. Арсений закрыл дверь, не запер. Прошёл в сторону стола, но не сел — встал рядом, облокотился, руки в карманы, осанка прямая. Антон остановился посередине комнаты. Несколько секунд они молчали — комфортно, просто каждый ждал когда начнет другой. Первый подошел Шастун — медленно, без спешки, с той уверенностью которая не требует ничего доказывать. Встал близко — не вплотную, но с той дистанцией которую держат только с теми кому разрешают. Поднял руку — пальцы нашли висок Арсения, потом скользнули чуть ниже, к щеке. Коснулся — легко, почти небрежно, но с нежностью в этом мимолетном прикосновении. Поправил прядь которую можно было и не трогать, потому что выглядел брюнет все равно как с иголочки. Покраснел мафиози сразу, но не отстранился. Стоял — ровно, расслабленно, с тем выражением которое появляется когда перестаёшь контролировать каждый миллиметр собственного лица. Смотрел на Антона — открыто, не отводил взгляда, и в голубых глазах было то самое, что появилось ещё утром и как оказалось, если присмотреться, никуда не делось. — Ты долго будешь еще тут? — спросил Антон. Негромко. Именно так как спрашивают не для протокола. — Когда домой? — Осталось решить пару вопросов. — Это не ответ. — Дай мне час. Антон смотрел на него. На скулу, почти сошедшую. На усталость под глазами — привычную, давнюю, ту которую Арсений носил так естественно что, наверное, перестал её замечать. Рука всё ещё была у его щеки. Антон не убирал. — Думал над тем о чём я говорил? — произнес он вкрадчиво. Пальцы чуть сдвинулись — вдоль линии скулы к шее, медленно. Вторая рука оперлась на стол, возле бедра Арсения, склоняясь над ним. Арсений не ответил сразу. Взгляд оставался открытым — но что-то в нём чуть переменилось. — Над чем именно? — То что мы обсуждали вчера вечером. Пауза — длиннее обычной. Арсений отвёл взгляд — не резко, просто в сторону, как отводят когда не хотят чтобы читали то что написано слишком крупно. — Ты про… — Уйти, — сказал Шастун. Просто, без нажима. — Я предлагал. Ты не ответил тогда. — Рука опустилась снова к ключице, пальцы легли ровно, без сжатия. Просто чтобы чувствовать — рядом. — Спрашиваю сейчас. Давай уедем. Только вдвоем. Арсений молчал. Антон сделал то чего не задумывал. Взял его за руку — осторожно, как берут что-то которое можно спугнуть — и просто держал. Пальцы Арсения были холодными. Антон это почувствовал — и потер, согревая. — Я буду хорошо о тебе заботиться, — произнес он. Нет сомнений — просто факт, который называл вслух, держа его руку в своей. — Ты хочешь. Я вижу это в твоих глазах. Ты слишком умный человек чтобы не видеть выхода там где он есть. — Пауза. — Найдешь себе новую работу. Законную. Я помогу. Арсений поднял взгляд — с отчуждением, робко. Голубые глаза смотрели на него — с тем выражением в котором было слишком много чтобы назвать это одним словом. И Антон почувствовал — остро, неудобно — что держит его за руку не потому что это придавало значимости словам. И стоит он слишком близко не потому что так эффективнее. А пальцы на шее — задержались на секунду дольше чем требовалось для любого из его планов. Арсений медленно высвободил руку. Не резко. Без обиды. Просто — заставил отпустить. — Ты боишься, — произнёс Антон. Чуть осторожнее. — Знаю ты не один в этом. Это очевидно. — Смотрел с тем уверенным прищуром который умел быть одновременно и давлением и приглашением. — Над тобой кто-то есть. Кто стоит дальше. — Выборочная остановка. — Кто? Кого ты опасаешься? Тишина стала другой. Настолько Арсений изменился в лице. Не напрягся — наоборот, что-то в нём стало из осколков, но заготовленных. Как бывает у людей которые изначально знали что этот