Мафия носит розовый

Утяшева вошла в оперативный зал и швырнула папку на стол с такой силой, что листы разлетелись по всему помещению. Никто не поднял. Капитан умела входить в помещение так, что воздух в нём немедленно менял состав: становился плотнее, холоднее, с привкусом чего-то неотвратимого. Подчинённые это знали и реагировали соответственно — кто-то вдруг обнаруживал крайнюю необходимость изучить содержимое документа, кто-то резко углублялся в монитор, кто-то просто переставал дышать. — Значит так, — произнесла она тихо. И в тот момент это было страшнее крика. — Я хочу, чтобы кто-нибудь из вас — кто-нибудь один — объяснил мне, что произошло на складе. Внятно! Шастун. Два слога фамилии, с той интонацией, в которой уместилось всё: и вопрос, и приговор, и личное оскорбление одновременно. Антон открыл рот. — Молчи, — перебила она. — Нет, говори. Нет — молчи. Я сама скажу. Она прошлась вдоль доски с уликами — быстро, резко, как человек, которому нужно двигаться, иначе произойдёт что-то необратимое. — Пять агентов. Две оперативные группы. Недели подготовки. Бюджет — я эту цифру вслух не произнесу, потому что мне стыдно, понимаете? Мне. Стыдно. — Она остановилась. Развернулась к Антону. — И что мы получили, Шастун? ЧТО?! — Вице-мэра, задержанных убийц, изъятое оружие, лаборато… — ПУСТЫЕ ФУРЫ! — она ударила ладонью по доске — фотографии посыпались. — Группировка вооруженных человек, которым мы можем предъявить незаконное ношение оружия! Незаконное ношение, Антон Шастун! Это административка с натяжкой! Они даже не стреляли — сдались как паиньки, руки подняли, всё культурно! Знаете, что это значит?! Смягчающие обстоятельства! Они выйдут через три года и будут улыбаться нам в лицо!!! — Я говорил дать мне больше времени! — Я ещё не закончила! — Она шагнула к нему — близко, снизу вверх, с тем выражением, которое не требует разницы в росте, чтобы быть подавляющим. Илья Макаров осторожно сделал полшага назад — так мягко, что почти незаметно. Ира не двинулась. — Где наркотики, Шастун? — Ищем. — Ищем, — снова повторила она. С тем выражением, с каким повторяют слова, которые физически неприятно произносить. — Кузнецова, у тебя есть что добавить? — Перемещение было организовано минимум за два часа до рейда, — произнесла Кузнецова. Ровно, по-деловому. — Фуры загнали чистые, как прикрытие. Водители задержаны, но они ничего не знают — наёмники, им дали маршрут и точку. Товар ушёл другим транспортом, направление устанавливаем. — Глава Драконов — неизвестен. АВИРИЛИС ТИМУРОВИЧ и тот растворился без следа. Доказательной базы для обвинения в сбыте — нет. У нас есть несколько человек с незарегистрированными стволами и пустой склад. Это всё. Это результат работы моего лучшего агента?! — Первичная разведка подтвердила наличие запрещенного вещества. Товар был перемещён в спешке. — Я ЗНАЮ! — она сорвалась на крик — почти ударила по столу, удержала себя за секунду до края, что далось ей явно с усилием. — Меня интересует, как они узнали. Операция готовилась в закрытом режиме, четыре человека были в курсе, утечки не было — значит, они знали заранее! Был ли у них источник? И этот источник — не из нашего отдела, потому что иначе я бы уже кого-то увольняла, — она выразительно посмотрела на Антона, — а не просто об этом думала! Кузнецова смотрела прямо перед собой. Одинцов и Кашоков, их технари, нашли на полу крайне интересную точку. А Макар пригнулся в плечах, стараясь стать менее заметным, что давалось ему с трудом из-за больших габаритов. — Ира! — Утяшева повернулась. — Транспортные маршруты, все камеры в радиусе пяти километров, последние сутки. Вы двое — отследите все транзакции Позова, малейшие зацепки, данные о родных, близких, мне все равно как, но достаньте мне его! Макар — связи каждого задержанного, каждый контакт, каждый чих. — Она снова посмотрела на Антона. Долго. С тем выражением, которое не нуждалось в словах, но слова всё равно нашлись: — А ты. Иди на допрос. И если ты выйдешь оттуда без имени главаря — я не просто тебя уволю, Шастун. Я прослежу, чтобы тебя перевели в архив. Разбирать бумаги девяносто первого года. Вручную. Понял? — Понял. — Попов. — Она помолчала секунду, с тем выражением человека принимающего решение которое ему не нравится но которое правильное. — Это дело слишком личное для тебя, Шастун. Попова допросит Кузнецова. Антон повернулся к капитану всем корпусом. — Что? — Ты слышал. — Ляйсан Альбертовна, я работал над этим делом…! — Именно поэтому! — Голос стал тише — и от этого тяжелее. — У тебя прямая личная вовлеченность в фигуранта. Я не могу позволить себе роскошь субъективного допроса когда у нас и без того ничего нет. Он стиснул челюсть. — Я контролирую себя. — Дело не в том, что ты контролируешь, — перебила она. — А в том, что у тебя есть конфликт интересов и нарушение служебной этики. Этого достаточно, чтобы отстранить тебя от допроса. — Я профессионал. — Иди, — приказала она. Не грубо. Просто — закрыто. — Матвиенко твой, там есть где развернуться. Антон смотрел на неё секунду. Потом кивнул — коротко, без слов. «Матвиенко. Хорошо.» Что-то в нём — то злое, плотное, то которое накопилось за последние несколько часов — нашло куда деться. — РАБОТАЙТЕ! — капитан подобрала с пола один из разлетевшихся листов, посмотрела на него, швырнула обратно. — Господи, за что мне это. Антон вышел первым. *** Сергей Матвиенко сидел прямо. Это первое, что Антон отметил, входя в комнату. Не ссутулился, не забился в угол стула — сидел ровно, руки в наручниках на коленях, взгляд в стол. Тело в хорошей боевой форме. Татуировки от запястий вверх по предплечьям. Лицо из тех, что умеют ничего не выражать. — Ты?! — Матвиенко посмотрел на него, брови свелись тут же к переносице. Враждебность в глазах мелькнула — быстро, ярко, и легло обратно под пустоту. — Гнида при форме. Я знал, что ты гнилью пахнешь. — Он чуть склонил голову, рассматривая его внимательнее. — Просто не думал, что так быстро вылезет. Антон поставил папку на стол. Сел напротив. Молчал примерно полминуты — просто смотрел. Матвиенко больше не шевельнулся. — На кого ты работаешь? — Надо было сразу тебя в землю вбить. Меньше проблем было бы. — Закончил? — Пошел ты… — Куда вы переправили партию героина? — Нахуй иди. — Кто у вас главный? — Я, блядь. Всё на мне держится. Пахал как проклятый, без передыха. Даже сраный выходной — и тот не выбил. Жопой чуял: накроет. И чего я после гонок сразу не слился? — Как же Авирилис? — Он бездарность! И место свое не заслужил. Все начало идти вверх дном — я думал в чем же проблема — а это Попов змею пригрел. — Кем ты приходишься Арсению Попову? — Мы просто друзья, — ответил Матвиенко. Ровно. Без паузы — значит, готовился. — Давно? — Давно. — Насколько давно? — Лет восемь. — Короткий взгляд из-под бровей. — Как тачку его бати не смог спиздить. Зря тебе рассказал вообще. Антон ухмыльнулся. — С кем работал его отец? Какую работу выполнял? Я знаю что он был один из драконов. — Мы не пересекались. — Но были знакомы. — Уже и не вспомнить. Сколько лет прошло? Года три? Земля ему пухом или как там говорится… О мертвых — либо хорошо, либо никак. — Младший Попов занял его место? За что Арс отвечает в группировке? Сергей недовольно откинулся на стул, грубо дернув плечом. — Да нихуя он не делает. И без меня все давно бы развалилось. Из-за тебя — Попов клал огромный болт на новую поставку. Открыл папку. Полистал неспешно — не читая, просто давая тому время наблюдать. — Самомнения тебе не занимать. — Закрыл. — Расскажи мне все про Ночных фурий. Матвиенко раздраженно сцепил зубы, его положение снова изменилось, он хотел потереть затекшие руки, но метал сковывающий его запястья не давал возможности. — Не знаю о чём вы. Я обычный парень. Ни в какой мере к ним не отношусь. — Конечно. — Антон откинулся на спинку. — Ты просто «друг» Попова. Который случайно оказался на складе с незарегистрированным оружием ночью в компании ещё более двадцати таких же «друзей». Матвиенко не ответил. Так прошло сорок минут. Вопросы менялись — формулировки, подходы, давление то мягче, то жёстче. Матвиенко отвечал либо односложно, либо одно и то же: «просто друзья, не знаю, не в