Проклятый (The Man With No Eyes)

По пути в осознание этого более глубокого спектра чувственности… под Сяо Синчэнем горела земля, а ветры обжигали льдом и пламенем. И всё свелось не к тому, что он мужественно всё выстоял и получил «награду», нет. Этого и не могло предусматриваться, поскольку в его мыслях был не собственных успех, а… одна лишь Сюэ Яна боль, которой он сострадал и которая причиняла его сердцу муки, сравнимые лишь с мученической пыткой. Именно боль, Сюэ Яна, боль, которой он так сострадал… и сжигала его, а сжигая выжгла всю его слабость, весь его страх. И когда слабость и страх ушли… он просто стал «видеть» еще более четко. И то, что он рассмотрел… и стало «не тем, когда что-то меняется, а когда меняешься ты сам и, соответственно, твой взгляд на это». Бесчисленное множество раз Сюэ Ян ранил его… ведь так это выглядело? Огнем страданий и гнева, который горел у него внутри, он нападал и сжигал того, кто был ближе всех. Вот почему земля горела под ногами — пламя это не щадило никого… и ничего. Оно ранило и вокруг себя… и внутри. Было готово спалить собственное сердце, если это подпитает пламенные языки, позволит им вцепиться во врага и сжечь дотла. Огонь… боли. Страха. Защиты. Но ведь огонь — это не всегда о войне. Очаг… в доме. Лесной костер. Лампадка, свеча… факел. Домашний очаг… это было самым ценным и самым желанным. Словно душа самого солнца… в тихом и уютном месте, где нет ни небосвода, ни смены суток. Божественное пламя, ставшее домашним очагом… возможно ли? Мужчины вошли во двор, и Сюэ Ян первый, точно на правах владельца, пошел вперед. Шаг его был твердым, широким… тяжелым. Земля бы дрожала, земля бы горела… под этими шагами. Он шел свободно и ненапряженно, и хотя шаг его был тяжелый, но во всём его стане ощущалась расслабленная легкость. Сюэ Ян шел с распрямлёнными плечами, шел, пока его руки свободно и расслабленно чуть покачивались в воздухе. Считывая эту походку, Сяо Синчэнь приходил к одному и тому же выводу — так идут туда, где уверены, что что-то им принадлежит. Так легко заходят только туда, где владеют, где обосновались уже давно и не имеют ни страха, ни сомнений в месте, в которое заходят. На правах господина и владельца Сюэ Ян шел к похоронному дому, его сердце было спокойно, а глаза открыты. Возможно, открытым было и сердце… возможно. Он вошел в дом и первым делом заприметил стол с яствами. — Подожди, — сказал Сяо Синчэнь, войдя за ним чуть погодя, — я разогрею. Сюэ Ян уже подошел к столу и что-то взял, начав чуть спешно жевать. Сяо Синчэнь подумал — голоден. Он голоден. И это было правдой. Ночь пламенных воздыханий и холодная вода поутру разжигали дикий голод. — Нет нужды, — он оперся на край стола своими ягодицами. — Хотя бы за стол сядь. — Нет нужды. Он грыз кусок мяса на косточке и поддевал пальцами холодный гарнир. Взяв квашеный помидор, он, сжав крохотный кусочек кожицы передними зубами, проделал отверстие и тут же присосался губами, выпивая содержимое помидора. Опьяняющий и терпкий до такой степени, что сводило рот, а слюна прибывала обильной волной. Разумеется, ведь при квашении выделялись спирты, вот почему огурцы были вкуснее. Он взял и их, начав шумно грызть. — И где мой подарок? — когда содержимое в желудке начало подниматься ближе к границе сытости, Сюэ Ян посмотрел на Сяо Синчэня. — Я бы предпочел поспать после того, как поем. — Пойдем, — тихо улыбнулся Сяо Синчэнь, и Сюэ Ян догрыз кроличью косточку, облизал пальцы и плавно, но быстро развернулся, следуя за ним. Сяо Синчэнь вел его в боковое помещение, прикрытое занавесом. Там стояла дверная рама, но самих дверей не было, к тому же отсутствовал кусок