вопрос придёт — и давно решили что ответить. — Закроем эту тему, — произнес он в тон равнодушно. Хотя и без злости. — Я знаю, я не самый лучший парень на свете. Но, Арсюш, ты можешь довериться мне… — Нет. Одно слово. Коротко. Просто. В нём было всё сразу — и на выход, и на вдвоём, и на вопрос. Сказано ровно, без задержек и холода, с тем взглядом который говорил: Я понял тебя. И всё равно — нет. Шастун спотыкнулся, еще даже не начал, и остался неприятный осадок. Арсений смотрел на него — секунду, две — и в голубых глазах что-то сдвинулось. Едва заметно. Что-то похожее на усилие — или на решение, принятое вопреки чему-то внутри. — Нет — это на что конкретно? — На всё, — сказал Арсений. — На уйти. На вдвоём. На твой вопрос. — Набрал воздух, с весом в напряжении плеч. — На всё, Антон. Смотрел на него — Шастун долго. Поверить услышанному не мог. На то как задернут нос. На то как смотрит — прямо, в наглую, без извинений. На то как сказал нет и при этом не отошёл назад ни на сантиметр, стоял на той же дистанции — слишком близкой для «нет» — и не прерывал больше зрительный контакт. С хищным намерением Антон поднял руку. Коснулся его затылка — ладонью, сжал, с лёгким нажимом. Не крест. Просто — чтобы вернуть несколько мгновений контроля. Необходимая доза последней уязвимости. Тут же Арсений закрыл глаза. Сжал губы в одну линию, снова распахнул ресницы. Все произошло быстро. Потом выдохнул — и снова был собой: плечи опустил, взгляд склонил, невозмутимо, всё как обычно. — Кто тебя держит? Кого ты так боишься? — Авирилис Тимурович. — Он обычный самовлюбленный пьяница. На кого вы работаете, что даже твоя жизнь будто тебе не принадлежит? — Я сам так решил. Эта группировка, драконы все что у меня есть. — Теперь у тебя есть я. — честно, на последнем дыхании. Не жалобно, не требовательно — просто показать другой способ. Антон от него не отрывался, а Арсений — будто не выдерживая этого взгляда, коротко провёл языком по губе, прикусил нижнюю, и только тогда позволил себе едва заметное движение: пальцы скользнули к вороту его рубашки, зацепились за ткань, сжали — слабо, скованно, как будто это было единственное, что он себе разрешал. — И я это ценю, — выдавил Попов. — Правда. Легкие мурашки пробежали у агента по спине. — Не надо меня спасать. Просто… останься. Отговаривать — бессмысленно. Шастун видел это в его глазах. Что-то там было, под всей этой мягкостью: холодное, стальное, несдвигаемое. То, как легко у Арсения это вшито в характер. Как отработано до спокойствия. И то, как с ним — оказывается труднее, чем казалось на первый взгляд. С ним всё было иначе — вспоминает Антон проведенное время вместе. Сложнее. На правильной дистанции — даже если мерещилось другое. С паузами, в которых приходилось ждать разрешения. С этим упрямым «нет», за которым всё равно оставались на месте. Он отпустил. Ему досталась версия Арсения, которую нельзя просто взять — только выпросить. Или заслужить. Или переждать. И даже это вызывало столько разных смешанных эмоций, что где-то в этом он поймал себя на том, что уже не уверен, готов ли от этого отказаться. Закончили, Арсений кивнул едва заметно. И только после этого сделал шаг назад. Небольшой. Но достаточный, чтобы между ними снова появилась стена — уже почти как родная, правильная, безопасная. — Езжай домой первым, — сказал он тихо. — Я скоро вернусь. Отвернулся — не к делам. К тёмному окну. К отражению, где можно было не смотреть прямо. Антон ещё несколько секунд стоял. Хотел запомнить или разгадать о чем он думает. Смотрел на то как держит спину. На то как пальцы, только что сжимавшие его ткань, теперь лежат свободно, по швам, как будто ничего не