Лето побитых коленей.

Даже осенью – лестница спиралью, скручивает мысли в кудри и загоняет занозы в огрубевшие пятки. А второй и вовсе: ступает на её поверхность первый раз, морщится от непривычных ощущений и хватается за подол чужой широченной футболки, которая смотрится на тощем теле так воздушно и невесомо. Дверь отворяется со скрипом, встречает запахом клея, цветочных духов и сожжёной карамели. Мягкий, но затоптанный коврик, как бальзам на душу, поглаживает кожу, согревает и мечтает о том, что люди заблудятся в его длинном ворсе, чтобы оставить их здесь навсегда. Тут и обрезки газетных скучных новостей, которые они крали у соседей, даже не чувствуя за это особой вины, и яблочные косточки, ароматные и липкие, и пара пятен от крем соды, которую, конечно, отмыли, но сладкий запах остался. Подходя к столу, он сразу видит своё отражение в слое блестящего лака: уже не пылает, укутанный в оковы белой рубашки и задыхающийся в тех воспоминаниях, которые всплывают в голове; смотрит так устало и безжизненно, как поломанная батарейка, с наклейкой «Если прочитал – поцелуй меня», но чувствует на своём плече мягкий подбородок, и чужие липкие? ладони в своих. –Ты где уже вляпался? –Помыл руки малиновым сиропом, который ты оставил в банке-медведе из-под мёда. –А если честно? –Да просто рама у кровати липкая. –А кто в этом виноват? Кто туда капал сладким чаем? –Точно не я. Улыбка сама разрезает уголки губ, закрепляет их притупленными булавками и он выглядит уже более живым. Под недовольный скулёж, он отлипает своими руками от чужих, проводя ладонью по негладкой глади стола, чувствует, что пробуждает сердце чердака. Будоражит его внутренности: пушит ковёр, приоткрывает дверцы тумбочек неизвестным сквозняком, кидает на постель содержимое мусорного пустого ведра, что всегда служило простым сейфом для духов поцелуев, призрачных признаний и шуток, которые они нашли на настоящей помойке. Просто старый журнал с анекдотами, которые были не просто не всегда смешными, но и обидными порой. В глаза яркой гуашью светит раскрашенный чайник, с сыпью из звёзд и без ручки. Отворяя крышку с небольшим трудом и заглядывая в её темнейшую глубь, как в прорубь, чуть трясёт и слышит трещание. Там столько маленьких бусин, которые, как они планировали, должны свободно прокатываться внутри носика. Только как наливать, если нарисованный огонь на желтоватом листе бумаги делает посудину безбожно горячей, а у неё даже взяться не за что? Да никак, останется шкатулкой, а если сильно понадобится – потушат огонь, разрывая его на мелкие кусочки, которые, если захотят, сожгут по-настоящему. Он проводит по чайнику пальцем, смазывает краску и убивает звезду. Не живую, не мёртвую, даже личности та своей не имела, но он убивает. Не жалко, они нарисуют что-то другое следующим летом, если доживут и не погибнут в омуте экзаменов и поступлений. Если их будут готовы таскать на шее, позволяя даже ножки свесить. А если и нет, то так тоже красиво, звезда словно стала кометой, летящей на пшеничные поля лакированного стола. Рядом лежит всё так же выкрашенная лампочка, только с другим узором – розовая клетка. Как в тетради по математике. –А что задавали по алгебре? –Я откуда знаю? Нашёл кого спросить. –Конечно, чё я хотел. –Но я точно знаю, что домашнее задание для моего сердца: биться каждый день, чтобы ты мог чувствовать его ритм. Забавно прыская смехом, он берёт лампочку в свои руки, крутит её и она словно начинает светиться, расчерчивая на стенах комнаты основу для чертежа. Они выразят на нём план создания эликсира вечности. Хотя когда тот вставляет маленькое светило в старую лампу – обыкновенный жёлтый свет. Зато солнечно. Смотрит пару секунд на источник света, а после выключает и жмурится. Всё такое пятнистое и неоднородное, как заболевание в желудке. А название Недуга начиналось со слова «влюблённость» или «любовь», точно не помнится. Чужие руки наконец не висят беспомощно, а приобнимают за