курсе, случайно.» Спокойно. Без нервов. Без попыток выторговать что-то в обмен на молчание. Это был человек, который точно знал: что бы ни случилось в этой комнате — он не скажет ничего. Не потому что боится последствий. Потому что не предаёт. Это читалось в нём как физическое свойство — как вес или рост. Шастуну надоело — встал. Прошёлся к окну. Постоял спиной к задержанному. «Хорошо.» Не злился — это лишнее. Злость мешает думать и работать. Было другое —деловая заинтересованность, похожее на сосредоточенность хирурга, который откладывает тупой инструмент и берёт другой. Не потому что злится на первый. Просто он не подошёл. — Кто босс? — Не знаю о чём ты, — произнёс Матвиенко. Ровно, без интонации. — Я просто работаю в клубе. Антон стерпел — как будто это был нормальный ответ. Прошёлся вдоль стола, медленно, за спину. Матвиенко не обернулся, только шея чуть напряглась. — Кто стоит за Ночными Фуриями? Кто отдаёт приказы? — Я охранник в клубе. — Кто босс, Серёга? — Не знаю. Антон остановился у него за плечом. Помолчал секунду. Потом — резко, без предупреждения — взял за затылок и приложил лицом об стол. Матвиенко выдохнул — коротко, сквозь зубы. Попытался дёрнуться — наручники держали, угол был неудобный, запястья вывернуло. Он напрягся всем телом, пытаясь встать, но рука Антона давила сверху — спокойно, без злости, с той профессиональной точностью которая расчетливее любой открытой ярости. — На кого ты работаешь? — повторил Антон. Тем же тоном. — Адвоката хочу, — выдохнул Серёга в столешницу. — Будет. — Антон отпустил. Дал подняться. — Но сперва поговорим. Матвиенко выпрямился медленно, с усилием. Из носа шла кровь. Он вытер её о плечо — что при скованных руках вышло неловко — и посмотрел на Антона. В глазах была ненависть. Не горячая, не импульсивная: холодная, давняя, та которая копилась с того самого момента как этот человек вошёл в их жизнь под чужим статусом и чужой улыбкой. — Ты крыса ментовская, — произнёс он грубо. — Втёрся. Попов тебе доверял! — Где Авирилис Тимурович? Знаешь его местоположение? Подумай. — Пошел ты, ублюдок! Антон не сел — встал сбоку. Небольшой складной нож лёг на стол между ними коротко, без лишних слов. Матвиенко чуть напрягся, едва заметно, только по плечам. Посмотрел на холодное оружие. Потом на агента. Ничего не прокомментировал. — Попробуем еще раз, — произнёс Антон. Ровно. Как уточняет расписание. — Кто такой Попов для тебя? — Я уже ответил. — Да. — Антон взял нож. Раскрыл без спешки, почти машинально — как открывают ручку перед подписью. — Ты отвечал десять раз. Одно и то же. Он снова обошёл стол вокруг. Матвиенко следил за ним — напряжение теперь читалось яснее, но держался. Тело не дёрнулось, руки не сжались. Дисциплина. Антон взял руку Матвиенко — тот дёрнулся, попытался вырвать, наручники лязгнули, — и прижал ладонь к столу. Серёга тянул руку назад изо всех сил, тело напрягалось, скованные запястья работали против него — угол был выверен точно: чем сильнее тянешь, тем жестче хват. — Не надо, — сказал Шастун. Почти вежливо. — Будет хуже. Антон опустился чуть ниже, кончиком лезвия нашёл щель у основания ногтя большого пальца. Не торопился — выверил угол, нажал медленно, без рывка. Как вскрывают конверт. Методично. Буднично. Матвиенко зашипел — сквозь зубы, резко — крик. Тело дёргалось инстинктивно, пытаясь уйти от боли, но рука была зафиксирована без ошибок. Антон не остановился. В этом было что-то от старого ремесла — точность без суеты, полное отсутствие лишних движений, и — что важнее — полное равнодушие к тому, что происходит под лезвием. Никакого удовольствия на лице. Но и никакого отвращения. Никакой борьбы с собой. Просто инструмент, который достаёшь, когда обычные не справились. Он делал это раньше. Руки помнили. — Кто такой Попов для тебя? — повторил он. Серёга смотрел в стол. Дышал — с усилием. Побелел. Желваки ходили. Свободные пальцы, скованные наручниками, медленно сжались. — Просто… — начал он. — Не говори «просто друзья», — перебил Антон. Всё так же ровно. — Давай, прояви оригинальность. Придумай что-нибудь новое. *** Ира поймала его уже у сломанной кофемашины — на втором ударе по автомату с сухим растворимым, когда он пытался найти причину поломки и смотрел в никуда. — Эй, это бесполезно. — Она встала рядом, прислонилась к столешнице с одноразовыми стаканами — без спроса, как всегда. Рыжеватая чёлка в глаза, рукава закатаны, стакан кофе из автомата в руке. — Ты чего такой деревянный? — Нормально. — Ага, «нормально». — Она передразнила его интонацию с хирургической точностью. — Стоишь как памятник, смотришь сквозь людей. Это ты называешь «нормально»? Антон коротко выдохнул. Отошел, облокотился на стол рядом с ней — тоже без спроса. — Что тебе надо, Кузнецова? — Поговорить. — Она протянула ему кофе. — Тут только один, но ты выглядишь хуже. Он взял. Сделал глоток — горький, безвкусный, слишком горячий. Поморщился. — Ужас. — Угу. Зато бодрит. Она помолчала, глядя на дверь. Потом — с тем небрежным видом, которым обычно предлагала что-то, от чего он непременно закатит глаза, повернула голову: — Слушай, у меня идея. — Ответ нет. — Ты даже не слышал. — Поэтому и нет. — Антон, — она толкнула его плечом, — у Кирилла есть подруга. Лена. Очень симпатичная. Работает в архитектурном, без судимостей, по базам чистая, я проверила. Можем сходить куда-нибудь вчетвером на выходных. Нормально поужинать — не в столовой управления, не на бегу. Он посмотрел на неё. Потом — в сторону, туда, где на кофемашине всё ещё мигала зеленая кнопка включения. Туда за автомат, где можно увидеть связь проводов, и возможную ошибку неисправности. — Почему бы и нет, — сказал он, без интонации, совершенно спокойно. Ира чуть приподняла бровь. Она умела замечать то, что другие пропускали. — Правда? — Ага. — Он вернул ей кофе. — Позвони в субботу. Она не стала переспрашивать. Просто кивнула, сделала глоток и уставилась снова на самозанятого агента, когда тот настойчиво принялся к починке. Помолчала по-настоящему — без попыток заполнить тишину. — Всё будет хорошо, — добавила она негромко перед уходом в комнату для допроса. Не уточнила что именно. Иногда не нужно. — Да, — согласился Антон. Он знал, что лжёт. Но это была маленькая, аккуратная ложь — такая, которую говоришь, когда что-то уже закончилось, а называть это вслух ещё слишком рано. Не потому что страшно — просто незачем. *** На Попова орали уже, наверное, часа два. Шастун знал это точно — сам провёл это время в оперативном зале, допрашивая других и делая вид что не думает о том, что происходит за дверью в конце коридора. Получалось плохо. Мысли отвлекали и еще больше несправедливое распределение, и то что он считал это — своим делом. Когда терпение исчерпало себя, а капитан перестала давить на него своим присутствием, ноги сами отвели в нужную сторону. Антон зашел внутрь допросной комнаты двадцать семь. Подошёл к наблюдательному стеклу — первое что увидел был не Арсений. Сначала он увидел Колесникова — молодого агента из второй группы, сидящего на стуле у стены с запрокинутой головой и мешком льда на переносице. Рядом стоял Дёмин, придерживая предплечье, замотанное свежим бинтом. Чуть поодаль — Горев, которого Шастун лично видел ещё три часа назад живым и невредимым, теперь со значительным фингалом под глазом и порванным воротником рубашки. Трое. Только из тех что он успел заметить. Антон медленно перевёл взгляд за стекло. И только тогда увидел Арсения. Тот сидел за металлическим столом — прямо, неподвижно, с лицом из которого будто вынули всё лишнее. Но то что было в этой картине принципиально другим — это то, как он был зафиксирован. Стандартные наручники на запястьях — и поверх них, отдельно на каждом запястье, толстые пластиковые стяжки, притянутые к скобе стола. Ноги — тоже. Каждая щиколотка отдельно, ремень через скобу в полу, так что сдвинуться было практически невозможно. Антон смотрел на это секунды три. Молча. — Что? — произнёс наконец. Тихо и без интонации. — Шастун, блядь, — бросил Колесников с мешком льда, даже не поднимая головы. — Кого ты вообще к нам привёл? — Твой Попов отправил двоих в реанимацию, — коротко добавил Дёмин. Без выражения, как называют