было. На прядь у виска которую он поправил и которая уже снова упала. И что-то — то самое острое и неудобное, которое появилось при виде Дани — комом в горле, без разрешения, растворилось. Уже собирался уйти, но неожиданно дверь открылась раньше. Оба повернулись одновременно. На пороге стояла статная девушка. Антон успел подумать одно: «кто это». И сразу следом, без паузы — ответ, который пришёл сам собой от одного взгляда: «это Попов. В женском варианте.» Те же скулы. Тот же разворот плеч. Та же абсолютная, ни секунды не сомневающаяся уверенность в каждом миллиметре собственного присутствия. Волосы — тёмные, угольно чёрные, собранные с той намеренной эффектностью в салоне, за которой стоит не пять минут. Глаза — голубые, светлее чем у сына, почти прозрачные, с острым весёлым прищуром. Платье тёмно-синее, всё остальное тоже в полном порядке — и она это знала, и нисколько этим не тяготилась. Возраст угадывался с трудом: что-то около тридцати, но двигалась она так, что цифры казались неуместными. — Сеня, — произнесла она. Голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, в которой было удовольствие от самого факта говорить. — Я тебя везде ищу. Уже конец месяца, помнишь? Заставляешь волноваться. — Вера Николаевна, — произнёс Арсений. Голос — совершенно теплый. Только от не запланированного визита, что-то в нём все равно на планку стало чуть плотнее. — Я бы и сам приехал. Она его уже не слушала. Она смотрела на Антона. Медленно. Откровенно. Сверху вниз — и обратно. С тем выражением, с которым оценивают произведение искусства, и это было бы оскорбительно, если бы не делалось с таким искренним и абсолютно незащищённым эстетическим удовольствием. — Ой, — сказала она наконец. Это «ой» не было удивлённым. Оно было довольным. — Сеня. — Она повернулась к сыну. — Ты откуда его взял? — Мама… — Сколько раз я просила меня так не называть? Это заставляет чувствовать себя старой. — женщина недовольно поправила челку, и снова вернулась к смотринам. Улыбнулась — широко, тепло, без тени смущения. — Ты смотри какой. Высокий. Плечи-то — господи. — Пауза. — Сеня, он просто «секси», ты понимаешь? Где ты его нашёл? — Ну все, прекращай, — произнёс Арсений с интонацией человека, который очень хочет провалиться сквозь пол — и которому это не позволит сделать гордость. Антон открыл рот. Закрыл. Происходящее выбивало его из рабочего режима с такой хирургической точностью, что он на секунду почти восхитился. — Добрый вечер, — сказал он наконец, потому что казалось его стали воспринимать внезапно в помещении за дорогой предмет интерьера. — И тебе добрый, красавчик. — Она сделала шаг вперёд, протянула руку — ладонью вверх, стрельнула игривым взглядом, и с аристократической выдержкой ждала должного приветствия. — Я Вера. Мама вот этого малыша. — Кивок в сторону Арсения, который в данный момент изучал потолок с выражением глубокого мученого смирения. — Антон, — сказал он. Несколько растеряно поцеловал руку. — Очень приятно. — Взаимно. — Она не отпустила сразу — задержала пальцы на секунду, как будто проверяла что-то. Осталась довольна. — Так ты кто Сене? — Вера Николаевна, — подал голос Арсений. Потолок. — Сень, я у него спрашиваю. — Мы друзья, — произнёс Антон почему-то смущаясь и это первое что пришло в голову. — Дорогой мой, я знаю своего сына, у него нет друзей, — повторила она манерно, с той интонацией, с которой повторяют очевидное, и информации считают явно недостаточной. Повернулась к сыну. — Сеня, почему ты мне про него не рассказывал? — Потому что вы вот так реагируете. — Я нормально реагирую. — … Антон почувствовал что-то на уровне левого бедра. Не сразу понял. Потом понял. Вера