торс, оставляя на рубашке пару грязных пятен. Почему-то даже не заботит, скорее всего, от чувства теплоты и чего-то родного. В груди лёгкие скручиваются в медные цветные провода, зацепившие плоть изнутри своими острыми концами. Ножницы, клей, тетради и газеты. Куча вырезанных глаз бумажных бездушных людей, которыми была уклеена первая страничка блокнота. А на следующих – «101 способ избежать гнева Хёнджуна.»: «Задобрить конфетками Сказать, что нашёл очередную, отклеившуюся от потолка звёздочку и судорожно искать её, потому что ты ничего не находил, а он уже поднимается по лестнице Накрасить его губы арбузной гигиеничкой Отыскать новый чай ...» –Вот ты блин, мелочь, нашёлся тут. Я тебе что — конь, на сахар лезть? –Я старше тебя. –Постоянно забываю об этом. –Да пошёл ты. –Не злись. Почему у нас нет тетради «сто один способ развеселить Чонсу»? Кладя ладонь на чужую щёку, поворачивает голову и целует легко, сразу же отворачиваясь, хотя он уверен, что через полупрозрачную рубашку видно его покрасневшие плечи. Грусти и обиды как и не бывало. –Подожди, это чё, ты не отрицаешь, что я конь? Молчание в ответ. –Вот зараза! Чувствует прохладную пустоту сзади, когда от него, как от горячей чашки, отпрянули со страхом. Но только слышен смех, а у самого злиться сил почему-то нет. –Прости. – Снова кладёт свой подбородок, прижимается и ласкается, как большой домашний кот. Влюблённый в молоко с мёдом и сухой красный ролтон. –Я не злюсь. –Ну вот и отлично. – Чуть прикусывает кожу на шее, ухмыляется и укладывается снова, обвивая тело руками. Подковыривая приклеенные и отслаивающиеся вкладыши «Love is...», читает, что там написано: «Love is... «Love is... заяч͎ья его улыбка.» делить всё пополам» Смущённая улыбка расплывается по лицу, греет свою и стоящую рядом, души, освещая стол тёплым невидимым светом. Рассматривая копилку-зайца, которую им отдала одна из матерей, потому что выкинуть жалко, а хранить керамического ушного инвалида – не красиво с эстетической стороны, он трясёт её за бочок. Внутри не монеты, не бумажные купюры, и даже не лотерейные билетики. Туда попадали скрепки, ключики от алюминиевых банок, найденные на улице серьги, кнопки. Разобьют ли они её? Только когда сердце начнёт разрываться от чувств, или от смертельной болезни, ну или от самой страшной утраты. Оставляя в покое неживое животное, он осматривает стопку самых разных книг: какой-то сборник, купленный в ближайшем книжном, старые стихи известных поэтов, «война и мир.», справочник за десятый класс, оставшийся от старшего брата, который съехал из этого дома уже несколько лет назад. Скорее всего, он уже встречается с какой-нибудь красивой девушкой, а эти здесь, облюбовали себе чердак и живут на нём. Или в нём. В его сердце, воссоздавая каждым ранним утром кипящую жизнь заново. Чашки из-под чая, кофе, какао, компота. И всё сладкое до слипающихся органов, останавливающих свою деятельность, медленно убивая. Что-то пахнет малиной, что-то шоколадом, а что-то бодростью, которой с утра им хватало, но выпить манящую чашку иногда хотелось просто из-за аромата, который цеплялся за стенки помещения, спутываясь с самим собой, и заставлял влипнуть, словно паутина. Пальцы перебирали невидимые нити, отзываясь разноцветными мелодиями в голове. Нитки с иголками, которыми они зашивали одеяло. Два добрых доктора Айболита, лечили тканевых медвежат, зайчат и котят. На их мордочках показываются неаккуратные швы, даже несмотря на то, что им уже удосуживалось подшивать порванную сумку с оторванной лямкой. Нельзя ходить, когда ты буквально оставляешь за собой след из высыпающихся бусин, ибо – сам обеспечиваешь рассекречивание собственных грибных мест, что нельзя делать, если нет желания делиться целой семейкой. «Грибные места» – хоромы рябиновых деревьев, в кронах которых навешаны обвинения в обличии ёлочных игрушек. В середине стола – обряд по вызову сатаны разноцветными лаками, которые стоят вокруг звёдочной пентаграммы