стены, поэтому и стоял занавес. Вот только раньше, насколько Сюэ Ян помнил, он его не видел… в запахнутом виде. А так вроде что-то висело… вроде. Идя следом за ним, Сюэ Ян никак не мог отделаться от какого-то странного чувства. Вот они с ним двое в доме, он ведет его, Сюэ Ян следует за ним. Они оба мужчины… в «таких» отношениях. Давеча ночью они были близки, а утро провели в коротком отдыхе на берегу озера. Вели разговор. Вместе пошли обратно, а сейчас снова вдвоем в доме. Это было… как-то странно, странно тем, что жутко походило на… привычную обыденность. То есть… было настолько нормально и привычно, что и не задашься вопросом, а что вообще происходит. Да и что происходит? Всё же… так привычно. Вот сейчас они должны снова заговорить, возможно подойти друг к другу, обменяться парой фраз, размышляя над чем-то. Потом разойдутся по тому же дому, и каждый будет делать что-то свое. Сюэ Ян, например, будет спать, а Сяо Синчэнь, скорее всего, убирать со стола. Юноша встряхнул головой. Этот покой, в котором он словно бы жил уже тысячу лет… тревожил то прошлое, из которого он был соткан. Словно бы этой тревогой говоря: «Нет, этого всего не может быть, это не по-настоящему». Не по-настоящему… и от одной лишь этой мысли стыла кровь в жилах, а от лица отходил и без того слабый румянец. Не по-настоящему… Напряженный, застигнутый в раздумьях Сюэ Ян чуть вздрогнул, когда услышал, как отошел занавес. Сяо Синчэнь, зайдя внутрь, чуть отошел в сторону. Глаза Сюэ Яна от удивления стали больше. — Ну… вот, — всё та же смущенная улыбка. — Как тебе? Как? Сюэ Ян в растерянности присмотрелся. То, что находилось в комнате, напоминало чем-то бадью или кадку для купания… но продолговатую, с не такими высокими бортами. Из-за цвета, сперва Сюэ Ян подумал, что это темное олово, но потом присмотрелся и понял, что то было довольно неплохо отполированное дерево, может даже покрытое какой-то разновидностью воска или смолы, потому что на вид выглядело довольно гладко. — Что… это, — Сюэ Ян смотрел своими большими, черными, блестящими как у кошки глазами и, казалось, остерегался подходить, но не из страха… а из-за какого-то трепета, как у ребенка, который видит что-то новое и не решается сразу же бросаться к этому, сперва пожирая глазами и прикидывая в уме, что же это может быть. Прикидывает варианты взаимодействия. Сяо Синчэнь улыбнулся. — Ванна, — в его голосе ощущалось сияние. — Ванна? — брови Сюэ Яна сильно поползли вверх. Раньше он это слово слышал только в вязке с императорским дворцом. — Ванна… — Да, — казалось, удивление Сюэ Яна растягивало губы Синчэня, потому что он был уверен, что Сюэ Яна съедало любопытство, а не отвращение. И радовался этому любопытству, поскольку оно завладевало вниманием Сюэ Яна в самом положительном для него настроении. — Я очень долго думал об этом… ну, какое-то время. — Ванна… — снова задумчиво пробормотал Сюэ Ян, и, наконец-то переступив через свою нерешительность, сделал шаг и пошел к тому, что стояло посреди комнаты. — А как… -В богатых домах они из олова или меди, — сказал Сяо Синчэнь, — а деревянными делают только кадки. Но эта форма… — Да, — Сюэ Ян не мигая склонился и прикоснулся к борту, — форма… — Я… придумал её сам, — неизвестно, звезды ли так сошлись, чутье подсказало или… наплыв чувств невозможно было остановить, но Сяо Синчэнь едва ли не впервые, что называется, «выставил грудь», словно певчая пташка, пытающаяся произвести впечатление своими достоинствами. Кто-то пением, кто-то ярким окрасом. А кто-то… обустраиванием гнезда, где каждая веточка выбиралась часами среди множества других, где листики выбирались из благоуханных пород