Николаевна — продолжая разговаривать с сыном, не глядя в его сторону — совершенно непринуждённо, с видом человека делающего абсолютно естественное в данных обстоятельствах — прихватила его за ягодицу. Крепко. По-хозяйски. Со знанием дела. Антон издал звук. Это было не возмущение и не крик — нечто среднее между «ох» и «подождите», произнесённое на полутоне с таким сбитым с толку достоинством, что Арсений — который именно в эту секунду повернулся — стал с большим интересом изучать узор на ковре. Уши у него пылали. Антон: «Это только что на самом деле произошло?» — Вера Николаевна, — произнёс Арсений. Тихо. Сдавленно. С той концентрацией страдания, которая бывает только у людей, любящих своих родителей безусловно — и при этом за них регулярно умирающих. — Пожалуйста. — Что? — Она обернулась к нему с видом абсолютной невинности. — Я просто смотрела. — Руками. — Ну и что? Хороший мальчик. — Снова посмотрела на Антона, с тем искренним восхищением, которое было бы лестным при любых других обстоятельствах. — Ты душка. Антон — который за годы оперативной работы прошёл через допросы, слежку, десятки перестрелок и один неудавшийся взрыв — честно не знал что ответить. — Спасибо? — сказал он наконец. — Моего сына береги. Знаю так и не скажешь, но он хрупкий мальчик. А если вы все-таки не сойдетесь, можешь и ко мне заглянуть. В Питер. Она произнесла это легко, почти рассеянно — и в ту же секунду сделала одно небольшое движение: поправила декольте. Небрежно, привычно, с той абсолютной уверенностью в собственном теле, какая бывает только у женщин, давно привыкших к тому, что на них смотрят. Антон опустил взгляд. Непроизвольно. На долю секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: она привлекательная, понятно в кого Попов. Та же порода, тот же точёный силуэт, та же безупречная, ни в чём не сомневающаяся красота и женственность. Только — другая версия. Параллельная. В которую он не собирался. Вера Николаевна, разумеется, всё заметила. Подмигнула — коротко, победно, без тени смущения. Сказать что он не был в восторге от женской вариации его парня — значит соврать. Не то чтобы он никогда не спал с кем-то старше, но ведь нужно знать меру: если ты уже трахнул ее сына. — Арс, — сказал Антон медленно, поворачиваясь к нему, — я не… «Твоя мать — твою мать!» «Спасай!» Арсений поднял на него взгляд. В нём что-то боролось — между желанием провалиться и тем, что всё же нужно было объясниться. — Антон, — произнёс он ровно. — Она… всегда так. — Вы не могли бы… — Антон который почему-то теперь казался в разы меньше, впервые отступил, почтительный шаг назад. Вера Николаевна смотрела на них обоих — с той весёлой прозрачной проницательностью, с которой смотрят люди, умеющие читать комнату и не делающие из этого никакой тайны. — Сеня, — сказала она наконец. Голос стал чуть другим — всё ещё лёгким, но с чем-то настоящим под ним. — Он тебе нравится? Отдай мне. — Вера Николаевна. — Просто спрашиваю. — Я вижу как вы просто спрашиваете. — Ну? Арсений посмотрел на неё — долго, с тем выражением, с каким смотрят на человека, которому невозможно соврать, и при этом говорить правду вслух категорически не хочется. — Иди в зал, на смене снова твой любимый бармен, — подтолкнул к выходу он. — Я подойду через десять минут. Вера Николаевна посмотрела на Антона. На сына. Потом снова на него — с той тёплой, чуть прищуренной проницательностью которая не требует ответа, потому что ответ уже получен. — Как долго уже встречаетесь? — спросила она. Легко, как спрашивают о погоде. — Недавно, — произнёс Антон — и почувствовал как это слово ничего не объясняет и при этом говорит всё. — Ладно, — сказала