Проклятый (The Man With No Eyes)

«Ты — свет. Ты — дыхание.

Ты — шепот всех самых нежных слов в мире.

Ты — мое везение. Ты — начало всех начал.

Ты — тот единственный человек,

ради которого, если нужно будет,

я сумею распрощаться со своей

единственной жизнью…»

Луна… свела с ума. Нежная, полная женской энергии, перед которой слабеет мужское существо… она прильнула к ним обоим, слившихся в одно, забывших всё… неразлучных в единении своих миров, этих распахнувшихся небес, снизошедших дождем багровых лепестков, точно перья раскинувшихся крыльев. О, небо… «Я люблю тебя…» Взгляд его глаз вкушал тьму. Он был черным небом в черной вселенной, среди черных ветров и черных комет. Взгляд, который вторил его воле, безграничной и неумолимой, как далекие просторы тишины в космосе, как ветер в туманных скоплениях, развевающий звездную пыль. Красота… всё равно была в глазах смотрящего. Потому что мы не знаем, что видим не то, что, как думаем, видим… а то, что нам отражается. Но от чего? Мы… сам источник, а потому и эти черные небеса, раз уж он такими их видел, раз уж так получилось, что именно такими они ибыли… были самим Сяо Синченем. Возможно… он был белым полотном, пустив в себя кисть художника. Возможно, он был белым полотном, которое ждало своего художника. Возможно, он был основной для того, кто создавал миры… или был этим самым миром, по стечению проклятия беспризорным и нуждающимся в доме. Он был… ладонями, в которые мог упасть небесный дождь, он был расщелиной в груди, принимающей ветер — дыхание жизни. Он был обнажившимся тростниковым берегом, принимающим в себя блуждающее над водами божественное пламя, ищущее… свое «быть». Он был горлом, выпускающим голос, он был губами… принимающими другие губы. И «божественное пламя» целовало. Раскрывалось, душным жаром прильнув… целовало, руками дрожащими обнимая, трепещущими бедрами вторгаясь в бедра другие, где тяжелый жар крови перекликался полным страсти корнем жизни, столь ладным и знакомым, словно и это тело совсем не было чужим — оно было твоим. Ну и что, что носишь его не ты… оно всё равно твое. «Моё, — думал он, — оно моё, моё. Моё тело, которое догнало то, которое раньше схватило меня и посадило в клетку душу. Моё, моё тело… оно нагнало меня и отдало себя мне. Я — владею. Он… мой». — О боже… — не сдержавшись, выдохнул Синчэнь. Пот стекал с его лица, делал мокрыми волосы. Он задыхался в этом душном влажном жаре. — Умоляю… Сюэ Ян умел просить. Сяо Синчэнь… умолял. Но не о снисхождении, потому что ничего не выпрашивал для своей страсти. Его «умоляю»… было мольбой коленопреклонности и служения. Он умолял, чтобы умолять. В благоговейном дурмане становился на колени, в таком же состоянии ложился поверх другого тела, но даже при том, что, казалось бы, имел «власть», душа его всё равно была коленопреклонной… и Сюэ Ян это чувствовал. Ощущал, что всего себя отдают ему настолько, что никакие инстинкты не правили этим человеком, никакие желания его не направляли — он всем собой, каждым порывом, каждым поцелуем, словно тень следовал за движениями его желаний, его жара, его… красоты. Той красоты, которая в глазах смотрящего. Но если глаза были в сердце… то разве можно вообразить, что же это были за небеса? «Чёрные небеса твоих глаз — то и жизнь моя и смерть. Все, всё смешалось… ты словно буря пахтаешь, пенишь океан всего того, что есть я сам… и мне всё равно, что стану я амритой для тебя, потому что ты… поглотишь меня. Мне всё равно, что это пахтаные уничтожит меня — ведь я стану амброзией в твоей чаше, я обрету новый мир в твоем теле и стану… тобой. Сольюсь, проникну, прильну… единым с тобой буду». Сяо Синчэнь застонал и потянулся к Сюэ Яну, который, держа его лицо своими ладонями, смотрел на него небесами своих черных глаз, взглядом этого погребенного в тишине космоса, этих пламенных ветров… Он сидел на нем, принимая страсть его тела в себя, при этом именно он забирал-отдавал. Он был