Проклятый (The Man With No Eyes)

Вновь накатывалась темнота,

темнота первобытная, но не вековечная.

Темнота, у которой есть свой тягостный рассвет…

Услышать бы те горькие слова, украдкой тень упавших слёз увидеть; не забывать, пожалуй, никогда, как в это мире тень, с душою слившись, растаяли туманом процветающего сна, где жизнь и вечность в своей сфере неделимы, и солнце, море, небо и луна во всем своем великолепии едины. О, подари же мне, мгновение отмерь, где мы с тобою так же неделимы, и что даже тень от зла не выйдет… а если и сумеет — я раздавлю её, мой драгоценный, мой… любимый. Когда тишина исчезает, мир наполняется звуками. Ночью холст звуков не столь красочный, как днем, скорее он стишенный, зыбкий, как скрытое марево или как притаившаяся средь усмиренных ночных болот мара, намеренно успокаивающая колышущиеся воды, дабы не страшно было к ним подойти. И всё же… ночной холст звуков умел очаровывать, умел дарить наслаждение. Потому что когда не видишь глазами, сердце… открывает свои собственные. Сяо Синчэнь проснулся не от тишины или крупиц звуков ночной жизни, которая раскинулась вокруг их дома. Он проснулся… от чувства потери — потери тепла. Проснулся, потому что пребывая во сне мысленно всё равно ощупывал пространство вокруг своего тела. Бывало, он мог так ощупать и весь дом, и, если что-то было не так… мгновенно просыпался. Но сейчас он проснулся плавно, хоть и с нарастающим беспокойством. Место рядом с ним было пустым и успело остыть. Но он не чувствовал пустым весь дом. Только… место рядом с собой. Он сел на кровати и нащупал кончиками пальцев свой верхний халат, соскользнувший на пол. Поддев его пальцами ног, он потянулся к нему, просунул руки в рукава, завязал пояс. И начал оглядываться. Встал, неслышно прошелся… ни один звук не слетал с его губ. Он… искал, потому что понимал, что он где-то здесь. Он ощущал его даже не ментально или физически, а скорее как информацию, которую считывал с пространства. Знал, что Сюэ Ян был здесь… потому что своим мысленным прощупыванием дома ощущал его присутствие. А еще знал то, чего не знал сам Сюэ Ян. И знал он это… случайно, уже как два года минуло с тех пор, как он узнал. И потому довольно уверенно повернулся в сторону лунной дороги, раскинутой на старых половицах такого же старого дома. А стелилась она… потому что окно было открыто. Широко открыто. И на подоконнике… сидел неподвижно смотрящий на луну Сюэ Ян. Его глаза не мигали, а ресницы даже не трепетали. Он был одет в нижний халат Сяо Синчэня, тоже белый, ужасно плохо подвязаный, держащийся, можно сказать, на одном честном слове. Ноги, бедра, плечи, часть груди… всё было открыто и его кожа фантастически белела в этом не менее фантастическом лунном свете. Волосы были закинуты на правое плечо и касались обнаженной груди. Одна из ног согнута в колене, стопой поставленная на подоконник, вторая висит, едва касаясь кончиками пальцев пола. Неподвижность Сюэ Яна завораживала, и, казалось, прохлада ночи совсем не беспокоит его, такого разодетого, можно сказать, почти что раскрытого всем ветрам мира. Но если его это не беспокоило, то беспокоило другого человека. Который, стишив шаг и, кажется, даже перестав дышать, медленно и осторожно направился к нему, на своем неспешном ходу задавливая ритм сердца, дабы часом этот гул не спугнул… смотрящего на луну юношу. Это было то, чего не знал Сюэ Ян, но знал Сяо Синчэнь. Сюэ Ян… был лунатиком и не знал об этом, даже не догадывался. Что до причин, которые бы это объяснили… то они были известны. Люди, переживающие сильный стресс или попадающие в круговорот напряженных событий, часто теряют контроль над своей психикой и, как следствие, ритмов снов. Скорее всего лунатизмом Сюэ Ян страдал уже давно, просто вряд ли находились свидетели его тяги к луне. А тяга… была сильной, даже при бодрствовании. Сяо Синчэнь узнал об этом случайно, узнал два года назад и с тех пор страхов ему прибавилось, потому что Сюэ Ян любил уходить по ночам, и хорошо, если места, где он был, были удалены от воды или верхних