сухой статистический факт. — Первым не повезло больше всего, он раскидал их за секунд тридцать. Мы его вшестером укладывали. Пока не усмирили электрошокером. — С шокером? — повторил Антон тем же ровным голосом. — Ты должен был предупредить. — Горев наконец посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то острее обиды. — Или хотя бы намекнуть. Я понимаю Утяшева запретила тебе вмешиваться, но Шастун. «Кого» ты к нам притащил? Антон не ответил. Смотрел за стекло. Арсений за это время не пошевелился ни разу. Сидел вцепившись пальцами в подлокотники, насколько позволяли стяжки — и смотрел в никуда, в ту особенную точку в пространстве которую выбирают люди умеющие ждать в тишине и давно привыкшие делать это в одиночестве. Иногда его взгляд скользил к двери. Иногда — к зеркальному стеклу, сквозь которое всё равно ничего не разглядеть. «Такой не расколется.» Антон это понял раньше чем успел себе запретить это думать. Агент который работал с ним сейчас — новый, судя по всему входил в статистику Дёмина — ходил по комнате кругами, размахивал папкой с досье и угрожал всеми возможными способами, не перебирая выражения и открыто издеваясь. Разве что ногами по полу не топал — но Арсения, судя по лицу, это всё равно не особо волновало. Он не произнёс ни слова. Ни одного. За всё время что Шастун стоял за стеклом — ни звука, ни движения, только это пугающее, абсолютно непробиваемое молчание. — Агент Шастун, почему ты тут? — капитан входит в комнату резко и дверь закрывается с громким хлопком. — Дайте мне зайти. — цедит Антон, внутри смесь того чтобы хотелось предпринять и одновременно с этим: желание оставить всё как есть. — Отставить. — командует капитан, глаза яростнее прежнего. — Вернись к своей задаче. — КТО ВАШ ГЛАВНЫЙ?! — резкий удар кулаком по столу. Арсений даже не моргнул. — ГОВОРИ НА КОГО ТЫ, ШАВКА, РАБОТАЕШЬ?! «Идиот», написано у брюнета на лице — ровно и без труда читается даже через стекло. Просто смотрит на орущего человека. Как смотрят на назойливую муху — с тем терпеливым безразличием, которое само по себе является формой оскорбления. — Я имею право на звонок. Агент застыл. Со временем этого долгого тягучего молчания начинало казаться что Арсений физически не может говорить — и вот теперь, внезапно, этот голос. Низкий. Ровный. Спокойный до невозможности — как будто он просто сидит в кафе и просит счёт. — Что? — мужчина выровнялся, нервно прочистил горло. — Телефон, — повторил Арсений. С той снисходительной краткостью человека которому неинтересно объяснять дважды — и с таким надменным взглядом, что у агента, судя по выражению лица, немедленно зачесались кулаки. — Ишь как заговорил, падла. — Пусть позвонит, — произнёс женский голос из-за стекла. Утяшева. Коротко, без интонации — и этого было достаточно. Агент раздражённо поправил рубашку. Посмотрел на стяжки — на то как Арсений зафиксирован к столу. Вытащил телефон. — Диктуй номер. Мафиози продиктовал — ровно, без паузы, как человек который давно решил кому звонит. Сотрудник ФСБ с явной неохотой включил громкую связь и бросил телефон перед брюнетом на стол. «Придурок», читалось у Арсения в глазах с лёгким весельем. «Это же твой мобильный. Кому ты хуже делаешь?» От этого выражения лица — несдержанный агент все больше хочет ему въебать. — У тебя минута. — рычит вместо ругательств. — Отследите звонок! — негромко бросила Ляйсан Утяшева подчинённым. С натянутыми нервами Шастун смотрел как Арсений ждет — с такого расстояния не разобрать. «Арс. Кому ты собираешься звонить? Расскажи уже всё — молчанием ты делаешь только хуже.» Когда раздались гудки по ту сторону — в кармане у Антона тоже зазвонило. «Да нет, быть не может.» Шастун медленно достал собственный айфон, посмотрел на мигающий экран, ладони потели. — Да он издевается! — Утяшева позади. — Антон, чтоб тебя, Шастун. Возьми уже трубку! Плохо слушались руки. Антон поймал себя на том что беззвучно репетирует интонацию — и от этого осознания стало совсем скверно. Он принял вызов. — Привет, Арс. — голос естественно и ровно отвечает, по коже пробегается тревожный холодок. — Долго ещё будешь стоять и пялиться? — произнёс Арсений. Без упрёка, без злости. Просто, уверенно, коротко. — Может уже войдёшь? Они смотрели друг на друга через непробиваемое стекло — один видя всё, второй не видя ничего, и от этой асимметрии Антону сделалось физически нехорошо. Сбросил. Попов остался с прежним непроницаемым лицом — и снова посмотрел на дверь в ожидании. — Господи, твою ж за ногу, — выдохнула Утяшева. — Он про тебя знал. Теперь ясно из какой задницы ноги растут. Уволить тебя мало, Шастун! Иди. Достань нам любые полезные сведенья. Берясь за ручку двери Антон сделал пару глубоких вдохов — не особо помогло. Он понял только сейчас, стоя вплотную к этой двери, насколько проще было всё то время пока он мог притворяться. Пока у него было лицо профессора философии. Роль. Личность которая не его. За этим было легко — можно было позволить себе что угодно, потому что это не он позволял, это персонаж. А сейчас за дверью сидит человек который знает кем он является. Который знал это с непонятно какого момента — и всё равно остался. И сейчас будет смотреть на него настоящего — теми глазами, яркими, живыми, синими, — и Антон совершенно не знал чего ожидать от этого взгляда. Презрения — понял бы. Злости — принял бы. Но что-то в нём, в самом неудобном и молчаливом месте, боялось совершенно другого. Вошёл. — Шастун, — бросил Горев от дверного проёма, придерживая дверь снаружи — негромко, почти буднично. — Он быстрый, как чёрт. Не поворачивайся спиной, даже со стяжками. Дверь закрылась. Тишина. Антон остановился у порога — и первые несколько секунд просто смотрел. Арсений поднял на него глаза. Голубые — спокойные. Без удивления, без расчёта, без той острой настороженности которая обычно первой читалась в них при незнакомых ситуациях. Просто смотрел. Как смотрят на что-то давно известное и внутренне принятое — ровно, открыто, почти с облегчением. Как будто он только и ждал этого момента. Именно этого человека, вот такого — опуская условности, без ярлыков, без роли — и был к нему готов гораздо раньше чем сам Антон оказался готов зайти в эту комнату. Стяжки на запястьях. Ремни на щиколотках. Синяк под левым глазом — тёмный, явно свежий, явно не со склада. Шастун сжал зубы. Обычно нежный, игривый, с той ленивой усмешкой на краю губ — сейчас Арсений был тихим. Собранным. Темнее обычного — но не враждебно, нет. Просто серьёзнее. Как человек который отложил всё ненужное и остался с тем что важно. Антон прошёл к столу. Сел напротив. Секунда. Две. Три. Арсений не накинулся. Не ударил — не словами, не взглядом. Просто смотрел. И в этом молчании было что-то такое — ровное, принимающее — что агенту стало труднее дышать, чем за всё время пока он стоял за дверью и боялся войти. «Вот ты какой», говорил этот взгляд. «Я уже знал. Мне нормально.» — У вас тут интересненько, — произнёс Арсений. Повеселел немного — неуловимо, самую малость, уголок рта дрогнул. Огляделся по сторонам с тем непринуждённым любопытством с которым обычно осматривают новое место — будто только вошёл, будто не сидит здесь больше полутора часов в стяжках. — Серо немного, но в целом атмосферно. Антон смотрел на него. На отёк. На запястья — красные, с полосами от пластика. — Как давно ты знаешь про меня? — единственное что вертелось на языке. — Прости, — Арсений слегка наклонил голову, — а ты вообще скрывал? Антон посмотрел на него — и неожиданно для себя хмыкнул. Тихо, коротко, почти против воли. — Утро после первой ночи. — Что меня выдало? — Дай-ка прикину. — Он откинулся чуть назад, насколько позволяли стяжки, но теперь будто не замечал их, чувствовал себя свободно, и в этом движении было что-то почти расслабленное. Не театральное. Просто то естественное спокойствие которое бывает у людей когда притворяться больше не нужно и от этого неожиданно легче. — Манера. Походка. Жесты — неосознанные, полицейские, не патрульного, у тебя не та порода. Слишком отточенно, слишком осторожно. Тату — нашёл парня с которым ты служил, у него такое же. За пару тысяч подтвердил батальон. Не были близко, поэтому крохи. Стало