Проклятый (The Man With No Eyes)

Настоящая любовь… это не желания и даже не чувства. Настоящая любовь… это прежде всего о вере. Люди мало знают о вере, как и о душе, а значит… и об истинной природе любви. Они не понимают, что любят не за что-то и даже не вопреки. Любовь… это когда зов чужой боли заставляет игнорировать собственную. Любовь… это последний вздох перед гибелью ради того, чтобы стать драгоценному человеку ступенькой для спасения или чего-то большего. “Теперь я понимаю, какое место занял в твоей судьбе, - подумал бы такой человек, - видимо, так оно и нужно было. Но… я не чувствую, что проиграл или что поступил неправильно, потому что всё равно не смог бы… тебя бросить. А значит… изначально и до сих пор я поступал правильно”. Что такое правильно? Это когда тебя самого затягивает на дно, а твое сердце счастливо тому, как глаза видят, как твой драгоценный человек выбирается наружу. И в этот момент ты понимаешь какое место занял в его судьбе, а значит - какой была твоя собственная. Всё, чем ты был, всё, чем ты жил, вело тебя именно к этому моменту, или даже так: ты родился ради этого момента, ты жил ради этого момента. Жизнь до этого момента… была словно одинокой прогулкой на пароме времени посреди океана жизни. А встретившись с тобой… я наконец стал жить. Я ощутил себя настолько живым, что, кажется, даже без крыльев поднял бы тебя в небеса лишь одной силой своей веры… не в тебя и не в меня - а в эту любовь. Потому что почувствовал, как движется моя судьба… и как двигается твоя. Судьба… весьма болезненная кара. Она настигает, как расплата за уже совершенное, возвращает всё, что мы натворили. Но мне не о чем жалеть. Моя душа… поет, и это не остановить. И её пение… вознесет меня куда-то, а куда… не имеет смысла представлять. Потому что там не будет времени. Потому что там мы наконец-то будем друг у друга навсегда. Судьба была страшна и немилостива, равно как страшны и немилостивы были мы сами. Но когда судьбы переплетаются… это всегда не просто так. И речь не о вечной любви… не всегда. Иногда… нам нужно сделать что-то, чтобы перейти на следующую ступеньку, где нас ждут новые испытания. И только пройдя предыдущие, следующие будут нам под силу. Мы думаем, что жертвуем зазря… но мы переступаем через старое, чтобы обрести новое. Иногда в жертву приносится жизнь, а иногда… свои иллюзии. И это больно и куда безжалостней, нежели принести жизнь. Потому что обычно есть знание о том, ради чего мы жертвуем. А когда человек охвачен иллюзией… он в растерянности, он думает, что ему злостно и несправедливо наносят раны. А на самом деле… течение судьбы срывает эту прилипшую кожу иллюзий, кожу, которая приросла к твоей коже, и это, разумеется больно - пережить это, потому что только так можно будет понять “ради чего”. А после… это самое “ради” потеряет всякий смысл. Потому что… прежние ценности уйдут, и “ради” и “вопреки” превратятся в “потому что я люблю тебя”.

***

Хотел этого Сяо Синчэнь или не хотел (когда следуешь за сердцем, то обычно… всегда хочется), ждал этого или не ждал, но постепенно, медленно и так… мягко в этой медлительности, нежно в её неспешности, но его сердце… стало идти к Сюэ Яну. Стало идти за ним. Медленно обернувшись на него, раскрыв глаза, которым вернули способность “видеть”, Сяо Синчэнь “увидел” Сюэ Яна… и взгляда не отвернул. Он смотрел… просто смотрел, уже не понимая, что когда взгляд не отворачивают, это уже свидетельствует… уже свидетельствует. И он смотрел… а потом вдруг понял, что как будто бы отворачивать взгляд… не хочется? Зачем отворачивать, к чему отворачивать? Он понял это, не понял, и когда, по каким причинам, таким, чтобы четко их охарактеризовать, стал… испытывать к Сюэ Яну… любовный интерес. Нет, даже не так: это был не интерес в понятии интереса, а именно… в нежелании отворачивать “взгляд”. Зачем, зачем отворачивать? И вот когда он четко осознал этот вопрос, он совершенно ясно понял, что… что-то изменилось. Он не видел Сюэ Яна физическими глазами, но осязал его куда глубже, чем смог бы зрячий человек… и очень сильную роль в этом сыграло то, что их тела сливались на одном ложе. И хотя не это, в их случае, способствовало бы росту такого чувства, как любовь, но потревоженная