и молятся на приход антихриста. Хотя, вместо владыки Ада, они могут призвать лишь «яблочнопад» за окном, когда в очередной раз ветви дерева прогибаются под человеческими руками и ногами. Поворачиваясь на сто восемьдесят градусов, липнет ближе, утыкаясь в макушку, внюхиваясь, пахнут ли волосы так же, как на солнце. Точно, даже если лучики падают только на коврик, всё, что находится здесь – пахнет солнцем. –Я мыл бошку. –Чувствую. – Усмехается, но без злобы, даже с облегчением, не ясно откуда взявшимся, но облегчением. Не отрываясь, заставляет чужое тело пятиться назад, усаживая на кровать. Залезает на колени, целует и опрокидывает в объятия. В горле застревает удивлённый вздох, который выпустить не хватает смелости. –Ты чего? –Я так соскучился по этому месту. Соскучился по объятиям в этом месте. По поцелуям и признаниям. По теплу и ясной погоде. По прочитыванию перед сном книгам и перелистыванию газет. Вжимается расслабленно, рассматривает швы на заштопанном пододеяльнике, в нитках которых спутались блики из сонных глаз, усталость и боль от мелких ранок на подушечках пальцев. Руки ложатся на поясницу, прижимают и гладят, убаюкивая после школьного дня и меланхоличной волны воспоминаний, накрывшей ещё на лестнице по пути, выбившей из лёгких весь воздух, заменяя её на надежды и смесь из спирта, ягодных карамелек и пыли яблочной кожицы. Если сжать в руках покрепче – лучшие духи. Самые приятные. Принимая сидячую позу, макушка касается глянцевой бумаги. Волосы впутываются в сюжет на изображении, ограничивая главных героев от побега, спутывая их конечности. Пусть, это просто виды узорчатых бабочек, но так или иначе, они точно никуда и никогда не улетят, как бы сильно этого не захотела впитавшаяся краска. На самом деле, на стене висит от самых различных видов рекламы на макулатуре, до самодельных ловцов снов, из веток и с колечками вместо бусин. Пластинки «Nirvana», вырваные страницы из книги с анекдотами, бубновый туз и дама черва, фантики со словами любви. Всё то, до чего дотронувшись – можно переместиться в тот день, когда вещь попала не просто в руки, не просто на чердак, а просто в сердце. На тумбочке лежит фарфоровая фигурка ботинка, с парой трещин и отколов. Внутри покоится букет засохших одуванчиков, перевязанный грязным белым шнурком. Казалось бы, при любом неаккуратном выдохе – всё осыпется, растворится в воздухе или впитается в тёмное дерево, а может пройдёт насквозь и останется внутри. Но нет. Стоит себе поникше, держится до последнего, хотя, возможно, уже давно мечтает о том, как бы мёртвым грузом спуститься с окна, цепляясь за ветви и листья, колечась, и ударяясь о сухую траву, кое-как прорастающую на безжизненной земле – умереть. Конечно, холодные лучи для него – лучше, чем горячие и обжигающие, но они всё равно высасывают весь сок и желание так и стоять, облокотившись о гладкий фарфор. В жутких ладонях, на которых красуются всевозможные ранки и пластыри, серых и тонких, безжизненных, принадлежащих спонтанной судьбе, ютились иголка и оранжевые нити. Она сшила их тела и души вместе случайно, потому что очки реализма найти не смогла, а глаза слепы от света солнечного, проходящего сквозь облака. Хотя, может, судьба выше облаков и дальше солнца? А есть ли судьба вообще? Нет, есть глупый староста параллельного класса, которого не устраивало нахождение на подоконнике парнишки, ну, просто кудри там его остаются, а бедным уборщицам их потом убирать. Нежелание отвыкать от солнечных лучей греющих спину, побуждает на то, чтобы окна просто сменяли друг друга, и это провоцировало чаще подниматься на третий этаж, снова отчитать и заглянуть в эти глаза, отвлекаясь на родинку аккурат над правым. В ней вся вселенная. «–Хёнджун, ты хоть здесь не сиди на подоконнике, а то выпадешь.» «–Не вижу минусов.» «–По шапке получить захотел?» Другая вселенная. С нарциссовыми букетами вместо звёзд, значками вместо планет, и нотами вместо спутников. А млечный