любопытно. А кто ещё умеет так чисто заметать следы? Такое погружение, такая маскировка, стоящая актёрская игра. Привык командовать. Но и в группе такой бы не ужился — лучше работается в одиночку, прямо как я. Здесь мы схожи. — Пауза. — Полагаю отдел наркотиков. Или убийств? — Хах. — Антон потёр переносицу. — Это всё? — Собираешь отзывы чтобы в будущем повысить навыки шпиона? — Арсений качнул головой. — Ладно. Спарки. — Что? — Он унюхал порошок у меня во внутреннем кармане. Гавкал без остановки. Знаешь, как обычные собаки реагируют на наркотик? Никак. Им всё равно. А служебных учат иначе — нашёл запах, получил награду. — Он коротко посмотрел на Антона. — Твой пёс работал. Ждал поощрения. Пауза. — «Suchen» — и он начинает искать. Не метаться — работать. А когда находит… замирает. Смотрит. Ждёт. Должен признаться щенок очень умный, ты хорошо его надрессировал, я правда был под впечатлением. Когда ему говоришь «liegen» — ложится на живот, любит когда его чешут. — Едва заметная усмешка. — Знаешь немецкий? — Да, еще французский, итальянский, китайский, арабский, и в совершенстве английский, конечно же. Отец рассказывал что спецслужбы специально учат гончих на немецком, но мне впервые удалось убедится в этом лично. Неловкое молчание, Антон рассматривал брюнета во все глаза, не мог подобрать слов. — Кстати, камеры в моём доме ты повесил. А в своём — нет. Неловко получилось. — Тише: — Я пару раз звонил с твоего домашнего. Знал, что его ты проверять не станешь. Шастун уставился на него, сжал руку. — Спарки, — произнёс медленно, — никого кроме меня к себе не подпускает. — Знаю. Мне польстило. — Бляяяяааать, — выдохнул Шастун. Потёр лицо ладонями. Попов смотрел на него — и в уголке рта что-то дрогнуло. Негромко. Живо. Та редкая улыбка которую он не надевал специально и которую Антон уже научился отличать от всех остальных. Шастун убрал руки от лица, снова положил на стол. Посмотрел на него. На отёк под глазом. На запястья — красные, с белыми полосами там где пластик слишком долго. Что-то в груди сжалось неприятно и точечно. — Почему не избавился от меня, как только догадался? Арсений помолчал. Посмотрел вниз — секунду, не больше. Потом поднял взгляд. — Я разве не говорил? — произнёс он смущаясь. — Три слова. Последнее «тебя». — долгая заминка, а после всё внимание возвращается обратно на агента, с той самой теплотой: — И я не врал. Синие глаза — спокойные, открытые, без тени расчёта. Остались родными, точно так же как смотрели всегда — с той же открытостью, с тем же узнаванием, — только без прежнего притворства. Не потускнели. Не изменились. Приняли его вот таким, с должностью и настоящим статусом, как будто это ничего не меняло в том что было между ними. «Он преступник. Наркоторговец. Убийца.» Мурашки по позвоночнику — Антон их проигнорировал. Так же упрямо как и то что происходило в груди — тёплое, нежелательное, совершенно несвоевременное. Помолчали. Не неловко — просто дали этому лечь куда надо. Шастун смотрел на стол. Потом на запястья Арсения. Потом — поднял взгляд. Выдохнул через нос. Как человек который принял решение и теперь его выполняет. — Чтож. — Голос стал другим: не жёстким, но размеренным, рабочим, с той дистанцией которую он умел включать и сейчас она давалась ему тяжелее обычного. — Как бы там ни было, вернёмся к более важным вопросам. Арсений смотрел на него — терпеливо, уже без просьбы во внимании. Как будто тоже понял что «личное» закончилось. — Скажи на кого ты работаешь? — Это для тебя так важно? Что я получу если расскажу? — Сотрудничество с следствием — сократишь срок. — Пф, меня это не волнует. — Арс, будь разумным, это в твоих интересах, отвечай: Где наркотики? Куда вы их перевезли? — … — Ты же знаешь, да? Вижу что да, Арс… — Ты форму не носишь? Никогда? Антон посмотрел на него строже, нахмурился. — Сосредоточься, Попов. Тебе же лучше начать говорить. «Скучно» — Мафиози окинул служащего правопорядка взглядом снизу вверх, неторопливо, будто проводил внутреннюю инвентаризацию. Сначала — серые джинсы: плотные, чуть выцветшие на сгибах, сидящие так аккуратно, что сразу ясно — привык держать себя в форме. Выше тёмно‑синяя рубашка свободного кроя, мягко ложащаяся по плечам. Ткань едва заметно колыхалась при каждом движении, создавая ощущение спокойной уверенности, будто он не гонится за временем, но всегда упорядочит его распределение. Всё вместе создаёт образ мужчины, который не пытается произвести впечатление — он просто существует так, что впечатление возникает само. И ему достаточно для этого обычной повседневной одежды, что не трубила бы напрямую о его серьезных намерениях и высокой должности. Арсений доволен — просто потому что мог себе позволить рассматривать во все глаза. — Я думал о тебе… Как бы ты выглядел в полицейском. Выбило из колеи ненадолго — но потом Антон не постеснялся даже подыграть, уточняя очевидное: — Тебя это заводит? — Думаю да. — Если я надену форму, расскажешь все что угодно? — Ну… ты сначала надень. Проверим. Антон смотрел на него секунду — с тем выражением человека который не знает злиться ему или смеяться и не собирается выбирать. — Кто тебе Матвиенко? Вы друзья? — Нет. Один из членов группировки. Шастун усмехнулся, очень недобро так. — Что? — Ты ему сообщи потом как-нибудь. А то похоже он тебя другом все же считает. Я забыл сколько раз он сказал «просто друзья», вроде семнадцать. — Что еще он… рассказал? — А ему есть что рассказать? Попов ничего не ответил, опустил ресницы, рассмотрел собственные оковы, и вернулся к зеленым глазам — спокойно так, лениво. Потом Антону надоел этот кошмар с натянутым напряжением в воздухе, он действительно сбивается с нужного тона, не выдерживает первый. Положил руки на стол. Ровно, без демонстрации. — Арс. — Тихо. По-настоящему тихо — не как давление, как последняя попытка сказать что-то человеческое прежде чем включится всё остальное. — Расскажи всё что знаешь о Ночных Фуриях. Где держат товар, с кем работаете, кто главный, куда мог отправиться Авирилис. Твой срок сократится если поспособствуешь следствию. Я сделаю всё возможное чтобы вынесли справедливое решение. «Это все… что я могу для тебя сделать.» — Вот тут промашка, — произнёс Арсений. Негромко. Без улыбки, но и без ненависти — просто как есть. — Я не стукач. Попов откинулся назад — насколько позволяли стяжки — и посмотрел на Антона с тем спокойствием которое не является равнодушием. Это было другое. Это было решение, принятое давно и не пересматриваемое. Шастун хотел сказать что-то резкое. Хотел надавить — взять его лицо в руки, заставить смотреть прямо, сказать всё то что думает. Не мог. Больше не мог — и сам не понимал с какого именно момента эта граница перестала существовать. Он резко поднялся. Стул отъехал назад с сухим скрипом — слишком громко для этой комнаты. Антон обошёл стол. Грубо, не давая себе больше времени на размышления. Шаг, ещё один. Каждое движение — выверенное, привычное. Отработанное до автоматизма. Рука легла на затылок. Точно в ту же точку. Антон уже был здесь. За чужой спиной. С тем же вопросом на языке. Пальцы сжались — правильно, как надо. Контроль, давление, угол — тело помнило лучше головы. Всё совпадало до мелочей. Даже дыхание он выровнял так же: медленно, без лишнего шума. Оставался один шаг. Тот самый. Антон замер. Потому что дальше — пустота. Не физическая: внутренняя. Под ладонью тёплая кожа. Живая. Не обезличенная. Не «объект». Не «задержанный». Арсений. Пальцы дрогнули. Едва заметно — но достаточно, чтобы он сам это почувствовал. «Давай.» Внутри — холодная, знакомая команда. Та, которая всегда работала. Позиция — идеальная. А действия — не было. Будто кто-то внутри просто… отключил следующий шаг. Арсений не дёрнулся, казалось наоборот откинулся ближе. Не пытался вывернуться. Только закрыл глаза. Как будто это — допустимо. Как будто он заранее согласился выдержать всё, что будет дальше. Антон стиснул зубы. Сильнее сжать пальцы намеревался — но оставил по привычке крестик на мягкой части. Он стоял так долго, что момент начал расползаться — терять форму, смысл, цель. Как будто он забыл, зачем вообще подошёл. Рука медленно разжалась. Почти незаметно. Он убрал её с