этажей. К тому же, если учесть его любовь к ночному плаванию… то становилось непонятно, как он вообще не утопился. Но, может, причина была в том, что ближе к полнолунию он сам частенько оставался в безопасном месте, то есть в похоронном доме, словно инстинктивно чувствовал, что лучше бы окопаться ближе к земле, когда луна входит в свой верхний цикл… Не всегда лунатиков приводила в чувство вода, как об этом говорили, что, мол, нужно просто облить их водой. Сюэ Ян очень любил воду и не пугался её. Оказавшись в лесу средь лунной ночи, он вполне мог уснуть и бездумно зайти в воду. И тогда… Сяо Синчэнь старался не думать об этом. Он знал, что страдающих лунатизмом нельзя пугать, ни в коем случае нельзя. Он тихо и медленно подошел к Сюэ Яну, который широко распахнутыми глазами смотрел на большой белый круг, и тот отражался в его глазах расползшейся в зрачке белой гладью, неподвижной и холодной, как поверхность замерзшего озера. Подойдя, заклинатель сперва осторожно коснулся плеча Сюэ Яна пальцами, только пальцами, и, не почувствовав никакого импульса его тела, положил всю ладонь, а затем, приблизив вторую ладонь к его лицу, мягко и осторожно, очень медленно прикрыл ею глаза Сюэ Яна. — Пойдем, — тихо, так тихо и мягко шепнул он ему на ухо, пристраивая его на своей руке в намерении поднять и понести. — Всё хорошо, всё хорошо… Он говорил мягко, учтиво и медленно, словно бесплотной волной пробираясь своим голосом в сны Сюэ Яна, которые тот сейчас безусловно смотрел. Опустив ему веки и убедившись, что покой тела и сна не потревожен, Сяо Синчэнь взял его на руки и отнес к постели, после чего, так и не выпуская его из рук, уложился вместе с юношей, прижимаясь к нему со спины. В какой-то момент Сюэ Ян снова открыл глаза и шевельнулся, очевидно в намерении снова вернуться к луне. Будучи полной, она звала его, звала и звала, и он не мог ослушаться. Мышцы его тела слабо запружинили. — Так… странно… — его слабый голос прозвучал довольно четко, хоть и страшно тихо. Синчэнь не шевелился. — Мне… как-то… тревожно. — Всё хорошо, — снова повторил Синчэнь, — я рядом. Мы в нашем доме. Мы… дома. Эти слова, казалось, слегка успокоили было забившееся сердце Сюэ Яна, которое, утратив влияние лунного света, начало нервничать. — Меня там нет, — снова сказал Сюэ Ян. — Я… внутри. — Всё хорошо, — продолжал повторять Синчэнь. — Я рядом… рядом. Очень важно было не допустить испуга, не допустить кошмаров, которые, ворвавшись в активную фазу сна, вызвали бы ужасы и страх, потому что… Сюэ Ян бы всё равно не проснулся. Иногда людей охватывал сонный паралич, и хоть они осознавали это, проснуться не могли. И добудиться их было нельзя. Поэтому Синчэнь сильно переживал и потому успокаивал Сюэ Яна, стараясь убаюкать его звуками своего голоса. Если Сюэ Яна охватит страх… он попадет в ловушку кошмаров и будет сильно страдать. Этого Сяо Синчэнь допустить не хотел, даже сказать не смел потому и забрал его от луны. Луна… была средоточием женщины, даже своими циклами она отражала женские циклы. Это была чистая женская энергия, владычица ночного неба. Не было ничего удивительного в том, что дефективный мужчина вынужденно подчинялся этим циклам. Но печально… что помимо этих циклов был еще и лунатизм, ну просто очередная издевка над и без того измученным человеком. — Мы мертвы? Сяо Синчэнь ответил не сразу. Он не знал, что Сюэ Ян открыл глаза и неподвижно смотрит ими в стену. — Мы живы, — сказал он. Сюэ Ян замолчал. — Всё так… — он снова замер, — тихо. И… внутри. Я… не знаю сколько… Она душит меня. — Кто? — спросил Синчэнь. Сюэ Ян замер. — «Она», — с каким-то нажимом сказал он. — Она здесь… душит меня. Она смотрит прямо на меня. Сяо Синчэнь испугался. Думая, что Сюэ Яном овладевают кошмары, он сильнее прижал его к себе и привычно сильно стиснул руки, окольцовывая Сюэ Яна так, как тот любил, когда проигрывал демонам, рвавшим его душу и разум на части. — Она хочет, чтобы я умер, — голос его звучал еще более задавленно и, кажется, с зарождающимся таким же сдавленным смехом. Сюэ Ян