алтарем, на котором этот человек укладывался как окропленная жертва, укладывался по своей воле… и ждал. Ждал, когда кинжалы чужой воли пронзят его, ждал, когда голодные губы проглотят его. Ждал… когда выпьют до последней капли, насытиться им, поглотят. А потом… снова приходил, снова возрождался, чтобы снова возлечь на этот алтарь. Бесконечно… до самой вечности. Бог и его святыня. Бог… и дом для его духа. Тростниковый берег для божественного пламени. Вот откуда был свет в словах «Да будет свет!» Это было пламя шепчущих камышей, принявших летающее над водой божественное пламя, одинокое среди гибельной черноты, слишком горячее для себя самого, чтобы не разгораться пожарами. Нужен был тот, кто возжелал бы гореть… как горит оно само. И вот камыши зашептали свою песню, и песня, точно ветер, подхватила пламя, зовя и зовя… притягивая и притягивая. Так и появился свет… в этой божественной любви, когда в согласии сгореть до пепла ты всё равно хочешь гореть… потому что это сущность божественного пламени. А когда останется лишь пепел… «Мы слепим его из глины». В которую вмешали этот самый пепел. Высушенная глина горит… и снова обращается в пепел. Глины много… а после сгорания всегда остается пепел. И так он снова и снова горит, снова кто-то собирает пепел в «камыши», чтобы было чему гореть… и он снова горит, сливаясь, соединяясь так крепко, в такой божественной любви… которая была дана людям той самой искрой, спрятанной Прометем в тростнике. Для чего эта искра? Для того, чтобы возгорелось пламя, которое… спалит дотла. То, что горит, то, что сгорает и то, что сжигает… стало одним целым. Они так слились… что уже не разделить. Это всегда было… той самой любовью, которая всё создала. То, что горит, полыхая, и то, что сгорает, принимая. Солнце — их ребенок. Оно сияет… потому что внутри него этот процесс не прекращается. Догорая опускается в закат, а снова воспламеняясь — поднимается в рассвет. А луна… луна была блаженным отражением в черноте небес, освещающая тишину среди черных космических ветров. Была… тем, что опускается в живот, рождая… Сяо Синчэнь начал дрожать, нервы в его руках цепенели и плохо поддавались сигналам разума. Пот стекал по спине Сюэ Яна, грудная клетка сияла от влаги; он, размашисто двигая бедрами, не мигая смотрел на переменчивость этого, вопреки жару щек, всё равно светлого лица, всё сильнее подающегося назад, когда выгибалась шея. Такое страдание… а он почти пил его, смотрел жадно и с какой-то одержимой любовью, словно если бы мог, то и глазами пожрал бы, поглотил бы, глотнув до самого нижнего уровня живота, спрятав за стенками мышц и сосудов. — Сдавайся, — кончики их носов почти соприкасались, ногти вжались в кожу, а глаза… не мигали. — Сдавайся, сдавайся, сдавайся… сдайся! Каждое его слово сопровождалось приливом его бедер, отнимающим и отнимающим, берущими даже не в плен, а сразу — овладевающими. Не сказать, что он насиловал его… он просто овладевал, потому что ни сопротивления, ни мольбы о пощаде не было. Он ел с этого алтаря, пил, упивался, можно сказать. И хотел еще. Задыхался, глотал вязкую слюну. Так хотелось пить, что в голове становилось жарко… но он бы не ушел. Чем больше забирал, тем сильнее становилась жажда. Он хотел… проглотить его, откусывать от него куски, губами собрать влагу… движением зубов пройтись вниз по животу, минуя солнечное сплетение и центр вселенной — пупок. И хоть Сюэ Ян никогда не касался губами того, что было ниже (он этого просто не помнил), часто предпочитая трогать именно руками, но… — Сдайся… — теперь он шептал. Губами в его губы. — Сдайся, сдайся, сдайся… Так нужно ему было это, хотя он не смог бы облачить это в пояснение. Да и не пытался. Его подхватил… ветер камышовой песни, и он спешил, спешил на её зов, страсть дико разгоралась внутри, что аж искры шли. Он не понимал, что так накинувшись, непременно сожжет. Но… если песня так звала, то разве для чего-то другого, кроме как слияния? А