затылка — так же тихо, как положил. Сделал шаг назад. Вернулся за стол. В груди было что-то вязкое, неприятное. С чем разбираться не хотелось и копать глубже тоже. Арсений открыл глаза. Смотрел с интересом, склонив голову. — Если я выйду отсюда ни с чем — они перейдут к методам пожёстче, — произнёс он. Голос идеально выточен. Слишком дотошно правильный под линеечку. Как будто ничего не произошло. Как будто он не провалился только что в самой простой вещи, которую делал десятки раз. — Необязательно до этого доходить. Заканчивай с глупыми играми и просто будь сговорчивее, понял? Не приказ. Почти просьба. Он сам это услышал. Отступил ещё на шаг. Дистанция — безопасная. Рабочая. Та, где легче снова стать тем, кем он должен быть. Не помогло. «Не смог.» Мысль пришла без паники. Без оправданий. Просто факт. — Извини. Но ты должен меня понимать. — небрежное пожимания плечами от мафиози только разозлило. — Тогда и ты… должен понять меня. — глухо выдыхает Антон, не переставая засовывать куда подальше свою совесть, что как изжога неприятно дерет горло. — Не беспокойся, — произнёс Арсений. Как говорят о вещах которые давно решены и не обсуждаются. — Это твоя работа. Я в курсе. Попов сказал это так обыденно, что подвешенное состояние Антона становится еще хуже. Сказал это без обиды. Без упрёка. Принял — и всё равно не скажет ни слова. Антон постоял еще секунду — смотрел на него сверху вниз, на это ровное лицо, белый цвет кожи, на синие глаза которые смотрели в ответ всё так же — открыто, с достоинством, без претензий. «Я не хочу в этом участвовать.» Агент вышел. Дверь закрылась за ним без хлопка — тихо, как закрываются вещи которые нельзя вернуть назад. С ничем. Арсений не сказал ни слова о Ночных Фуриях. Не назвал имён. Не подтвердил ни единой фамилии из досье. Просто — разговаривал с ним, как будто они всё ещё сидят где-то за ужином и весь этот металлический серый ящик вокруг просто декорация к обычному вечеру. Шастун прислонился спиной к стене в коридоре. Прикрыл глаза на секунду. — Предоставь это мне. Кузнецова. Он открыл глаза — Ира стояла в двух шагах, уже в направлении двери. Короткая стрижка, прямая челка, с тем деловым выражением которое у неё не менялось ни в поле, ни в кабинете. В правой руке он увидел кастет. Среагировал раньше чем осознал что делает — шагнул вперёд, перехватил её запястье. Не грубо. Но твёрдо. Разжал пальцы Иры — аккуратно, методично — и снял. — Эй, Шастун! — Кузнецова вздёрнула бровь. — Полегче с ним. Голос не дрогнул. Не смягчился. Остался ровным, командным — но что-то в нём, совсем на краю, было ближе к просьбе чем к приказу. Ира это услышала — он видел по тому как она на него посмотрела. Секунду. С тем особенным выражением которое означало: «любопытно». Потом закатила глаза. — Ладно, ладно. — Забрала руку. Поправила рукав. И пошла в допросную — без кастета, с пустыми руками и видом человека которому это явно не особенно нравится, но который всё же принял к сведению. Антон смотрел ей вслед. «Он преступник», повторил он себе в очередной раз. Посмотрел на кастет в своей руке. Убрал в карман. «Наркоторговец. Убийца.» Отправился в свой кабинет. *** Шастун шел по коридору. Шаги глухо отдавались в полу — слишком ровно, слишком спокойно для того, что происходило у него в голове. Он пытался разложить всё по местам. Расставить правильно: «цель», «допрос», «задача». Не складывалось. Лампы под потолком гудели ровно, одинаково — одна за другой, как отсчёт. Где-то хлопнула дверь. Кто-то прошёл мимо, не обратив внимания. Время тянулось вязко — без событий, без мыслей, только с этим навязчивым ощущением, что он что-то упустил. Он не сразу понял, сколько прошло. Пять минут. Десять. Час. Больше. Когда он вернулся к двери где держали Попова, всё уже было иначе. Он остановился. Постоял. Рука легла на ручку — колеблясь и не сразу. Напряжено сжалась. Открыл. — Я отключил камеру. Так что… мы тут одни. — Антон сказал это быстрее, чем собирался. Подошёл ближе и остановился. Взгляд зацепился за скулу — разбитую, с потемневшим краем. Потом ниже — синяк под глазом, уже уходящий в желтизну. Волосы растрёпаны, липнут к виску. И только потом — повязка. Тёмная, туго затянутая, закрывающая глаза. Антон замер на секунду. — Они что, совсем ебанулись? — выдохнул себе под нос. Сделал шаг ближе. Пальцы коротко легли на ткань — проверяя, как затянуто. Слишком сильно. Он скривился едва заметно — и сразу потянул. Ткань ослабла, соскользнула. Арсений моргнул — резко, от света, ресницы дрогнули. Несколько секунд просто щурился, привыкая, потом поднял взгляд. Сразу — на него. С удивлением. Антон задержался на лице дольше, чем стоило. Рука сама дёрнулась — поправить челку, убрать прядь, — но он вместо этого только провёл пальцами по своим браслетам. Сдвинул один. Снял кольцо. Снова надел. «Чёрт. Не думаю, что он вообще хочет меня сейчас видеть.» — Если я сниму наручники… ты не попытаешься меня вырубить и свалить? — сказал он уже ровнее. Как будто просто уточняет. Чем дольше заключенный тянул паузу, тем сильнее агент напрягался. — Нет, — хрипло ответил Арсений. Антон коротко выдохнул сквозь зубы с сомнением: — Отлично. Осторожно подошел, брюнет смотрел на шатена внимательно, следил с интересом. Замок щёлкнул. «Дерьмовая идея, Шастун.» — Я прострелю тебе ногу если что — без обид. Это прозвучало быстро. Слишком нормально для угрозы. Но мафиози всё равно почему-то ощущал вес этого обещания. Медленно потёр запястья — кожа там была красная, местами содрана. Движения осторожные, как будто каждое отзывалось. Антон стоял рядом и ничего не делал. Когда Арсений чуть согнулся, едва заметно придерживая бок, Антон на секунду замер — потом всё-таки потянулся. Пальцы поддели край чужой футболки. Он сглотнул — почти незаметно — и медленно потянул ткань вверх. Синяки уже проступили — густые, тяжёлые, с фиолетом под кожей. Шастун задержал взгляд на долю секунды дольше, чем нужно. Арсений перехватил ткань. — Не смотри, — тихо. — Я сейчас не в форме. — Он отвёл взгляд, опуская футболку обратно. — Неловко как-то. — Арс… Он хотел сказать совсем другое. Резкое, правильное, гребанное: «Я же говорил тебе сдаться!». Но слова застряли. — Сильно? Арсений тихо усмехнулся — почти без звука. — Я в порядке. Попов поправил осанку, чтобы сидеть как прежде, и скользнул полуулыбкой по лицу Антона. — Сам как? Выглядишь бледным, температуры нет? — Арс. — Да-да, это моё имя. — уголок губ дёрнулся вверх. — Не повторяй его так часто, плохая примета. Ещё решу, что ты переживаешь. — бросает короткий взгляд вокруг. — И обстановка подходящая. Камера, комната для допросов… ты коп, я задержанный. Это уже не ролевые игры если все взаправду? Антон на секунду прикрыл веки, расслабился, будто по-новой вспомнил с кем разговаривал, и опять вернулось назад то время когда они с Арсением только познакомились в ресторане. Их первая встреча — милое свидание. Он наконец присел напротив парня, плечи опустились. — Ты всегда столько говоришь, когда тебе плохо? — Нет. — спокойно. — Просто давно молчал. Антон усмехнулся — коротко. — Ты стал настоящей занозой моего отделения, знаешь? Капитан рвет и мечет. Брюнет сложил руки в замок, потянулся через стол, сокращая дистанцию с особым трепетом. Голова наклонилась чуть вбок по дружески, с радостью одаривая агента светящимися сапфирами. Шастун наклонился ближе — почти не осознавая. Хотя продолжал мысленно повторять себе: с ним нужно быть осторожнее. Этот парень действительно опасен. В памяти иногда всплывает образ: как Арсений двигался в доме когда на них напали. Но стоит только раз забыть голове об этом напомнить, посмотреть в чистые голубые глаза — и дрожь проходит. «Я не должен хотеть его поцеловать.» Шастун резко встал. — Я принесу тебе кофе. И поесть. Растерянно сообразил и развернулся к двери — только там остановился. Дошло с отсрочкой, обернулся, Арсений также мирно сидел без наручников. Смотрел на него с тем самым неприкрытым интересом. Антон задержал взгляд на секунду — дольше, чем нужно. — Не двигайся, — сказал он грубее, чем собирался. — Только попробуй что-то выкинуть. И вышел, запирая с той стороны. «Капитан бы меня за это убила.» Арсений выждал несколько