начал ворочаться, словно пытался выбраться из пут его объятий. — Хочет, чтобы я сдох! Она смотрит на меня этими смеющимися глазами и хочет, чтобы я продолжал раздвигать ноги, чтобы продолжал рожать детей! Сюэ Ян стал вырываться, дыхание его сбилось, а сердцебиение участилось. — Спаси меня! — он стал выть, устремив шокированный взгляд в известное лишь ему пространство, и что он там видел… оставалось лишь при нем. — Спрячь меня, укради и спрячь! Она смотрит на меня и ждет, когда я сдохну! Она всегда была там, пока они меня мучали, всегда улыбалась! «Роди, роди мне ребеночка, — перековерканным голосом хрипел он, — роди мне ребёночка, о, роди мне ребёночка»! Проклятая сука, тварь из ада. Я лишился всего из-за неё, я горю в этом аду и нет мне покоя ни днем, ни ночью! Забери меня от этой падшей суки, забери! Пока он метался, Сяо Синчэнь лишь сильнее сжимал руки и ни на сантиметр не отстранился, буквально душа Сюэ Яна, пока тот и правда не начал задыхаться. И только тогда, когда внутреннее он понял, что ему из этих пут не выбраться, что они кольцом его стиснули и ограждают от движений, только тогда и успокоился, закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий, оторванный от верхних слоев разума сон. Сяо Синчэнь, сердце которого лихорадочно билось, дышал ему где-то между лопаток и не пошевелился даже тогда, когда Сюэ Ян затих и стало очевидно, что его припадок пошел на спад. Продолжая лежать неподвижно, он держал Сюэ Яна до тех пор, пока не занемели руки, но даже тогда их не разомкнул, настолько те оцепенели и замерли в будто отключившихся мышцах. Луна светила в широко распахнутое окно, ползла белым светом по половицам. Как же билось сердце. С той же болью, в которой умирает душа. Да, она может умереть… и тогда останется лишь беспризорный дух, запертый в темноте чьих-то кошмаров. Он уже убил свою душу однажды и оказался в такой же темноте. Но то было «там»… где выбор был сделан неправильно. Не зная об этом, лишь интуитивно ощущая, Сяо Синчэнь всё же догадывался, что такие муки для него далеко не первое испытание… нет, не на доблесть — на вшивость. Если ты не можешь вытерпеть собственную боль, то как же ты победишь чужую? Как спасешь кого-то, если даже себя в цепком разуме удержать не можешь, если легчайший уголек под голой стопой уже вызывает агонию… Как, как спасти то самое, любимое, если сам — ничтожество, ползающее у собственной никчемности и слабости. Сюэ Ян… был болью. Чужой по факту… но близкой по существу. Что вообще могло быть роднее чужой боли? Такой же ведь человек, как и ты… просто попавший в то, во что ты не попал. Но именно потому, что тебе выпало такое благо не быть на этих углях, ты и должен мчаться к тому, кто стоит на них. (я люблю тебя и это сон моей жизни) Как бы понять, как бы простить, как бы… не утонуть в этом страхе, в этой слабости, противоречиях. Он стоит и плачет, утопая в безграничной боли, и никто, никто не поспешит к нему, чтобы утешить, успокоить, прогнать этих демонов хотя бы силой собственной воли, которая так пугает их, проклятущих тварей. (я…) Сяо Синчэнь больше не мог сомкнуть глаз. Так болит… и вовсе не онемевшие, сомкнутые кольцом руки. Помнил многое… многое никогда не забудет. Сюэ Ян страдал и это было пыткой, ведь Сяо Синчэнь сильно ему сострадал… и умирал в этом горе, неспособный ничем, кроме как тем, что, просто жив, утешить его. Да, он был жив… это всё, что он делал. И Сюэ Яну этого было достаточно… потому что Синчэнь всегда был перед глазами, в месте, в котором сколько ни возвращайся, а он всегда там будет. (так плакал…) Те моменты, когда горе овладевало им… в одну из таких же, только безлунных, ночей, страх и безумие снова овладели Сюэ Яном. Сяо Синчэнь уже и не помнил, что стало триггером… потому что это не имело значения. Их было… вернее, они были во всём. Сюэ Ян мог вдруг помешаться и от скользнувшей тени, и от упавшего огарка, и вдруг от слишком громкого звука. Потому что в его жизни не было ничего, ни одной детали, которая не была бы задета теми насильниками. И когда душа его