Лето побитых коленей.

Вдыхая светящуюся пыль, отражавшую все прелести солнечных лучей, он лишь чувствует на языке слабый привкус горьких крыльев маленьких фей, что глупые люди кличут стрекозами. В голове это слово отдавалось чем-то оскорбительным, медленно царапающим сверкающие стенки слабых легких. Они стали такими тонкими, когда крепкая апатия сменилась мягкой влюблённостью, и словно малюткам космонавтам, размягчила абсолютно все органы и раздробила кости. Хёнджун бы никогда не сказал, что ему не нравится блаженно расплываться где бы он не сел, затекая во все жилки и отверстия, но это такое непривычное состояние, что минуту за минутой ты ждёшь подвоха. Но его всё нет и нет. Зелёные хироманты так несчастно водят чуть острыми кончиками по линиям на ладони, что в душе поселяется зверская ненависть к себе за то, что они невольники и рабы, которых заставили гадать. Но так не задумывалось, это всё воля случая и лишь разный взгляд на самую обыкновенную ситуацию. Тем более, от этого Хёнджун тоже не особо в восторге, потому что мягкие и нежные ладошки после утопают в зуде, и спасают их лишь поцелуи и крем для рук. Первое всегда было самым действенным. Тёплый ветер мольбами просит траву прилечь, отоспаться от всех солнечных и дождевых проблем, не поглощать которые она не имеет права, сама же погибнет. Ей предначертано мучиться. Так прописано в её корнях, разгрызая которые, кроты после протирают свои сморщенные мордочки, от попавших в глаза букв и их горьких оболочек. Они вообще это место терпеть не могут, ведь каждый раскопанный миллиметр – не их нора, а захоронение какой-нибудь палочки от мороженного, яблочной непроглоченной косточки, слезинки, только на месте которой, вырастает, облюбленный светом и душой, цветок. Обычно маленький: горький на вкус, сладкий на вид, проросший на солёной почве с её кислой предысторией. Ложка стучит об острый обруч алюминия, вымазанный сладкой, густой, даже больше сильно концентрированной желеобразной, варёной сгущёнкой. Она совсем не такая, как помнили её выпавшие молочные зубки, которые беспрепятственно были обменяны на монеты штучек пять, с самым большим номиналом. Более потухшая, с потерянной детской искринкой, хотя может это они выросли? Не столь важно, да и помимо возмущали в сладости редкие крупицы сахара, которые иногда царапали нежную поверхность языка. Хотя не сказать, что Хёнджун из разряда болтливых и пользуется им часто, но боль есть боль, ощущать её никогда не было чем-то приятным. Пусть, сознание покрыто множеством шрамов и похоже на выходца из пожара, просто выбора не было. Как вся эта вселенская ненависть в нём появилась, так и быстро, словно гланды, вручную её вырвал Чонсу. Мастер на все руки. Позеленевшая, от бесконечного нахождения на земле, ткань старой отцовской куртки, пропахшая мёрзлой землёй с ближайшего пшеничного поля и вспоротая у корня капюшона, служит приятной мягкой то ли полуподушкой, то ли спасательным кругом, вытягивающим из бездны нежелательных простуд. Подмятая под форму ягодиц, подстилка, хватается за ноги Хёнджуна торчащими нитками, которые ночные коты в самый разгар собственных приключений, раздразнивали, заставляя тянуться за местью – вырвать острые отросшие когти. Но не успевают, те сбегают быстрее, чем крошки сознания протекают в каждую флисовую вену. Ветви яблони сухими кончиками упираются в небесный купол, поддерживая его от падения и распада их планетного шалаша, даже если сучья были не длиннее полуметра. Им много и не нужно, ползком передвигаться вполне удобно, а упавшие яблоки всегда спелые, значит сладкие и согревающие не только человеческие, но и червиные сердца. Или их близкое подобие. –Чонсу, а зачем ты вообще эти палки повтыкал? Прицокивая языком и наигранно закатывая глаза, старший бурчит сначала себе, а потом уже и другу: –Щас заберу у тебя банку, сделаю красивый заборчик. Ты не видишь росток в середине? –Мне от сюда видно только то, что твои волосы сейчас сгорят к чертям собачьим, если ты не придумаешь себе подобие кепки в ближайшие пять секунд. –Буду лысым, прикол. – Чонсу хихикает беззлобно, с чистой забавой, даже какой-то больно прозрачной, что атмосферный воздух позавидует. Ну да, в ней нет подсаженных людских пороков. –Если ты будешь лысым, то я отращу себе такую шевелюру, чтобы ты мне завидовал. –Ну и пожалуйста. Хлопая подошвой тапочек по