путь правда млечный, только молочный. Там нет звуков, но есть проигрыватели грампластинок. Там нет воздуха, но есть воздушные шарики. Там нет комет, но есть падающие спелые яблочки. Там нет узоров и иллюзий, есть только кофейная пенка. –Я сплю, или почему ты ко мне прилип, а не я к тебе? –Не устраивает? Могу отлипнуть. –А, нет, всё устраивает. *** Шкаф близ кровати набит пледами и клубками ниток. Маленькая неудобная зона для сна при грозе. Если влезши через окно, мокрым и трясущимся, не найти в постели прикрытые сливовые глазёнки, дрожащие от беспокойного сна, прерываемого раскатами грома – искать в кучке мягких тканей, запутавшимся в разноцветных волокнах. Включая лампу на столе, смотрит на покрасневшее лицо, впускает руку в распушившуюся шевелюру. Будит тихо, нашёптывая какие-то милости, и самому стыдно до теплеющих щёк, когда в ответ прилетает зеркальный комплимент сонным, хриплым голосом. Жалуются на затёкшие конечности и выпутывают пальцы из нитей. –Страшно одному? –На самом деле — немного. – Страшно. Сильно страшно. –У тебя есть сухие вещи? Холодно чуть-чуть. –Ты не наследил мне тут? –Да не, не боись. В лицо прилетает связанный мамой свитер, тёплый и колючий, раздирающий кожу до покраснений и зудящих ран. Шорты из какого-то секонд-хенда чуток маловаты, и слишком сильно облегают бёдра, но чувствуются вполне удобно. Укладываясь на постель, похлопывающими движениями приглашают гостя лечь рядом, на что тот – бездумно соглашается. Только не ластится ближе к краю, а наваливается сверху, вжимается в ключицы, мажет влажными волосами по шее и подбородку, непроизвольно вызывая мурашки от холода. И смущения. Главное, что не страшно. –А кто выключать свет будет? –Раньше сказать не мог? Интересно, сколько гроз проведёт этот чердак без них, объясняя, что пугать тут некого. *** Треснутое зеркало, подобно кривому, обводит контурами цветочные узоры обоев, делая из них настоящее произведение искусства, со множеством скрытых смыслов. Но в смешении – и один найти трудно. А уж если получится собрать все, объединить и соткать из них полотно, то оно станет сборником фраз, что повидали стены подсолнечной гробницы, впитали и разлили равномерно по всему периметру, превратив их в границы бумажных соцветий. И сколько бы не было сшито таких ковров, на новые всегда хватит материалов. На ручке двери вертикального гроба для сна висят плечики, обвитые стеблями цветов, некогда гибкими и яркими. Сейчас все лепестки уронили свои взгляды вниз, не в силах больше держать свою неотъемлемую осанку. Они и до этого были мертвы, но сияли остаточной радостью, накопившейся за время ласк во влажной траве под солнечными потоками ярких лучей. Тремпель был найден за шкафом в родительской комнате, с ржавым крючком и пыльной рамой, а они просто решили дать ему вторую жизнь, почувствовать теплоту лужайки за окном, но совсем забыли, что всё в этом мире может терять свои краски, просто что-то быстрее, а что-то медленней. Но свои дни счастливого цветения он получил. На шейке вешалки браслеты разных окрасов и материй свисают, подобно множеству бижутерных колье. Четыре резиновых, блестящих в ночной темноте, пара из бисера и пять из разноцветных резинок. Они душат, но делают это красиво, ярко и безжалостно. Однако, на руках, они начинают кричать своей пёстростью, приносить букеты счастья и оставлять неровные вмятины, в которых можно поискать и обвести цветными ручками разные звёзды, сердца и цветочки. В углу комнаты лежит плетёная корзинка для вылазок руками за окно, чтобы сорвать пару спелых яблок, снова сделать с ними несколько экспериментов, но в итоге либо съесть, либо выкинуть получившееся месиво. Когда-то, они вырезали хэллоуинские мордочки из пяти плодов, два из которых пришлось выкинуть, потому что никто не захотел есть потемневшую мякоть. В другой же раз, оставив сушиться пласты кожицы на краю стола, они разукрасили старой грязной детской акварелью бледную пульпу, узоры на