деревьев, где иголочки елей или сосонок аж сочились душистыми эфирами — спасение от паразитов и опасных вредителей. И перышка, которыми утеплялась внутренняя часть, в большей своей части были выдраны из самого строителя… им же. Самый нежный подкрылый пух хладнокровно, но осторожно выдергивался и аккуратно укладывался, создавая теплую подушку для мягких, окутанных теплом снов. Сюэ Ян промолчал на его признание, но Сяо Синчэнь не услышал в этом молчании чего-то опасного. Но едва его губы разошлись, чтобы продолжить, как послышался другой голос. — Мм, — легко и глубоко, медленно протянул Сюэ Ян. — Вижу… Он всё еще обходил ванну, и в какой-то момент, возможно в тот, когда глаза либо устали, либо прощупали всё в достаточной мере, пальцы его коснулись бортов, и пока он шел, проехались по их поверхности. Сяо Синчэнь, разумеется, не мог видеть этого, но… каким-то образом он точно знал, как Сюэ Ян двигается. В его походке, медленной особенно, было что-то поистине кошачье, тихое и неспешное, вкрадчивое, обманчивое, чтобы скрыть непослушность и горделивое упрямство. Которое, что было удивительней, разило еще большим изяществом. Оно притягивало к себе взгляд, даже сказать манило… и, наверное, именно эту кошачью ходу задумчивого любопытства и уловил Сяо Синчэнь. Это было… красиво. То, как он ходил. Сейчас. И всегда. Но именно сейчас. Он… медленно обходил ванну. Касался её кончиками пальцев, скользил ими. И смотрел. Сяо Синчэнь ощутил, как какое-то плотное одеяло падает ему на уши, стишая даже гул собственного сердца. Он так четко себе этот вид вообразил… что тот вызвал у него вереницу дивных, почти диких чувств. Потому что было тихо… потому что они были близко друг от друга и были совершенно одни. В доме на краю света… и две обитающие в нем жизни, две души, две личности… два якоря сплетенной в одну судьбы. Проиграть или победить… или просто «быть», терпя и ждя, ждя и терпя… с любовью. С любовью? «С любовью… — эхом отразилось в мыслях. — С любовью…» А что же это было такое, эта любовь? Человек существо такое, что всё ему необходимо в меру, а иначе… случится «иначе». И когда дар любви масштабен до беспредела… он становится фатальным. Нельзя выдержать больше, а если получается… значит до этого самого «больше» еще не дошло. Слишком великий дар становится фатальной звездой, которая и себя и мир вокруг разрушит. А любовь… (так задумайтесь, что вы знаете о любви и что именно принимаете за любовь) Взаимосвязь, основанная на тяжелом опыте, облегчает более сильные испытания в будущем. Связь, начавшаяся с боли… обнажает душу. Её… видно, эту самую душу. И красота становится «в глазах смотрящего», а не даром крови. Как видел дивную, тоскливую и гиблую красоту Сюэ Ян в пустых глазницах Сяо Синчэня, потому что отражали они пепелище его собственных миров. Как видел красоту души Сюэ Яна Сяо Синчэнь, развеяв страшное облако всего того зла, которое причинили ему люди, изуродовав и обесчестив. Он видел красоту его души не в радости, а в страшной, почти губительной горечи. Любить особенного человека в радостном пении птиц, когда всё вокруг сияет… и любить, всё равно любить, среди развалов и страшных бурь, когда от красоты не осталось даже эха, когда глаз не порадовать даже разбавленным цветом, когда некуда спрятаться от холода и страха… Так… где же среди этих двух состояний была любовь? Там, среди радостного щебетания птиц и яркого солнца, создающего рай в раю… или там, во тьме, среди побоища судеб, куда и самый смелый не сунется… а кто-то остался. Всё равно остался. И любит… любит же. Ничто извне не обеспечивает ни радости, ни счастья, ни атмосферы, ни сытости эмоций… а он всё равно