земле, Чонсу подбегает ближе к лестнице на чердак, и выуживает ложку с алюминиевой тарой из-под чужого носа. Возмущение ложится маской и тут же трескается, рассыпаясь и припудривая тело, сковывая его от выделения негативной ауры. Придурковатость взяла контроль над чужими руками, переворачивая конструкцию так, словно Чонсу отобрал у своего воображаемого друга-робота мороженое. Начиная раскручивать баночку, он, встав в позу то ли горгульи, то ли защищающейся змеи, с раскидистыми крыльями, напевает шансон, уже до дыр сожравший его спущенный мозг и протёртые барабанные перепонки. Хочет тишины, а сам алюминиевой трелью не даёт уснуть тараканам в старых досках. Хёнджун громким хохотом заполняет оставшуюся тишину, которую не задела игра на уже не сладком маракасе. Где-то ещё пытаются встрять в какофонию звуки пердящих песен из старых семёрок. Но им не позволяют даже позариться в это место, сразу закрывая глаза и тихо перерезая горло. Музыка закончилась, когда с ложки слетел жестяной цилиндр, прокатившись по траве к чужим согнутым в коленях ногам. Хёнджун без раздумий пытается его пнуть, что пусть и получается, однако целым он не приземляется, подбит в бедро. И это не от удара о тканевый небесный пододеяльник, скрывший в дневном свете звёзды, виновником становится жёсткий носок кеда, раскрашенный чёрным перманентным маркером, запятнанный в пыли и шелковичном соке. Он даже не пожалел, не подумал о чувствах, просто сделал инвалидом. –Жестоко. – Чонсу смотрит на, потемневшую от мелкой грязи с подошвы, карамельно-белую этикетку. Сверкающие полоски, делящие бумажку на множество запутанных многоугольников, переплетаются друг с другом под невообразимо идеальным девяностоградусным углом. Похоже на сложную задачку по геометрии, где нужно найти площадь, периметр и смысл чертежа. Нагибаясь для того, чтобы поднять фигурную жесть, и оторвать от неё этикетку, после которой останутся матовые пятна клея, бурчит о больной спине и резко нахлынувшей беспомощности, которую сирены утягивают с собой на дно сразу, как только осанка становится хоть как-то прямее, а голова не падает вниз, с целью погнуть и сломать скобы, которые скрепляли их крепкий союз с шеей. Бумажку оставить сгнивать на траве Чонсу не смелится, поэтому пихает в бесконечно глубокий, звенящий чем-то случайным, карман. Вытягивая испачканные в мелу пальцы из вшитой в шорты мини-сумки, вытирает их о край жёлтой футболки, с грязным принтом, растилающимся плешивыми пятнами, словно цвета красного плесень. –И что делать с ней? –Как что? – Вторит Хёнджун. – Я гвоздями дырок понаделываю, накроем ею свечку, будет светильничек симпатичный. Изобретательно для человека, который будет сдавать физ-мат в следующем году. Первого июня все мысли перестраиваются на лад «любую ненужную фигню переделать в милую безделушку», а формулы прячутся под кровом шифера, будучи прижатыми к дальней стенке, сгибаются в три погибели и перетекают из одного мелкого коридора в другой. Дверные проемы покрываются гуашью и акрилом, вонючим лаком и зелёным воском, а сама дверь настолько прочувствовалась, что края её изменились под изгибы капель. Немного продувает, но это летний прохладный отрезвляющий сознание ветерок, хотя затуманивает ещё больше. Первое основное помещение похоже на хол, покрытое деревянной люковой сыпью. Самые больше – разноцветные двери: вербовое, берёзовое, кленовое и сливовое. Пусть, некоторые априори не могут складываться в доски, это не мешает совсем. Они приобретают свои краски и запах с наступлением того времени года, которым соответствуют. Ну или это чердачные парни делят свой мозг на кучу коридоров, комнат и подвальных помещений. Главное не забыть иллюминатор, открывающий путь в никуда. В небытие, в бесконечность, в пустоту, в вечный нил, ноль или нуль. –Ага, а где гвозди найдём? Найдём. Найдут вместе, отыщут в отцовских закромах, в сараях старых и чужих, во вскрытых гаражах. Но не ими, они могут сесть только за пропаганду счастливых дней. С гвоздями, свечками и светильниками. –Придумается. Что, у вас нигде банок из-под кофе с гвоздями не валяется? –Ты этот двор как свои пять пальцев знаешь, уже небось видел такую, да? Первый наигранно неловко смущается: отводит взгляд, переплетает пальцы, наматывает круги носком правой ноги, вгрызаясь злостно в красивую, почти – читать как «абсолютно не» – идеальную лужайку. Хёнджун