она наконец. Без обиды, без давления — главное узнала и больше к этому не возвращаемся. Обернулась к Шастуну. — Очень приятно было познакомиться. — Пауза — Очень. — Взаимно, — сказал он. Она улыбнулась — широко, с искренней радостью, затем подмигнула Арсению на прощание, без тени смущения «одобряю» — и вышла. Дверь закрылась. Антон смотрел вслед секунду. Потом повернулся к брюнету. Тот стоял с лицом человека, пережившего небольшое стихийное бедствие — достаточно сдержанным чтобы не показать масштаба, недостаточно спокойным чтобы скрыть сам факт. Уши пылали. — Она всегда… — начал Антон. — Да, — перебил Арсений. Коротко. — И ты с ней при этом… — У нас хорошие отношения, — произнёс Попов с тем достоинством, с каким произносят вещи, которые одновременно являются чистой правдой и звучат как оправдание. — Просто она такая. — «Такая». — Ага. Повисла недолгая тишина. — Она меня только что… — Я знаю, — сказал Арсений. — Прости. Антон посмотрел на него. На пылающий румянец. На упрямо поджатые губы. На взгляд направленный куда угодно, только не сюда. Что-то — то самое острое, что появилось раньше — незаметно и без спроса отпустило. Стало веселым. — Всё нормально, — сказал Антон. Наконец Арсений перестал топтаться на месте и посмотрел на него. — Правда? — Правда. Пауза — короткая, с чем-то тёплым в ней, которое ни тот ни другой не стали называть. — Езжай домой когда закончишь, — произнёс он. Негромко. — Можешь не торопиться раз мама приехала. В голосе больше не было напряжения, даже как-то комично, особенно после, когда Антон начал пытаться найти сходство между Поповыми. Разница была небольшая если внешне и при этом колоссальная. «Характер точно пошел куда-то не в ту родословную. Может в отца?» Эта мысль старшего позабавила и на лице появилась широкая улыбка. Арсений смотрел на него — секунду, молча. Кивнул согласно, все еще застенчиво, едва заметно. И Антон больше не мог злится, подошел, оставил короткий поцелуй на прощание, и ушел. Дверь закрылась — бесшумно, без хлопка. Арсений остался один. Постоял секунду — не двигаясь, просто слишком много всего произошло за раз — и только потом что-то в нем медленно, без усилия, отпустило. Он потёр висок. Сел за стол. А внутри все еще бушевал ураган. *** Вечер незаметно перетёк в ту самую плотную, вязкую часть ночи, где разговоры становятся тише, а решения — жёстче. Склад на Промышленной был самым большим из того, что держали Ночные Фурии. Здесь ничего не производили — здесь хранили. Центральный узел, перевалочный пункт, из которого нити расходились по всему городу, как трещины по стеклу. Именно сюда стекался товар перед финальным распределением. Именно здесь цифры переставали быть абстрактными. Матвиенко пришёл быстро — без опозданий, с лицом человека у которого на постоянке новости плохие, а он все никак не научился с этим мириться. — Лабораторию накрыли. Белого взяли с поличным. Контрольный пункт тоже провален, не сошлись во мнениях, — сказал он с порога. Тихо, без лишних слов, что само по себе было признаком накатывающей ярости. — Недостача по северному блоку из-за тридцать пятой, но те кому давали на руку это не устроило. С нами они больше не сотрудничают. Арсений не поднял взгляда от схемы, разложенной на временном столе у дальней стены — широкий, в подтёках старого масла, не предназначенный ни для чего подобного. — Когда слились? — Пол часа назад. Я перестрелял сам, лично. Ящики погрузили и отправили по новому пути, через шестерку, остальные фуры на Чебаткова, как ты и приказал. Но, Попов, что мы блядь вообще делаем? — Груз проверил? Слежка? — Чисто все. Так что дальше? — Переезжаем. Матвиенко выругался — уже разворачиваясь