минут, достаточно, чтобы шаги стихли. Только тогда поднялся. Тело отзывалось сразу. Он прошёлся по комнате — один круг, второй. Чтобы хотя бы размять затекшие ноги. Пальцы скользнули по холодной стене. Просто чтобы убедиться, что он всё ещё может сделать хоть что-то по своей воле — что это все в реальности. Антон так и находит его наматывающим по одному и тому же принципу маленькое пространство, и пальцами обтирая стены. Вернулся довольно быстро. — Я же сказал тебе сидеть. Тон был жёстче, чем нужно. Арсений тоже заметил, и без спора сел обратно. Перед ним поставили кофе и сэндвич в панированной пищевой пленке. — Это всё, что было, — бросил Антон. — Сахар положил. И… разогрел бутерброд, но не знаю понравится тебе или нет с ветчиной. Арсений кивнул. Сделал глоток. Слишком большой. Почти не поморщился. Он действительно хотел пить. — Завтра тебя переведут в «Стальную колыбельку», это тюрьма строгого режима в «Леобен». — сказал Антон, не глядя. — Суд скоро. Минимум пятнадцать. А учитывая что ты из Ночных фурий и отправил в скорую сегодня двоих агентов ФСБ, скорее — больше двадцати пяти. Арсений усмехнулся. Антон резко поднял на него злой взгляд. — ТЕБЯ ЭТО ВЕСЕЛИТ? — Немного. — равнодушен. — Давай, зачитай права, раз уж начал. Антон сжал челюсть. — Ты проведёшь годы за решёткой. — хочется встряхнуть младшего, заглянуть в само нутро, вытащить наружу и наконец посмотреть какой он там без всей этой шелухи. Вразумить. Но Арсения мало волнуют дурацкие правовые законы, от слова совсем. — Возможно. — Попов посмотрел на него прямо, долго, и убрал улыбку. — Пойдём со мной. Антон замер. — Что? — Сбежим. Тишина. — Ты понимаешь, где ты? — голос стал жёстким. — Это не улица. Не клуб. Тебя отсюда выведут под охраной. Потом зона. Что еще за «сбежим»? Ты как под прицелом в самой охраняемой части здания ФСБ! Какой нахуй побег? Да даже если бы и вышло, всю жизнь провести в уголовном розыске? — Ты не отказал, — мягко заметил Арсений. Антон выдохнул сквозь зубы. — Нет. И это «нет» прозвучало сильнее любого крика. Арсений кивнул. Принял. Но взгляд потускнел — едва заметно. Антон это увидел. Блеска в глазах больше не найти, вот и всё. Одно лишь различие, казалось бы мелочь, но у Шаста та самая тошнота с комом к горлу подходит. — Тогда… — голос у Арсения стал глуше. — Сядь со мной. Антон уставился на него. — Ты блядь сейчас издеваешься? — … — Ты предлагаешь мне сломать жизнь? — Я предлагаю остаться вместе. Это было сказано слишком просто. — Если ты сядешь со мной, обещаю, я отсижу свой срок. — размеренно выкладывал второй более сложный вариант. Больше мафиози не знал как поступить. Но вот только шатен на это щедрое предложение вообще смотрит совершенно под другим углом. В ахуе, полнейшем. — Сесть? Ты хочешь чтобы я сел с тобой??? Я — ебанный лучший агент ФСБ! За что меня по твоему в тюрьму? — Попрошу нужных людей привезти в твой дом столько героина, что на два пожизненных хватит. Только согласись, а там я все устрою. Антон резко дернулся вперёд, схватил его за футболку, притянул. Стол скрипнул. — СОВСЕМ АХИРЕЛ, ПОПОВ?! Стаканчик перевернулся, хорошо что он уже пустой. Арсений и бровью не повел. Только смотрел — внимательно, почти осторожно. Виновато облизывая губы. Это была совсем не угроза, он лишь бегал лихорадочно глазами по любимому лицу и искал выход где-то под ненавистью зеленого. — Значит, нет, — грустно провел итог. Он поднял руку — коснулся щеки Антона. Легко совсем. Не сдержался потому что тот первый оказался так близко и мафиози позволил себе эту слабость. И Антон не оттолкнул. Хотя должен был. — Сумасшедший ублюдок, — выдохнул он в бешенстве, пока сухие губы находятся в критически повышенной зоне доступности. Но было в изумрудных глазах что-то и от скрытого восхищение с которым он все чаще наблюдал за брюнетом. И его вело. — Знаешь, — произнёс Арсений наконец. Тихо. Не в стол, не в сторону, а прямо, к нему. — В день… когда мы только познакомились, когда ужинали и как ты на меня смотрел…. Я думал что придется бросить тебя после первой ночи. Антон не прерывал зрительный контакт, но губы поджал. — Терпеть не могу подобных людей. Стоит с ними поздороваться, один раз позволить помочь и потом сам начинаешь чувствовать себя в вечном долгу. Такие открытые, легко привязаться, а после не идут из головы. Арсений говорил ровно, без театра — как говорят о вещах которые думал долго и произносит впервые потому что скрывать больше незачем. — Начнешь дружить — западут в сердце. А если кто-то обидел — готов пойти на что угодно, чтобы им помочь, больше не в силах перестать переживать. Это утомляет. Я уже проходил через все это. — Пауза — Поэтому если кто-то для меня слишком хороший, я стараюсь держаться от них подальше. Ведь чем ближе подпущу, тем больнее будет терять. А люди из моей жизни уходят рано, поэтому… — он остановился. Посмотрел на него прямо, без защиты. — Когда я понял что ты мне лжешь, когда я узнал о том что ты коп — я был даже рад. Мафиози грустно улыбнулся. — Я решил что можно остаться. Раз ты не тот за кого себя выдаёшь — значит и мне не нужно. Можно играть в равных. — Арсений ведет нежным прикосновением от виска к подбородку шатена. — Было забавно поиграть в твою игру — зная, что ты в состоянии защитить себя. Не станешь отдавать за меня жизнь и что бы не произошло будешь ставить себя на первое место. Такой эгоизм мне по вкусу. Я привык к подобному. И тогда я могу без колебаний позволить себе тоже самое…. Бросить тебя, как только мне это станет невыгодным. Использовать в ответ. Но… — сглотнул, опустил ладонь, — Я просчитался… попался в собственную же ловушку, потому что ты Антон — заставил меня изменить свое отношение. Таких людей я еще не встречал. — тяжело вздыхает, зрачки сужаются из-за чего Антон неровно стал дышать и побледнел от волнения. — Ты относился ко мне лучше чем кто либо, и в тоже время пугал своей непредсказуемостью. И я никогда не мог уловить точный момент где ты настоящий. Это притягивало. Хотелось верить что тебе не безразлично. И даже так ты подарил мне столько любви и счастья что я не смог… не полюбить тебя. Снова блики в голубом океане появляются, и Антон теряет дар речи. — Я бы никогда не причинил тебе вред и не подставил. Даже то, что мы сейчас в блядском участке, я считаю прогнозированной ошибкой, ведь… знал, что в итоге произойдет. Для агента ФСБ блюдения закона превыше всего, так? Не важно. Я не жалею. — добавил он. Просто. С тем внутренним весом с которым говорят о вещах решённых и не пересматриваемых. — Ни разу не пожалел. Ты для меня стал особенным. Самым важным — Антон Шастун. Поэтому даже если мы больше никогда не увидимся, прошу… ты тоже не жалей о том что случилось. Как мы встретились и то время которое провели вместе. Запомни только хорошее. Оно ведь точно было — я знаю. Антон смотрел на него — долго, молча. — Арс, — произнёс он наконец. Голос вышел тише чем хотел. — Ты хоть знаешь какой сентиментальный и чувствительный на самом деле? — Знаю, — сказал Попов скрывая румянец. — Поэтому обычно молчу. Пауза — короткая, с чем-то тёплым в ней. — Я буду скучать по тебе, — произнёс Антон. Сожалея. Честно. Без обещаний которые не мог дать. — Я тоже. Арсений потянулся — нерешительно, давая время отстраниться, и накрыл его губы своими. Осторожно, почти вопросительно. Ждал, что оттолкнут. Шастун притянул его за затылок. Поцелуй получился жадный — не мягкий, не аккуратный. Как всё между ними. — КАКОГО ХЕРА, ШАСТУН? — прихуевший агент пялился во все глаза на распалившуюся страсть между парнями. И особенно опасливо оглядываясь на свободного от наручников преступника. Попов покраснел из-за того что их застали врасплох, а Антон подрываясь с места, разъяренно направился к напарнику по службе. — Допрос веду, съебись нахуй, Макар, чтоб тебя! — рявкает, толкая вон и захлопывая громко металические двери. От этого лицо офицера становится овальной формы, вытягиваясь и тупо пялясь на запертую комнату. Шастун возвращается к голубоглазому, недоволен что прервали, и тянет на себя резко, усаживает на тот самый стол между ними, разводит ноги, к себе притягивает за бедра взявшись и снова углубляя поцелуй. Брюнет успел только издать глухой