чувственностью таинства близости душа Сяо Синчэня стала проявлять себя через плоть. Потому что сердце Сюэ Яна было закрыто и к нему было не дозваться… Совсем другим делом было тело, которое тоже умело “говорить”... и “слышать”. Как Сюэ Яна стала размягчать их близость, в которой он постигал секреты собственной чувственности, постигать своим осквернённым, но теперь защищенным от посягательств телом, так и Сяо Синчэню их близость открыла совершенно не предугадываемые им грани осязания себя и жизни, через… растущую чувственность. Она была… невинна. Спрятана. Была секретом, притом хорошо сокрытым, защищенным от посягательств свидетелей или злых умыслов. Эти две жизни… сплелись возможностями своих тел в скрытом от всех уголке на самом краю света, скрытом за пологом ночи и занавеса кровати, скрытом в замершем времени и игнорировании смены дня и ночи. Пожалуй, никто так не бдел эту сокрытость так, как эти двое. Когда они сближались… всё прочее уходило прочь. Даже они сами. Их мысли, их сомнения, даже эго… всё уходило прочь, растворялось не в похоти желания, даже не в жажде - она растворялось в потребности взять этот опыт и его пережить. Для Сяо Синчэня физическая близость была едва ли не параллельным миром, имеется в виду в плане осязания и в принципе понимания природы этого мира. Он… был словно ребенок, который не понимает ни почву под ногами, ни форму своего тела, не контролирует подвижность рук и ног. Не буквально - это лишь сравнение ощущений. Богатый на интимную чувственность мир был для него неизвестной землей, которую он не знал и в которой не знал самого себя. Так он себя ощущал, когда они только начали - абсолютно беспомощным, потерянным, не понимающим ни суть удовольствия, ни техничность процесса. Ты, по сути, даже не понимаешь реакций собственного тела, удовольствие пугает и кажется совершенно диким, собственные эмоции в хаосе, который невозможно упорядочить - в его случае подвести под что-то знакомое. Поэтому даже когда он достигал высшей точки… он страшно терялся, не мог толком осязать свои чувства, не понимал, под что их подтянуть, с чем сравнить, как… отнестись. Он был человеком, который не понимал ни собственного удовольствия, ни тем более чувств партнера. И потому начал… именно с него. Сяо Синчэнь учился ублажать не себя, а… Сюэ Яна. Он, можно сказать, пренебрег собой и сосредоточился полностью на нем, и, можно сказать, именно наблюдение за Сюэ Яном вывело Сяо Синчэня на тропу собственных ощущений. И когда это случилось, когда ублажение Сюэ Яна стало смешиваться с его собственной чувственностью и всё больше проецировать собственные чувства… Сяо Синчэнь начал погружаться в их близость как мужчина, именно как мужчина. Он стал… “приближаться” к удовольствию Сюэ Яна своим. Сперва робко, страшно стыдливо, смущенно… с огромным переживанием и даже трусостью. Но постепенно начал улавливать легкую, но всё более усиливающуюся потерю контроля над собственным удовольствием. И близость, которую он вел дорогой ублажения Сюэ Яна, всё больше сливалась с жаром его собственной чувственности. Он стал вести Сюэ Яна к удовольствию своим жаром, направляя его собой, а не направляясь им. И осознал это не сразу. Совсем, совсем не сразу, потому что когда стыд начал таять, когда жар становился всё горячее, а удовольствие - четче, Сяо Синчэнь не сразу осознал, как сильно… пропадает в этом. И исчезает. Выходит из тела, чувств и даже личности. Прижимается обнаженным к обнаженному Сюэ Яну, лаская его с жаром страсти, а не техникой удовольствия. Что ласкать его и нежить, сводить с ума интенсивностью уже не исключительно преследуя цель облегчить чувственные страдания его плоти… а чтобы приблизить к нему Свою чувственность, влить в его горячий поток похоти и… разделить этот “секрет”. Секрет… стал тайной еще большей. Потому что Синчэнь осознал… душу этого сокрытого в тени занавесей зерна, в котором заложена способность разрастись в райские сады. Крошечное зерно… держащее в себе способность вырасти райским садом. И когда оболочка зерна треснула… уже ничего не могло остановить растущую и дышащую жизнь этого сада. Удовольствие… билось в груди и стремилось к другому сердцу. Кожа стала водой, поцелуи - огнем, а слезы… обнажали