к охраннику у входа, уже с тем деловым видом, с каким решают неприятные, но понятные задачи. Арсений смотрел на схему. Тихо было по-особенному. Не мёртвой тишиной пустого места — а той, которая бывает, когда слишком много людей одновременно делают слишком много вещей и всё это создаёт единый низкий гул: погрузчик в дальнем конце, голоса за металлической перегородкой, тяжёлые шаги по бетону. Обычный вечер на складе. «Обычный» Но предчувствие редко его подводило. Он почувствовал это раньше, чем раздался шум. Не звук — изменение давления. Что-то снаружи переменилось: слишком резко, слишком скоординированно. Ночные Фурии не двигались так. И никто из Галлагеров не посмел бы так открыто напасть в лоб. Матвиенко обернулся — инстинктивно, по тому же ощущению. Их взгляды встретились на секунду. И тогда — вынесли двери. Сразу несколько. Одновременно — главный вход, боковой пролёт, запасной выход у северного блока. Металл загудел от удара, Свет снаружи ударил в глаза так, что первая секунда была чистым белым. — Федеральная служба безопасности! Всем на пол! Оружие на землю! Руки за голову — медленно! Голос из мегафона — ровный, без истерики, с той казённой выверенностью, которая страшнее крика именно потому, что не оставляет пространства для торга. Чёрные фигуры в бронежилетах и масках рассыпались по периметру — слаженно, без суеты, с геометрической точностью людей, которые знали план этого здания лучше тех, кто в нём работал. Лазерные метки легли на груди, на лбы, на стены — везде. Матвиенко выхватил оружие. Это было быстро и совершенно бессмысленно — и он, кажется, понял это в ту же секунду, потому что рука замерла на полпути. — Попов, — произнёс он. Сквозь зубы. — Взрывать? Арсений стоял — не двигаясь. Руки вдоль корпуса, спокойно. Смотрел на то, как разворачивается чёткий, отработанный, совершенно неостановимый механизм. Он не удивился. Не потому что знал когда. А потому что знал, что идет к неизбежному. Просто — давно уже понимал, что эта точка существует где-то впереди на временной прямой, неподвижно и неотвратимо. Что у него — финалов немного. Он принял это достойно. Намного раньше, чем сегодняшний вечер. — Опустить оружие, — произнёс босс выверено, четко. Его глаза безумно сверкали. И это было далеко не от радости. Но отдал приказ без повышения голоса — именно так, как он говорил всегда. — Арсений Серге… — начал Матвиенко. — Опустить, — повторил Попов. Всё тем же тоном. — Сейчас. В помещении тронулось что-то невидимое — тот особый сдвиг, который происходит когда человек с настоящим авторитетом произносит слово и пространство вокруг это слышит. Один за другим — люди Ночных Фурий опускали оружие. Медленно, с тем видом, с каким делают вещи, в правильности которых не уверены, но которые всё равно делают — потому что Попов сказал. Матвиенко последним разжал пальцы. Пистолет лёг на бетон с глухим коротким звуком. — Руки! Руки за голову! Не двигаться! Арсений поднял руки — размеренно, почти без усилия. Как человек, у которого этот жест ничего не стоит. Его взяли под локти с двух сторон — жёстко, профессионально. Он не сопротивлялся. Пока его выводили мимо разбросанных ящиков, мимо замершей охраны, мимо прожекторов, превративших ночной склад в операционную, — он думал только об одном: не о приговоре, не о Матвиенко, не о том, что будет с его группировкой. О том, что человек с каштановыми кудрями и зелёными глазами, которому он сказал «Я скоро вернусь» — сегодня дома его не застанет. Если вообще ждал. И это, как ни странно, делало происходящее почти выносимым. Двери склада захлопнулись за ним. Снаружи шёл дождь — тихий, мелкий, без спешки. Как будто небу было не всё равно.