стон прямо в губы и выгнутся поддаваясь. — Расскажешь все что знаешь. Тебе дадут десятку, я буду навещать. Не обещаю что дождусь, даже не мечтай услышать от меня клятвы в вечной любви, но после отмотанного срока ты хотя бы сможешь продолжить жить как честный человек. — А-Ааантон-н — простонал, когда руки старшего властно накрыли пах, сжали, оттянули резинку боксеров, обвивая член огромной ладонью и проводя отточенные манипуляции. — Зачем ты… туда? Я грязный. Шастун не сдерживает искреннего смешка. — То есть тебя только это останавливает? — Не хочу чтобы кто-то зашел если мы… — Я не спрашивал чего ты хочешь. Я вообще-то веду допрос. Вот прямо сейчас возьму и заставлю тебя все рассказать, как миленького. — Допрос? — ухмылка отразилась со смешинками в голубых глазах. — А что, куколка, ты уже забыл как это стоять на коленях? Стоит напомнить твою любимую практическую часть. Не громко. Даже мягко — именно поэтому зацепило. Арсений сразу стал другим. Улыбка схлопнулась — мгновенно, как гасят свет. Губы сжались в одну ровную линию. Взгляд соскользнул вниз — и там, за долю секунды, произошло что-то, что Антон заметил только потому что знал, на что смотреть: синие глаза цепко, почти неощутимо зацепились за кобуру на его поясе. За рукоять пистолета в ней. Зрачки чуть сузились. Не страх. Технический расчёт. Чистый, быстрый, как тиканье секундомера: угол, расстояние, вес ладони, скорость захвата. Он всё это просчитал за полсекунды — Шастун видел, как именно — по едва заметному качку корпуса вперёд, по тому, как чуть напряглось правое плечо. Антон накрыл кобуру ладонью. Спокойно. Без слов. Взгляды встретились. — Куколка, господи, — Антон шагнул чуть назад, поднял руку, коснулся уголка его губ, теперь крайне медленно, без резких движений. — Я пошутил. Арсений не шевелился секунду. Шастун просился назад, поцеловал снова, тот сжал губы в тонкую полоску, не ответил. Руки агента стали нежно гладить спину, вести по бедрам, движения сменились на ласку, успокаивая. Потом — осторожно, как человек, которому не очень поддаются собственные рефлексы — младший потянулся навстречу. Неуверенно, робко. Как тянутся к теплу, когда не уверены, что оно не обожжет. Что-то внутри Шастуна укольнуло — острое, неудобное — и он сменил направление: повёл губами с малиновых губ вниз, к ключице, к фарфоровой коже, задирая край футболки и оставляя за собой след из молчаливых извинений, которые не умел говорить словами. Целует торс, живот, пупок, покрывает синяки мокрыми поцелуями, жадно ведет ниже. Затем Антон опустился на колени перед столом, где сидел Арсений, не отрывая взгляда от его лица. Руки шатена уверенно скользнули на колени брюнета, раздвигая ноги шире, а пальцы зацепились за край джинсов, стягивая их вниз вместе с боксерами теперь уже полностью. Попов вздрогнул от внезапной обнаженности, но не отказался — только дыхание участилось, а синие глаза потемнели от смеси возбуждения и уязвимости. — Антон… — прошептал Арсений, ерзал, голос дрогнул, когда ладонь Шастуна обхватила его член, налитый кровью от прикосновений. — Ты правда хочешь…? Здесь? — Сиди спокойно, — буркнул Антон, но в тоне сквозила не злость, а что-то более глубокое, почти отчаянное. Он наклонился ближе, губы коснулись внутренней стороны бедра, оставляя влажные следы поцелуев. Арсений выгнулся, пальцы вцепились в обратный край стола, чтобы удержать равновесие. Тело все еще ныло от побоев и усталости, но это только усилило ощущения — боль смешивалась с удовольствием, делая оргазм острее. Шастун не торопился. Он провел языком по коже, дразня, поднимаясь выше, пока не добрался до цели. Член Арсения уже стоял, горячий и тяжелый, и Антон обхватил его губами медленно, почти нежно. Прозвучало с набитым ртом «о боже» когда тот налился от возбуждения сильнее. Первый глоток — неглубокий, пробный, — и Арсений застонал, запрокидывая голову назад. Звук эхом отразился в маленькой комнате, но Антон не остановился. Он взял глубже, двигаясь ритмично, языком скользнув по головке, посасывая, пока руки фиксировали бедра Арсения, не давая ему сдвинуться. — Б-блять… Ааантооон. — выдохнул Арсений, голос сорвался в хрип. Он смотрел вниз, на растрепанные волосы шатена, на то, как тот работает ртом, и это зрелище сводило с ума. Одна рука брюнета нырнула в волосы парня, не надавливая, а просто держась, как за якорь. Тело дрожало, мурашки бежали по спине, а в голове крутилось: «Это безумие. Но черт, как же хорошо…» Антон ускорил темп, втягивая глубже, чувствуя, как Арсений дергается в его рту. Он слышал стоны, ощущал как напрягаются мышцы под его пальцами, и это заводило его самого — член в штанах болезненно налился, но сейчас было не о нем. Это был его способ сказать то, что слова не могли: прощание, извинение, отчаянная попытка удержать хоть что-то. Он отстранился на миг, только чтобы провести языком по всей длине, слизывая солоноватую влагу, и снова взял в рот, посасывая сильнее. Арсений не выдержал — тело выгнулось дугой, пальцы сжались в волосах Антона прижимая, и он кончил с приглушенным криком, который Шастун заглушил, не отпуская. Горячая струя ударила в горло, и Антон проглотил, не моргнув, только потом отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дыхание обоих было тяжелым, прерывистым. — Теперь… расскажешь? — спросил Антон хриплым голосом, поднимаясь на ноги и глядя на Арсения снова сверху вниз. Лицо брюнета раскраснелось, глаза блестели, но в них все еще таилась та же упрямая решимость. Он слабо улыбнулся, поправляя одежду дрожащими руками. — Может… после второго раунда? — поддразнил он, но голос выдал усталость. Антон только покачал головой, притягивая его ближе для быстрого поцелуя, на этот раз нежного, почти ласкового. — Идиот, — прошептал Шастун, но в глазах мелькнуло что-то теплое. Их пугает сирена раздающаяся по помещению. Матерясь Антон сбито пытается привезти себя и самого Арсения в порядок. — Какого черта? — не понимая в чем дело Шастун проводит пятерней по волосам, на брюнета снова пялится облизывая напухшие мокрые губы. — Прости, это Ночные фурии. — натянув в спешке на место нижнее белье с джинсами, Попов бодро шагает к двери. — Всмысле? Стой! — попросил растерянно, грустно, слабо и едва здраво сейчас оценивая всю ситуацию. Когда Попов не откликнулся на зов, то включивший инстинкты хранителя правопорядка, Шастун вытащив из кобуры пистолет. — Я сказал стой на месте, Арс! — рявкнул наставив дуло в спину голубоглазого преступника. Попов обернулся, устало и грустно окидывая шатена прощальным взглядом. — Если так хочешь — стреляй. Я ведь говорил уже. И за один поцелуй с тобой умереть не жалко. — просто и легко раскладывает все по полочкам, заставляет сглотнуть вязкую слюну, а набитую годами практики руку задрожать как у неопытного, хлипкого новобранца. — Надеюсь еще свидимся. — грустно усмехается, тянет медленно вниз металическую жесткую ручку и уходит. — ОСТАНОВИСЬ! ПОДНИМИ РУКИ ВВЕРХ! АРС! Арс… Бесполезно, ушел, пока сомневающийся в себе Антон обессилено сжимает ствол, обхватив двумя руками. — Идиот-идиот-ИДИОТ!!! — рычит, кидаясь в погоню, но фора для мафиози в пару секунд, как раз к месту, чтобы быстро скрыться в устроенном хаосе. Коридор встретил Попова холодным светом люминесцентных ламп и резким воем сирены. Он шёл быстро. Не бежал. Смотрел по сторонам, крался размеренно, почти лениво, будто и не было за плечами ни допроса, ни наручников, ни этих чёртовых синяков по рёбрам, которые горели при каждом шаге. Сирена ревела, по полу мигали красные всполохи аварийного освещения, где-то впереди слышались крики и топот. «Значит, начали раньше чем я рассчитывал.» Он даже не обернулся когда Антон вылетел из допросной через три секунды. Три секунды — это много. Это очень много. — АРС! — голос сорвался в хрип, был почти задушен ревом сирены. Коридор был длинным. Арсений уже был в середине — и именно там, у поворота к лестничному пролёту, появилась Ира Кузнецова. Молодая напарница с рыжеватой стрижкой, в жилете с надписью ФСБ. Она только успела поднять руку к кобуре. Не успела. Арсений двигался как будто без усилий — один шаг в сторону, разворот, и его рука уже перехватила её запястье раньше, чем та поняла