сердце. Дыхание обратилось дуновением сладостных ветров, которые хотелось пить, хотелось есть, впитать их в себя или даже вылепить из них себе плоть. Поглотить… смешать с глиной своего тела, дабы когда та снова станет прахом, быть вылепленным снова, но с этим ветром! Дышать… этим. Дыхание стало целым миром и его хотелось втягивать в себя. Сяо Синчэнь лежал на Сюэ Яне и их тела не спешили к вершине - их грудные клетки натягивались, касаясь друг друга, а лица находились близи… дыша. Вдыхая и выдыхая. Вместе с раздувающейся грудной клеткой чуть покачивались тела, слабо прогибаясь в пояснице, словно… две змея, что мягко напрягаются навстречу друг другу. Это был момент, когда они, не осознавая этого, поглощали друг друга не спеша и весьма тонко, изящно… в невинном распутстве. Хотя куда больше это походило на ритуал. Какое-то тайное знание, секрет, недоступный ни глазам чужим, ни ушам… ни любому другому обнаружению. И беречь этот секрет, поклоняться ему, давать ему собственное тело как инструмент воплощения… и было ритуалом, возводящим к каким-то таким небесам, которые тоже были за пределами осязания чужими глазами и ушами, чужим разумом… даже известным миром. Это были небеса собственно другой сферы “быть”, когда понимаешь, что эта жизнь - просто сон, а эти небеса - “смерть”, которая от этого сна тебя пробуждает в настоящем, настоящем мире, где свет безграничен, солнце не его источник. Солнце… было просто лампочкой в темноте сновидений, сквозь которые, как сквозь терновник, пробираешься к источнику настоящего света… И Сяо Синчэнь, падая в это всё сильнее и сильнее понял, что чувства, которые стали тормозить его внимание и настороженность, его постоянную внимательность… и он не поверил, когда осознание ясно осветило его разум, а свет шел от сердца. Он… влюбляется в этого человека. В Сюэ Яна. Он… Сяо Синчэнь. Он… в него. Если бы дело было только в красоте… которую видят глаза. А ведь Сяо Синчэнь помнил красоту Сюэ Яна, которая даже при всей беде его жизни не была печальной - она была огненной, пылкой… шипу подобной, венчающий роскошь редкого цветка. Редкого, потому что мысль, или чувства, вложенные в его задум… были исключительными. Почему и красота тоже была исключительной, неповторяющейся, несхожей даже в отталкивании от самого слова “красота”. Что-то… острое и пылкое, но притом удивительно мягкое, страшно хрупкое. Как если бы лепестки пылали, скрывая тончайшие усики, от которых распылялся аромат, сводящий на нет… всего тебя. И уже не имеет значения, кто ты, что ты. Аромат - вот что отныне твоя сущность, вот твой бог, вот твои небеса. Ничто так не реально, как он, ничто не имеет больше смысла, чем он. А огонь… пусть дотла сожжет, хотя бы пеплом долететь до этой сердцевины, до этих… небес. Но дело было совсем нев той красоте, которую видят глаза, потому что слепой Сяо Синчэнь смотрел на Сюэ Яна не через призму воспоминаний его внешности или даже знаний о ней. Он… “видел” его “здесь и сейчас”, то есть не через фильтры памяти или даже чувств. Возможно, именно потому его аура для него всегда колебалась в своем оттенке, так, скажем, все оттенки сердца пламени - призрачной голубизны. Не небо, не вода - что-то исключительное и единственное. И он видел это… единственный человек, который действительно видел это именно так, каким оно и было… каким его не мог увидеть даже сам Сюэ Ян. И всё же… пальцы всегда напоминали, как же он красив. С помощью них Сяо Синчэнь очерчивал Сюэ Яна, черты его лица и формы тела рождали в сознании заклинателя вполне четкие образы, которые пусть и не были четким изображением, но им, слепым, всё равно воспринимались как что-то еще даже более четкое, чем если бы видел глазами. И потом, что такое зрение глаз? Это просто узкий спектр цветов и грубых форм, грубых в плане плотности. А вот когда видело сердце… это уже был совершенно другой спектр, другое осязание. И Сяо Синчэнь видел… взгляд отводить даже не думал, потому что не было причин - он из даже не искал. Смотрел, как смотрят на нечто такое, что рождает в душе равновесие и… реальность. Смотрю на небеса и бога не вижу, однако не грущу. Значит… в небесах ищу именно небеса и нахожу их - потому и хорошо, потому и радостно. А бог… быть может