которой, расплываются по жилкам, перемешиваются с незначительным количеством сока, так и приманивая слизнуть, что, как не странно, они и сделали. Ну а что, краски то медовые. Один плод подвергся кислотному дождю из пуговиц, пластмассовые капли которого, прожгли и остались в его сердцевине. И такого было на самом деле много. Сейчас же, в корзинке лежит маленькая подушка, из которой торчат белые перья, облепившие ручку и стенки. Некоторая часть двери походит на сохлую крону, вцепившуюся когтями в листья, складывая из них густой щит, а может заслонку для маскировки. Молящиеся в вечном прощении кончики, пестрят, сверкают пятнами гуаши и слепят отражающимся в бусинках солнечным светом. Лучи распадаются в бабочек, оседают на каждый предмет интерьера, подчёркивают на нём акцент, и вот, уже вся комната болеет летней ветрянкой. Лечить её мотивации нет, да и зачем? Подоконник осыпается деревянной крошкой на пол, всё больше царапая руки при новых посещениях. Отсыревшие и искалеченные брусочки больше не пестрят жёлтой краской, лишь немного лихорадочно прячутся за бледными полосками. Главное, что окно закрывается нормально, и холод не проникает в ночи, поглощая всю атмосферную теплоту, заменяя на что-то отчуждённое, неприятное и отвергаемое. Хотя, оно могло бы охлаждать разум временами, чтобы не перегреться и не сгореть от источающегося вдохновения и эмоций. Но ведь они здесь, чтобы стать фениксами. Когда-то, мама привезла набор витражных красок для стекла, на день рождения соседского мальчика, но они в тот момент уехали до родственников на скромное количество, подвластных короткому счёту, дней, поэтому все забегались, забылись и оставили коробку пылиться в зале за шкафом в углу, накрыв подолом голубой шторы. Лишь спустя полгода, воспоминания о ней резко ударили по корке, заставляя сбежать на первый этаж, вымазать руки в достаточном слое пыли и задыхаться в собственной радости. Прикрыв окно, кончик тюбика ложится на стеклянную гладь, блуждает по ней, казалось бы, хаотично и бессвязно, но в мыслях есть чёткое представление будущего рисунка. Это что-то из головы, наверное, если бы душа и сознание сцепили руки и стали в миллионы раз проще и понятней, превратились в живое и существующее, то получилась бы эта иллюстрация бедного витражиста. Рыбки плывут против течения, цепляются плавниками за сверкающие кольца, медленно, но верно опускающиеся в глубь, в которых запрятаны наивные мечты детей, чьи родители заставили их выбросить на дно водоёма. Скромные флуоресцентные браслеты сковывают тела чешуйчатых, но освещают им новый путь, отличный от общего. А ещё, не имеющие никакого смысла, веточки плачущих ив. Тонкая кисть падает назад в коробку, к помятым тюбикам и полупустым баночкам. Грязная, но с крошкой эмоций на слипшемся кончике. Осталось лишь дождаться полного высыхания, и эта картина отпечатается в памяти, сердце и на дверце в царство ягодных конфет. –Нас не было тут совсем немного, а словно пару лет прошло. –Хёнджун, ты просто сильно скучаешь по этому чердаку. Я тоже, если быть честным. А как можно не скучать по месту, которое буквально заменило дом, приманивая каждый день приятной домашней компанией. И сегодня, вы либо просто лежите на кровати, болтая обо всём и ни о чём, либо вытворяете что-то неподвластное физике, и та сжаливается, меняет свои законы на ходу и измотано вздыхает. А яблоня за окном, что заменила лестницу? Навешанные на дерево обязанности отдавались лишь хрустящей болью у корней ветвей. Иногда, оно жалеет о том, что выросло непозволительно высоко, даже неестественно как-то. Было одурманено сказками о недостижимо идеальной жизни под солнцем. Оно было с ними заодно, нет тут веры никому, кроме кирпичных стен, поэтому яблоня каждый раз льнёт к зданию ближе, в молитвах о том, чтобы утёрли ему смоляные слёзы. Но это только на руку, до окна расстояние совсем смешное, поэтому обряд нервных хихиканий, даже в самые страшные и грустные моменты, не остаётся