слиться с ним — это сгореть. Принять его — это сгореть. Любить его — это сгореть. «Я… тебя…» Сяо Синчэнь заплакал и голос его сорвался в истошные всхлипы, почти рваные, такие беспомощные. Он… рассыпался, умер в этот момент, когда хрусталь его мира был разбит бурей другого мира, сжавшимся на нем жаром этим бедер, которые ни пощадить, ни пожалеть… а он этого и не хотел. Хотел разбиться, рассеяться, уничтожиться… и снова собраться, снова возобновиться и… снова прийти, снова ощутить это давление, снова отдать всего себя, пока от него не останется лишь искрящаяся пыль. Когда он кончил в него, Сюэ Ян, чувствуя жар этого вязкого тепла, замер телом, плавно и страшно медленно последний раз качнувшись вперед, и алое кольцо его пламенных губ забрало, поглотило горячий выдох, рокочущим ветром вышедшим из других губ, таких же горячих, иссушенных жаждой, которую невозможно было утолить водой. Закрыл глаза, принимая в себя поток, втягивая его своим телом так, словно пил его… он и правда втягивал его, проталкивая всё глубже и глубже, пока жар этот не облизал своим горячим языком такую часть его тела, которая изможденно затрепетала, когда наконец-то её получила. И вот тогда… только тогда он и удовлетворился. Этот жидкий поток растекся по пульсирующим сосудам на внутренней поверхности чаши притаившейся в нем жизни, растекся, точно вуаль спадающего пламени, алеющей лавы, обжигающей бурлящим потоком. И так сладко было принять этот жар, пустить его так глубоко, что всё перестало иметь значение. Хотелось еще… еще и еще забрать, наполниться, насытиться хоть до самой смерти, даже если бы остановилось сердце. — Сдавайся… — только и шептал Сюэ Ян. — Еще… еще. Не сопротивляйся… я убью тебя, если станешь. Сдавайся, сдавайся… От этого шепота, срывающегося из уст самого бога, этого божественного пламени, ищущем своего берега над поверхностью бесконечных вод, Сяо Синчэню хотелось быть сожженным им бесконечно и бесконечно, потом снова возрождаться и снова стремиться к нему… или звать его. Он плакал от того, что его сердце всё еще бьется. плакал в отчаянии, потому что хотел отдать себя до такой степени, чтобы… нет, не исчезнуть — а чтобы эти небеса проглотили его и смешали с собой до такой степени, что он бы стал частью их, при этом полностью потеряв себя, то, как осознает себя, чем осознает. — Сожги… — он был не в себе… он был в нем. — Еще… еще, еще, еще. Так… сладко, так… больно. Я не боюсь… еще. Еще. Еще… Из созерцающего, настороженного и следящего, взгляд Сюэ Яна переменялся в божество, которое всецело верит… камышовой песне, ждущей его на алтаре храма, в котором пламенный дух нашел себе пристанище, нашел… свой дом. И то уже не страх потерять, упустить или не дай боже отпустить якобы из благородства любви к существу, а не своим чувствам к нему. Нет… это был взгляд страсти в полном слиянии с источником этой самой страсти. Этот взгляд отражал осознание того, что ты не просто правишь над чем-то — ты его поглотил, оно настолько часть твоих просторов, что мало того, что ничто не поможет ему выбраться оттуда или что ты не отпустишь — оно само не уйдет, до такой степени оно слито с тобой. То был взгляд… красоты, которая отражается в глазах сердца. И именно это сердце… порождает такое отражение, видя не то, что есть само по себе, а то… что только оно видеть может. Вот таким… каким его (Сюэ Яна) не увидит никто. Никто и никогда. Чем бы ни был Сюэ Ян, но и он сам не увидит себя таким, каким видело его это сердце, возможно, что и формировало, а он — соответствовал этому, отзываясь на импульс исходящих токов, подчиняясь их зову, словно материя поспевая за мыслью, которая источала… желание. Да, Сяо Синчэнь не знал. Не… знал. Сюэ Ян… воплощал собой то, что называется желанием. Он и был… само желание. Этого человека. Осознанно или неосознанно. «Сдавайся…» Он хотел сдаться желанию. Грезил этим, жил ради этого. «Владей мной, правь мной… потому что я не умею любить