там, где я его совсем не вижу; а быть может, он и сами небеса. Ищу одно в другом, в то время, как и форма и содержание - одинаковы. Смотрю на бога и вижу бога; ну и что, что мои глаза увидят его, как небеса… Не в нем же дело, а во мне. Буду чем-то иным - и его буду видеть иным. Поэтому… буду любить небеса. Влюбленность… была заложена в райском зерне. Просто все формы… открываются постепенно. В зерне уже заложено, каким будет цветок. И в людях… точно так же заложено то, как они будут любить и проходя через какие этапы это будет происходить. Но чтобы росток пробился, оболочке зерна сперва нужно треснуть и разойтись, выпуская побег, в котором заложены силы пробиваться сквозь почву. Не в оболочке - в побеге. Но чтобы был побег… нужно разрушить оболочку. Так и получалось, что сперва всё началось… с ужасной боли. С правды. С… разрушения. Было… больно. Очень больно. Но как еще освободить то, что теснится за слоем? Тем более, что в его случае оболочкой, теснившей росток… были иллюзии и невежество, ложное знание и довольно губительная неопытность. Но они лишь покров… заслон, скрытый навесами грот. Обман, уводящий от правды… Вот почему, когда Синчэнь принял ту разбивающую прежние иллюзии истину, та трещина, которую он принял за удар в самое сердце, на самом деле было… расхождение оболочки. А тот неожиданно бесстрастный покой, как смиренное принятие своей участи и истинной правды… было изогнувшимся в более широком пространстве ростком, который наконец-то мог двигаться, будучи единственной силой, способной пробиваться сквозь почву. И кто бы мог подумать, что так медленно и тихо продвигаясь, в один прекрасный момент кончик нежного ростка стыдливо пройдет через рубеж верхнего слоя земли и вдруг… озариться теплым нежным сиянием, которое миру, где распускаются цветы, дарит солнце, дарит ветер, дарят дожди. И всем этим… стала именно влюбленность. Медленно пробиваясь к свету, причем нисколько не осознавая этого, не думая об этом, не подозревая даже… и вот, столь совершенно естественно чувства Сяо Синчэня, чувства живого человека, ждущие часа своего наибольшего прозрения и силы… усложнились в своем восприятии и вдруг неожиданно обнаружили совершенно новый взгляд на нечто близкое и уже привычное его “сегодня” - Сюэ Яну. Как медленно и робко, но осторожно, он пробивался к чувственности через их близость, так это делало и сердце, взгляд которого всё больше приобретал четкости. А когда видишь что-то не за заслоном пелены… оно ведь уже какое-то другое, не так ли? Так нам кажется, что оно стало другим. На самом же деле… изменились мы сами. Сяо Синчэнь не планировал влюбляться, даже не подозревал, что такое может быть… тем более, что он мог знать о любви? Он не знал даже самого себя, не знал ни как сострадание, ни как мужчину… ничего он о себе не знал, был как слепой котенок, в страхе и одиночестве ищущего тепла слабым писком своего хрупкого горла. Но другой человек - это тоже дорога, и всё равно наступает момент, когда ты уже не следуешь, а идешь подле. И смотришь не в спину - вы сталкиваетесь взглядами. А глаза, как известно, являются зеркалом души… даже если они не в глазницах, а в сердце, даже если человек смотрит сердцем, а не глазными яблоками. И ты не можешь не ощущать, как обжигает то, на что ты смотришь, как оно, не находя сопротивления, вливается в тебя, заполняя этим жаром. Сяо Синчэнь… начал влюбляться в Сюэ Яна. Не в то тепло, добытое отчаянным тихим писком, а в форму его души, которую видел, которую слишком четко рассматривал… идя позади, не смея приблизиться. И даже когда они сливались телами… не смел “надеяться”.Но игнорировать этот трепет… не представлялось возможным. Он тихо и робко, в покорности тому, как всё между ними было, влюблялся в него, чувствуя эту влюбленность и её несформировавшиеся, но изначально заложенные желания. Но взаимности он не ждал. Не ждал даже будущего и не замер перед этим открытием. Он… просто “смотрел”. Потому что Сюэ Ян был рядом с ним. И всё. Это было всем, что он ему дал - нахождение рядом. И Сяо Синчэнь не зацикливался на том трепетном дуновении весны, которое послало ему его сердце. Он запретил этому чувству расти… “закрыл” глаза. Вернувшись в сон, который уводил от пробуждения.