была в смятении… то всё, что угодно, могло заставить эту самую душу порываться прочь из тела, прочь из разума, лишь бы… не дать себя сломить. Так он выл и в ту ночь, беспомощный, агрессивный, ничего не слышащий и не видящий. Сяо Синчэнь был беспомощен. Сюэ Ян зажался возле печи и плакал, сильно сжав ногти на лице. Он уже давно не скрывался, игнорировал ту мысль, что такие проявления слабости перед этим человеком унижают его. Нет… теперь он боялся так срываться там, где этого человека не было. Боги, какая же это пытка… для обоих. (як болить…) Юноша медленно оторвал пальцы от лица. Расплаканный, красный и мокрый от слез он судорожно и с каким-то тихим страхом вдруг поднял голову на стену, по которой… ползли тени. Говорящие тени. Но звук был… не от стены. Там, на её поверхности… медленно двигаясь бродили какие-то человечки, два мальчика. А звук… был похож на тихое урканье, словно бы пролог к той встрече, к которой стремились двое. — Как болит… — горько сказал один человечек и другой тут же повернулся к нему. — Где, где тебе болит? — второй протянул свои согнутые в локтях руки, ладонями к лицу первого. — Всюду, всюду болит… так болит, так болит. — Я здесь, — второй человечек обнял ладонями лицо первого. — О, я здесь, я всегда здесь. — Почему? — тихо спросил первый. Тот опустил голову. — Потому что мне тоже болит, — с каким-то трепетом сказал второй. — О, как же мне болит… что тебе так больно. Болит, болит… Первый человечек поднял голову. — Тогда… я обниму тебя и больше болеть не будет. — О, солнышко мое, — сказал второй, — но как же тогда ты? Тебе ведь тоже болит. — Нет, — запротестовал первый, — мне уже не болит. Ты так… как же так? Болит мне, а больно… тебе. Их руки касались друг друга, и они, кажется, стали потаптываться на месте, продолжая свой диалог уже в движениях, а не голосом. Сюэ Ян с заплаканным лицом смотрел на эту сцену широко распахнутыми глазами и приоткрытыми губами. Шмыгал носом, но слезы падали уже меньше, легче. Это был… театр света и теней, и он даже не пытался понять, откуда он тут взялся. Смотрел… своими большими, мокрыми от слез глазами. Как… ребенок, ей-богу как ребенок… дитя, у которого не было ни детства, ни игрушек, ни… любви. Человечки взялись за руки и ушли, скрывшись в неожиданно наступившем безтении. Сюэ Ян задрожал, когда тени исчезли, сердце его подскочило к горлу. Утрата… какая же утрата, где же вы, где? Повернулся резко и увидел бумажную ширму цвета песка. Там уже горели свечи, давая теням новую жизнь, новый… театр бытия. Дрожа губами, дрожа сердцем, грудной клеткой, руками и ногами Сюэ Ян подполз на коленях к этой ширме, где снова появились человечки. Боже… это были обычные игрушки из тонкого дерева, вырезанные на скорую руку, но красиво. Похоже… эти игрушки Сяо Синчэнь вырезал сам, возможно давно планируя что-то такое сделать. Обычно такие человечки держались на палочке, а кукловод был ниже, стоя за ширмой так, чтобы его тени не было видно. Но Синчэню это не нужно было, он шевелил человечков магией. Сперва на стене, тенями, а затем и за ширмой… (як же болить…) Сюэ Ян смотрел, не мигая, и сердце его заполошно билось в груди. — О, друг мой, — второй человечек снова протянул руки, — я никогда, никогда тебя не оставлю, никогда. — Ты обещаешь? — слезливо спросил первый. — Да, обещаю. Пусть гром и молнии побьют меня, если я когда-нибудь тебя оставлю. Я буду беречь тебя, защищать… дорожить тобою, как сокровищем. Голос, который всё это озвучивал, был мягкий и красивый, очень нежный, но в нем ощущалась сила, которая не поставит под сомнения подобные слова. — И мы всегда будем вместе? — спросил первый. — У-гум, всегда. — Ты не обманешь меня? — Не обману. — И не покинешь? — Никогда. — Тогда… — первый протянул к нему руки, — позволь обнять тебя, чтобы я убедился, что ты не лжешь. — Я никогда не солгу тебе. Человечки зашевелились и двинулись навстречу друг другу. Их ручки поднялись, тени их тел слились. Потом они сели и принялись легонько выбивать «ладушки», и Сяо Синчэнь напевал это «ладушки, ладушки…» (душа