себя. Это… бессмысленно». Небеса горят, и жар их обжигает тело земли. А та, словно лежащее на спине тело, лишь подается вперед, подставляя грудь и расщелину в ней, куда, скользя и стекая, пламя проникает, формируя сердце, полыхающее в огне… заточив свой жар в этой расщелине. Гори, гори ясно… никогда не погасну. — Дай мне… — судорожно гладя его лицо, чувствуя, что говорит куда-то в глубину, так глубоко, где и находится этот человек, где не прячется, а скорее… — дай, дай же, дай. Я… не могу мыслить, не могу сказать. Не знаю даже как сказать. Помоги… понять. Я с ума… схожу, не могу мыслить. Тело тоже не понимало. Что тело? Огонь плоти, влага кожи. Его технология была простой и понятной, воплощенная через него страсть была несложной. Но вот, когда падаешь в такие глубины… то как же быть? Вернее «чем». И хочется зайти еще дальше, но из-за того, что заключён теле, никак не получается. И они страдают… не в силах зайти дальше, достигнуть больше, достигнуть… глубже. — Умрем… — в какой-то момент шепчет Сюэ Ян. — Прямо сейчас… пока внутри. Умрем и упадем… вместе. Сердцем к сердцу прижмемся… сольемся губами. И, не закончив, взаправду поцеловал. Влажный жар губ столкнулся, изможденная покорность Сяо Синчэня была полностью во власти Сюэ Яна. Убей он его, изнасилуй или еще что сделай — Сяо Синчэнь бы не сопротивлялся. Он ему еще не говорил, но… хотел почувствовать то, что дает ему… своим телом. Принять… его. Они сошли с ума. Луна… свела их с ума. Что-то первородное, совсем человеку не принадлежащее, овладело ими… точно время вспять повернулось в тот самый момент, когда камышовая песня ветром подхватила божественное пламя и оно погналось на разливающийся, равно как и оно само, над водами зов, зов того, что возникло из глубин, чтобы принять… его. Это невозможно пережить человеческим телом, сила луны могла привести их двоих к смерти. Потому что свела с ума… потому что дала погрузиться даже не друг в друга, а скорее друг через друга в такую стихию… которая создает и уничтожает, творит и разрушает. «Я — буря, я — рок…» Лиловыми чернилами разлились небеса мира, который мантией своей души нес Сюэ Ян. И окружили они… солнце. То самое солнце, которое сияет именно потому, что происходит самосожжение. То самое солнце, которое снова и снова приходит на алтарь, поднося себя как пищу, как воду… как кровь и плоть. То самое солнце, которое рождается и умирает, умирает и рождается. То самое солнце… глаза которого в сердце, а не в глазницах. — Я знаю тебя, — вдруг твердость обрел голос Синчэня и он схватился за плечи Сюэ Яна. Тот покорился, когда заклинатель привстал, «смотря» на него. — Я знаю тебя! По имени не назовешь, и словами не опишешь. Луна высоко сияла в темной синеве небес, и ветер подхватывал песню камышей, неся её через миры и пространства, ища и ища… того, кто ждет. Сяо Синчэнь позвал, «я знаю тебя», но был ли в этот момент он, и говорил ли он Сюэ Яну. Но сказал ведь, вырвал из себя, озвучил… И Сюэ Ян, смотря на него… вдруг так медленно, так красиво и так пламенно улыбнулся, словно… возрадовался тому, что его узнали, вспомнили… позвали. И не видел он «Сяо Синчэня», не слышал и слов. Лишь в мгновение кинулся в воду, стрелой помчался к самому дну, туда, где погруженный в мул лежал тот, кто не шелохнулся, когда вода покрыла его. «Я здесь… — во тьме возгорелось пламя, расплываясь и сияя, точно солнечный кнут, — я здесь, здесь…» Пламенные руки коснулись белизны щек, огненные пальцы прижались к щекам. Припав к губам, пламя, качнувшись, проникло в легкие, наполняя жаром и ветром, любовью окружив, биением сердца став. И там, в темноте, среди молчаливых вод, что-то возродилось, вспыхнуло… сотрясло неподвижное полотно. И разлилось… красотой такого мира, который не рождается и не умирает, не существует и не пропадает. Такой мир… «всегда». В глазах смотрящего. У него нет ни имени, ни зова. Потому что он… всегда. Нигде и никогда… только ВСЕГДА. (я… люблю тебя)