забытым. И когда на душе паршивей некуда, на самых последних импровизированных ступенях, в голове всплывают воспоминания: о родных ладонях, которые будут переплетать пальцы, проникая не просто сквозь заборчик конечностей, а в самое сердце, безмолвно и без стука, но так необходимо, и такая проницательность или эмпатия кажется нечеловеческим качеством, чем-то большим. Он сам кажется нечеловеческим. *** Когда витражные рыбки проплывали по стеклу впервые и попались на глаза, дыхание спёрло тут же. Они были неровными, словно и впрямь смотришь на них под призмой тонкой линзы поверхности. Взгляд прыгал по пузырькам, по ощущениям, словно проникал всем телом в один, осматриваясь и восхищаясь, а после того, как кислорода переставало хватать, он перебегал в следующий и так по кругу, пока смелости не начнёт хватать на то, чтобы ухватиться за ивовую ветвь, вжимаясь, вырываясь из потока. Страшно даже прикоснуться, не то чтобы отворить проход. Дерево, согбенное и уставшее, уже начинало не на шутку уставать, жаль, что оно не может сказать и слова, лишь хныкать беззвучно. Постукивая костяшкой по стеклу, всматривался в глубину по ту сторону их маленького оторванного мира. На долю секунды цветные рыбки проплыли мимо, всё же, такого нечеловеческого рифа, просвечивая его грудь лучами насквозь. Сердце начало колоть, с каждым разом учащая свой темп, чтобы выплюнуть ту злосчастную иглу, наводившую полный беспорядок внутри органа. Или органа, перемещаясь из одной трубы в другую, мешаясь мелодии быть размеренной и плавной, подобно втикаемым солнечным водам в чердачное измерение. Лёгким движением, путь рыб сместился в другую сторону, меняя всё их мировоззрение в точности наоборот, примкнув к тому, что они так старательно отвергали. –Привет. –Доброе утро, – Чуть помедлив и замявшись вползать в помещение, подобно хитрому паучку, смотрит в глаза. Тихие такие. Сливовые. – Ты это сам нарисовал? –Не сиди там, забирайся. Руки цепляются, заставляя шипеть от неровной поверхности дерева. Ловко перепрыгивая незначительное расстояние меж окном и ветвью, пытается не потерять равновесие и голову. –Как? –Что как? –Как ты его раскрасил? –Долгая история. –Хёнджун, – Выуживая ноги из тапочек, ступая на мягкий ковёр, он подбирает сердце из пят и собирается с духом. – как бы банально не звучало, но у нас времени не в обрез, его количество склонно к бесконечности. Это заставляет задуматься, и засмущаться настолько, насколько это возможно. –Тогда минуты будут не такими ценными. –Всё, что как-либо связано с тобой – уже ценней золота. Прикрывая немного оконце, чтобы панель стекла была видна хоть незначительно, водит пальцами по объемным контурам, словно с каждой дорожкой собственные мысли могут складываться в логичные предложения. Вглядываясь в зрачки и радужку, со вкусом сливы, пытаясь не отвлекаться от рассказа, он не может удержать себя от идеи о повторении одних и тех же слов «Ты прекрасен». Говорит это один раз, два, три и так до того, пока чужой мозг не начинает забывать цифры. –Ты офигел? –С чего это? –Я тут ему рассказываю о том, в какие приключения могли бы попасть эти рыбки, а он меня своими фразочками сбивает. Бестолковый. –Прости меня, Хёнджун-а. «Как противостоять глупой манере прощать при одном только упоминании своего имени?» *** –Хёнджун-а. –Чего? –У меня ноги затекли, может пройдёмся немного? –Глупый. Приподнимаясь на колени, отряхивая рубашку от складок, словно от этого они сразу пропадут без следа, он чуть ли не соскальзывает вниз, впечатываясь в ковёр. Вызывает улыбку, и пробуждает тучи надоедливых бабочек в животе. Протягивая руку, гундит что-то про боли в коленях и замолкает так резко, словно связь с голосовыми связками обрывается штормом. Штормом похлопывающих ресниц. –Стареешь, Чонсу, стареешь. –Не понял, что за предъявы. –Просто правда. Смех разливается по стенкам и расплывается в сознании. Осенью здесь становится в два раза теплее. Если быть честным, конечно.