закатывает глаза, пытаясь отыскать на обратной стороне глазниц запасную капсулу терпения. Находит, и прячет ещё одну. Они ему не нужны. –Ладно, забегай в дом, как найдёшь. После этих слов, в его руки сразу приземляется, мечтательно раскинувшая крылья, банка. Глаза цепляются за складки на чужой футболке, как мелкие речные крабики. Сожмут сильнее свои водорослевые клешни – и не спасти секонд-хендовскую ткань. Хёнджун был образом, собранным из всех самых блестящих и глубоких родимых пятен. Тёмной ночью первого зимнего месяца во второй его понедельник, звёзды ожогами соскоблили с детских и стариковских спин родинки и закинув за пазухи, вынесли в утро. Кинули в кровавый котёл, перемешали руками и вылили на гладь зимушнюю, что иней сошёл одуванчиками и цветными резинками для волос. Так они и пролежали до августа. Это звучит правдоподобней, чем обыкновенное человеческое рождение. Неожиданно для себя, Чонсу вприпрыжку скачет до разваливающейся будки, на крышке которой стояло много разного старого барахла: хрустальная люстра, где вместо заверенного хрусталя ютились пласты стеклянных многогранных листьев; ржавые грабли с потерянным черенком, который в память о себе встрял почерневшим отголоском; размокшая картонная коробка из-под мудрёного прибора, с приклеевшейся изнутри инструкцией, с кучей плёнок и пенопласта; половина пластиковой запятнанной канистры, разрезанной вдоль шва, где порыжевшие гайки, болты и ключи варились в дождевой воде и мазуте, а под её боком стояла желанная баночка с гвоздями. Вот где молоток не ясно. Тара то и дело пыталась выскользнуть, однако цепкие, пусть и измазанные в моторном масле пальцы вцепились зверски сильно, до белеющих подушечек. Подбегая к корням яблони, Чонсу боится смотреть на неё снизу-вверх. Она величава, надменна и жалка одновременно. Пытается строить из себя всю такую расфуфыренную и всезнающую, когда на самом деле все разумные жилки перекусала стая плаксивых и пугливых хомяков. Вскарабкиваясь по старой тактике, не изменяя протоптанным путям со всеми их удобствами, усаживается на последнюю ветвь и задумчиво смотрит на ещё пустое помещение. Хёнджун задерживается. Зато собственные волосы чем-то выцветше-огненным отражаются в разукрашенном окне. Скрываются средь запутанных рыбок, а может служат маскировкой для них. Дверь тихо отворяется, впускает в себя жителя, а после жалеет о том, что вообще умеет открываться, что петли не застыли намертво и что ручка цела и почти невредима. Проводила в свои шикарные хоромы какую-то одну блошку, и та вместо молчаливой и спокойной благодарности – зовёт за собой ещё одну. Сколько таких-же они захотят привести? Своим дыханием, застывшим от волнения, они бы переполнили комнату углекислым газом, и та дала трещину. Но их всегда здесь две – не более, периодически – менее, нередко – ноль. Поставив ржавую сокровищницу на стол, он пытается отыскать её ближайшую родственницу, которую, как оказалось, бережно поставили за стопкой случайных книг: сборник басен, научная энциклопедия, пособие по выращиванию комнатных растений, литература за десятый класс (неизвестно кому и от кого), бестселлеры классики. Некоторые экземпляры были бессовестно украдены из домашней коллекции на первом этаже, что-то забыли отдать местной библиотеке, от чего теперь эти двое свои носы туда не суют, а что-то подарки. В этой комнате было мало живого и проросшего, так зачем им этот самоучитель по приручению мучеников в горшках? Ну, на всякий пожарный. Разместившись на узкой кровати, Чонсу смотрит на то, как собирается Хёнджун дырявить будущий корпус без молотка. Расчёской. Её тыльной стороной. Звучит глупо, от чего первый и прыскает смешком, хотя это, оказывается, очень действенный метод. Скромные дырочки, похожие на изнанку той самой «идеально чистой» стороны тёрки, которую используют никогда, оказываются слишком мелкими, поэтому в проделанные отверстия встукивают мелкие ключи, покручивая крест накрест. Получается что-то вроде огненного шарика. Пальцы уже устают держать и плакать от неловких по ним ударов, а руки забиваются от однотипных движений, поэтому работа ускоряется и упрощается, повышая небрежность и так промежуточного результата. Вскользая в бездну ящиков, Хёнджун втекает под бумаги, выискивая почти сожженную свечку, что получается успешно. Он ставит погнутый алюминий, застывая, в поисках