болить, місця не знаходить) У него не было детства. Не было таких кукол, песен… игр. Он смотрел на этих человечков и сердце его разрывалось в груди. Завороженный увиденным, Сюэ Ян настолько потерял себя, настолько время его жизни сделало зигзаг, что всего на мгновение, но он ощутил себя маленьким… маленьким мальчиком, для которого кто-то показывает представление кукол и играет с ним в ладушки. И это… разбередило в нем такие раны, которые можно излечить лишь вскрыв их… горькие и тяжелые раны детских обид и несправедливости, мальчишеского отчаяния и слабости маленького ребенка. Никто и никогда… не играл с ним, никто никогда не пел ему, не делал… нежно, только больно. Не целовал. Не тосковал по нему, показывая это в объятиях. Не ласкал… не ждал. И когда Сюэ Ян увидел эти куклы, что кто-то наконец-то дал ему подобное, что кто-то захотел его успокоить так нежно и красиво… и что эти куклы, даже отдельных частей от которых он не имел в детстве, проиграли для него самую обычную, но для него самую сокровенную сценку — сцену дружбы, верности и любви. (поклянемся на мизинцах, что всегда будем верны друг другу) Осознание душило безжалостной змеей. Он никогда ничего не имел, никогда… у него только забирали, ничего кроме боли не давали. И Сюэ Ян упал головой к полу, схватившись за голову и взвыв так, что готов был выдрать себе косы, лишь бы хоть что-то помогло ему выпустить эту боль. Он плакал так горько, так тонко всхлипывал, точно маленький мальчик, лишенный всякого тепла, что Синчэнь, выйдя из своего укрытия, подобрался к нему и, накрыв своими рукавами, прильнул к его спине, приподняв голову Сюэ Яна себе на колени. (засяяв дим таємними знаками) Тот был согнут в спине и сильно дрожал. Дрожь его тела была беспомощной и болезненной. «Тише, тише… — не то шептали ему на ухо, не то что-то бесплотное окутывало его изнутри, как это бывало раньше, когда он был совсем один. — Всегда так не будет…» Да… сбылось. Теперь всё было по-другому. Но куда же подевать всю пережитую и накопленную боль, куда деть обиды, страхи, отчаяние и злость, куда деть слёзы, выплаканные за каждую изувеченную ночь! И кто… кто вернет все эти пролитые слезы, кто вновь соберет их в чашу его души, наполнит её, защитит… (как горько плакала) Театром света и теней, этой тихой и ласковой сценкой Сяо Синчэнь хотел отвлечь Сюэ Яна, направить его боль на что-то другое. Но даже не мог представить «что» всколыхнет в душе несчастного мальчика. Да, он был сейчас мальчиком, у него на коленях плакал мальчик, скрестив руки на своей груди и крепко держась пальцами за свои же плечи. Плакал, дрожа всем телом, всхлипывал и задыхался в судороге сорванного горячего дыхания. Никто и никогда… вот просто — никто и никогда. И только сейчас… «кто-то». Подарил ему кукол, утешил делом, поклялся словом. Он развернул для него кукольный театр прямо на стене, он сделал для него кукол, чтобы утешить… …как же больно. Сюэ Ян плакал очень долго. Его сердце болело и трепетало, а душа горела, расползаясь прямо у него в горле. Надежда… хочешь убить человека — дай ему надежду и забери её. Отбери… вот, что было чудовищно. А он надежду давал. Его жизнь, сам факт его жизни — был клятвой. Исчезни он, уйди… умри — и всё разрушится. Тьма… подступится, кровь ударит прямиком в сердце… и не будет ничего, ни света, ни теней… ни даже тени теней. Онемевшие руки Синчэня наконец-то разжались. Сюэ Ян мирно спал в его объятиях, должно быть видя спокойные сны. С той ночи, когда использовал кукол, Сяо Синчэнь часто думал, не хотелось ли еще Сюэ Яну на что-то такое посмотреть. Он помнил, что даже толком не написал сценки, просто говорил то, что чувствовал… что шло прямиком от сердца. Но те куклы так разбередили старые раны, что он не решался снова их использовать. И не знал, как часто Сюэ Ян их брал в руки и рассматривал, в одиночестве, тихо сидя за большим столом. Смотрел, и слезы падали с уголков его век. Он оплакивал уже не свое несчастливое детство. Он плакал… в чувствах от того, что для него и ради него через этих кукол сделали…