что происходит. Хват — резкий, точный, без лишнего. Он вошёл ей за спину, заломил руку в захвате, одновременно выдернув пистолет из расстёгнутой кобуры привычным щелчком. Всё это заняло меньше двух секунд. Тело Иры стало щитом, она выдохнула от боли, пытаясь освободиться, вцепилась в руку мафиози пальцами — дышать стало нечем, и угол был выверен: любое резкое движение — и хрустнет. Антон застыл в десяти метрах. Видел все, но Арсений двигался быстрее, чем успевала мысль. Попов посмотрел на него поверх её плеча. И улыбнулся. Та самая. Лёгкая. Как будто случайная. Как будто они встретились в баре, а не посреди орущего красным коридора. — Арс, — выдохнул Антон, прицелился, палец лег на спуск, нужно было нажать. Сейчас. Но руки… руки снова не слушались. — Арс, отпусти её. Слышишь меня? Отпусти и… Мафиози не слушал. Он поднёс дуло к виску Иры. Одним единственным движением. Сухо, с расчетом. И нажал. Хлопок. Тело среагировало позже. Шаг вперёд. Выстрел. Ещё один. Поздно. Ира оседала. Арсений отпустил её в ту же секунду, когда выстрелил, развернулся и скользнул за угол. Кровь. Красный висок. Рыжеватые волосы, липнущие к плечу. Она не упала — сползла по стене медленно, как будто просто устала и решила сесть. — Ира… — чужим голосом. Ступор. Внутри — пусто. Холодно. Как будто кто-то вытащил из грудной клетки что-то важное и оставил вместо него пепел. «Мертва» Секунду он просто «стоял». Поверить собственным глазам не мог. Потом что-то щёлкнуло. Раньше чем он успел собрать себя заново — действия производились механически, как по протоколу. Бросился за ним. За углом было уже не просто — было громко. Первые выстрелы ударили откуда-то снизу, с первого этажа: стёкла перегородки вылетели в осколки, чей-то стул с грохотом опрокинулся. Сирена теперь тонула в хаосе криков, ответной стрельбы, топота. Люди в штатском мелькали между столами — слишком много посторонних, слишком уверенно они двигались. «Ночные фурии.» Антон прижался к стене, выстрелил дважды — один из нападавших упал, второй уйдёт за стойку. Краем глаза видел как Макар уже тащит кого-то из кабинета, прикрывая голову. В другом конце коридора — двое своих, но один из них стрелял «не в ту сторону», слишком нервно, слишком неточно. «Подкупные.» — Макар, двое слева — СВОИ, — бросил в рацию, уже зная что это почти бессмысленно в этом грохоте. Арсения он видел — мельком, в просвете между колоннами. Тот бежал. Уже не вразвалочку — а длинными быстрыми шагами, лавируя между вспышками выстрелов так легко, будто делал это тысячу раз. Наверное, делал. Антон выстрелил — один раз, два — пули ушли в стену. Арсений нырнул за угол у лестницы. — Мать твою… — выдохнул Шастун и двинул следом, но путь перекрыло: двое с оружием, явно прикрывали отход. Пришлось уйти за стену, уклоняясь от очереди, которая выбила куски из дверного косяка в сантиметре от плеча. Бой расплескался по всему этажу. Где-то звенело стекло, где-то падала мебель. Своих голосов становилось больше — значит подтянулись снизу. Нападавшие не паниковали и не задерживались: выстрел, прикрытие, отход. Профессионально. Чисто. Не подкопаешься. «Они пришли за своими. И даже не побоялись сунутся в отдел — суки.» В это же время Попов свернул в сторону от основного коридора — туда, где в глубине здания располагался камерный блок. Не кратчайший путь. Но нужный. У поста дежурного охранника тоже горел аварийный — тот стоял боком, голова повёрнута к основному вестибюлю, где внизу уже грохотало. Арсений обошёл его сзади — тихо, без лишнего. Приклад в основание черепа. Второй заметил Арсения — пришлось выстрелить быстро. Тело осело мягко, почти бесшумно. Он подхватил ключи раньше, чем те успели зазвенеть. Решетки. Три основные. Быстро нашел Матвиенко. С ним сидело трое своих. Ключ. Щелчок замка. — Долго, — сказал Матвиенко из темноты. Ровно. Без упрёка. Дальше повел он, ведь пробыл здесь достаточно, чтобы успеть сориентироваться ещё до начала побега. — Обстоятельства. — Арсений бросил ему ключи от наручников. — Двое в конце блока — наши. — Берём и уходим. Выход — через технический, первый этаж, левое крыло. Там прикрытие. Матвиенко не задавал лишних вопросов. Это было одним из лучших его качеств. Через три минуты их было уже шесть. Оружие нашлось в комнате дежурного — Арсений не удивился. Профессиональный хаос всегда оставляет такие подарки. — Движемся, — сказал он. И они двинулись. Прислали подкрепление. ОМОН уже работал по приказу «очистки», стягивая кольцо вокруг государственного здания, и драконы перешли на тот же режим огня, не оставляя противникам ни шанса на отход. Шастун не боялся подставиться, рванул со всех ног, готовый на что угодно, чтобы догнать Попова. И Арсению пришлось вылететь в пожарный выход, лестница. Три пролёта вниз. Тело ныло, рёбра горели при каждом прыжке через ступеньки, но он не замедлялся. Первый этаж. Служебный выход. Одного агента в шею, промахнулся, не было возможности прицелится, второго просто обошёл — тот стрелял в панике, затем и не по Арсению, а туда где гремело громче всего. Чуть отстав от него: Матвиенко с парнями. Улица ударила свежим воздухом и резким светом. — Туда! К Бортич! — приказывает Ночным фуриям. И Матвиенко матерится, отстреливаясь. Выстрел, Антон убил Белого, мафиози усмехнулся, нездоровый азарт, с огоньком. Сам же свернул в другую сторону. У тротуара стояла тёмно-синяя BMW — двигатель работал, выхлоп курился в вечерний воздух. Арсений дёрнул ручку, упал на пассажирское сиденье и уже закрывал её когда машина тронулась. Выстрелы от Шастуна в боковую дверь. Стекло не пробить. Номеров нет. Туфли с высокой шпилькой давили на газ с такой ловкостью — что прожженные водители со стажем бы обзавидовались. — Сеня, чего ты так долго? Голос — низкий, чуть насмешливый, с едва уловимой теплотой под напускной небрежностью. Женщина за рулём бросила на него боковой взгляд. Красивая — по-хищному, по-осеннему. Чёрные волосы собраны, укладка даже в такой день, лёгкий макияж, в ухе — тонкое золото. Куртка с мехом, дороже пары гоночных машин, натуральная кожа. Пальцы на руле отбивали мелодию играющую в гарнитуре со средней громкостью. Арсений выдохнул — первый раз по-настоящему, глубоко, — и откинул голову на подголовник. — Мам… — сказал он, и в голосе что-то чуть-чуть дрогнуло. — Я так рад тебя видеть. Женщина посмотрела на него ещё раз. На разбитую скулу. На запястья. На то как он придерживает бок. — М-м, — только и сказала она. Свернула на проспект, встречка, съезд, быстро обгоняя машины, прибавила скорость. — Кофе в подстаканнике. Холодный уже, извини, ждала долго. Арсений потянулся за стаканом. Сделал глоток. Улыбнулся — тихо, в окно. *** Антон стоял у выбитого пожарного выхода ещё две минуты спустя. Когда стрельба стихла. Когда остались только голоса своих, скрип стёкол под ногами и вой уже далёких сирен снаружи. Голоса — глухие, отдалённые. Кто-то отдавал команды. Кто-то матерился. Кто-то звал врачей. Он не двигался. В руке — пистолет. Ни разу не выстреленный в нужную сторону. В голове не было мыслей. Только одна сцена — снова и снова: рыжие волосы, пальцы, сжатые в воздухе, и короткий сухой звук. Он видел это чётче, чем всё остальное. Не побег. Не Арсения. Не выстрелы. Кузнецову. Антон медленно опустил руку. Пальцы разжались — не сразу. С усилием. Где-то позади его окликнули. Он не ответил. Сделал шаг вперёд — и остановился. Дальше не было направления. Ни задачи. Ни цели. Только понимание, которое пришло слишком спокойно: Он мог выстрелить. Должен был. И не сделал этого. Антон провёл ладонью по лицу. Медленно. С нажимом. Будто это могло что-то стереть. Не смогло. Где-то справа от него хлопнула дверь. Кто-то вышел на улицу. Работа продолжалась. Операция провалена. Преступник ушёл. Коллега — мертва. Он стоял в этом всём — и впервые не знал, где заканчивается его работа и начинается он сам. Или уже не начинается. Антон закрыл глаза. На секунду. И в этой темноте — слишком ясно: лёгкая улыбка, синие глаза, и голос: «Надеюсь, ещё свидимся». Он открыл глаза. Пусто. — Шастун! — крикнули снова. Он повернул голову. Ответил не сразу, с опозданием. — Да. Голос был ровный. Рабочий. Как будто не чувствовал больше ничего под собой.