любит. Тогда чем же был рай в раю? А его не было… вот в чем была истина. Потому что любовь, рожденная в таком раю… рассеется прахом, едва выйдя за его пределы. И словно в противоречие этому то, что родилось как раз-таки среди пепла… (и взяли они прах, смешав его с глиной; и создали они человека… из этой глины) начало творить… создавать, раскрашивать. И бури… больше не могли править бал на их душах — души насыщались верой в то незримое глазу, но видимое сердцу. С лица воду не пить… а из сердца? Лицо снаружи… как и наземная вода. А подземная… та, которой грязь не коснется, которая самая чистая — как сравнить эти две воды, как? Одна, которую и скотина хлещет, и другая, до которой еще нужно добраться. К ней… добраться нужно, нужно прийти, минуя заслоны и страхи подземной тьмы. А из лужи… легче всего напиться, быстрее всего напиться. Да и что та лужа — лужа и лужа. Порой в её мутном осадке и свой лик видишь… порой даже в него влюбляешься. Но то отрава. Как и грязная вода из лужи… Вот почему это не была любовь. Между ними. Потому что они встретились в аду, где, либо выживаешь, либо умираешь… за то, во что веришь. Или вопреки этому. Это было место, где сталкивались не души, а эго. Невежество Синчэня столкнулось с безграничной волей к жизни Сюэ Яна, волей, которая протащила его сквозь терновник, раскаленные угли, кипящие болота и беспроглядную и беспробудную тьму людских деяний. Сюэ Ян… стал для него входом в ту самую пещеру, в тайном гроте которой и протекает тот подводный источник… чтобы добраться к которому нужно переступить через страх, боль, ничтожество… иллюзии. Войти мало того, что в неизвестное, так еще и до отвращения хрупким собой, тем собой которого первое же дуновение истинного положения дел в мире развалит как домик из луковой шелухи. Но когда есть только эта пещера… а потом ты вдруг понимаешь, что заходя всё дальше и дальше, начинаешь слышать какой-то шелковый шорох чего-то скрытно несущегося… то понимаешь, что истина не на свету — она там, где единственное, что может осветить — это свет души. И он ослеп, чтобы прозреть. Закрыл глаза в глазницах и открыл глаза сердца. И увидел… опоясанный белыми лилиями грот с призрачно голубым свечением, в котором, надежно укрытой даже от бога, текла вода, которая показывала не лицо — она показывала душу. Путь был долгий. Больше того — он не закончился. Земля всё еще горела под ногами, но… не стало того первого отчаяния и жалости за ужаленной пламенем кожей, жалости к собственным потерям, к смене жизни, которая казалась адом. Потому что… пришло осознание — «а разве же он не страдает»? Если оно так больно жалит, будучи таким раскаленным… то как же ему самому тогда, ведь это ему приходится так распаляться, так отчаянно гореть… и что это, быть может, вовсе не по его воле, может он сам жертва, сам страдает так жестоко, что уже невозможно коснуться к нему, не обожгясь. Вопрос в том, кто захотел бы коснуться… у кого была для этого причина? Потому что подарить объятия приторного сострадания чему-то, что не ужалит и не укусит, разомкнуть их и увериться «я его утешил» — что это? Это как обнять одеяло, подушку… но даже кошки, бывает, мазнут когтями по руке, которая несла бы им ласку. Во зло? А зачем ты трогаешь, кто тебя просил? Ты должен заслужить, чтобы тебя не боялись, чтобы тебя подпустили… чтобы тебе поверили. И к тому же… такое поведение в свой адрес человек часто воспринимает именно как назло. Не в силах жар пламени стерпеть — не тяни к нему руку. Не в нем вина, что тебе больно — а в тебе. Иди и гладь воду, она не ужалит… если не будет ледяной. Бурлящий кипяток и остроконечный лёд — оба обжигают. И оба… вода.