зажигалки. Забыл, куда дел. Бегает глазоньками по горбатой лампе, куче книг, обрезкам и ножницам со склеенными лезвиями, огонёчкам рассыпавшихся блёсток. Где-то под порезанной папкой замечает пластиковый кусок, на котором красуется кроличья нога. Дотягиваясь, выуживает орудие убийства самомнения Прометея, рамка которого и без этого была порыжевшая, от огромного множества ожогов. Чиркает несколько раз, безуспешно глазея на искорки, ибо плохо ей пользуется, да и в комнате из курящих только воздух, перемешивавший в себе дым с вонью уличных гвоздик, запах которых был слышен в порыве ветров. Оправдывается, что это друзья надышали, а он рядом стоял. Нет веры, ведь без кислорода огня не зажжешь, не прикуришь табачный скруток, и в лёгких не осядет слизь. Ещё раза четыре, и Хёнджун цыкает от излишнего тепла, укусившего за кончик большого пальца, но наконец поджигает свечу. Та гореть долго не будет, моментом звёзд из второго дна достанет похвастаться, разбросает по потолку и стенам, а чтоб зря не делиться, еле уловимым дымком намекнёт шторы повесить, коих не водится в этой комнате, а значит только на гвоздики прибить плед, вдвое сложенный. Он тоже неплохо справляется с этой работой, а после в него и серёжки можно развесить, три штуки! Не серебряные и не блестящие, да и не серёжки вовсе, но что-то предельно схожее. Накинув, наконец, на свечку банку, сразу принимается дырявить покрывало, которым укрывается в тёплые ночи, ведь так лунным лучикам проще пройти сквозь ткань, заблудиться на гладкой коже и остаться вспушившейся шевелюрой. Чонсу тихим возмущением сопровождает блудливость чужих рук, пусть и понимает, что ничего запредельно варварского они не делают. Импровизированная штора наконец вносит тёмную бумажную копию неба в «задвенадцатье», принимает некие благодарности и любуется само. Звёзды бледны, даже слишком, однако это не означает их отсутствие, ведь на глади ближайшей стены чётко видно Малую Медведицу – единственное знакомое Хёнджуну созвездие – которую с гордостью обвели красным фломастером прямо на обоях. Не жалко, никто не знает, может в ближайшем будущем они отдерут этот кусок и на обратной стороне нарисуют знакомые логотипы, будь то сеть питания или новая группа. Или обозначат дату чьей-то смерти. До этого не доходило, хотя в честь знакомства с белками и птицами, они кропотливо вырезали новую гирлянду каждый месяц, помечая отличными друг от друга символами. Они свисали с кнопок, воткнутых в каштановые доски, сколько их там насчитывалось известно лишь мотку оранжевых нитей. Выглядывая из-за спины, Чонсу осознаёт всю бесполезность этого занятия, не видно же ничего, и удосуживается встать, чтобы диффузию общих молекул почувствовать во всей красе. Ныряет подбородком в волосы, любуется на светильник, с упоением переплетает близлежащие покрасневшие пальцы: в рязмягчённых мозолях, с грубыми белёсыми изгибами, напоминавшие паучьи лапки, только без волосков – лишь на первой фаланге было что-то вроде выцветшей шёрстки. –Красивенько. –Это не просто «красивенько» – отвечает Хёнджун, уже с полной тирадой о светящемся великолепии в голове. – Это офигенно! Понимаешь? Первая свечка – это словно первый поцелуй : незабываемый, с отпечатком блеска, при странных обстоятельствах, потонувший в каше из головы, вытекаемой от паники через уши, невесомый и смущённый. Ты ещё руки приблизь, попробуй согреться – пуще любого костра или камина. Все эти светящиеся отголоски впитаются в кожу, через пальцы протекут по телу и смешаются с кровью. Такого больше не будет, запомни этот момент! Другая свечка так уже не сможет. Смущённо хихикая, Чонсу подхватывает чужие ладони в лунки из своих, а те, как назло, начинают тонуть. Но он всё равно подносит их к свету – а они и выпрямляются, как пластик после правильного количества времени в разогретой печке. –Тепло-тепло. – Ухмыляется Хёнджун, горделиво демонстрируя свою улыбку, похожей по составу на чувство восторга от собственного успеха. Только меж зубов застряли чужие сверлящие взгляды: чуть жуткие, исходящие от одного человека, но как только они достигали оголённого участка шеи, то сразу расплывались тёплой речной водой или кровью лозьев зелёного винограда. Аккуратно спускаясь губами по волосам, покрасневшему уху, румяной скуле, мажет по щеке, прижимаясь ощутимо, до складок на собственном лице. Целует благодарно, поощряюще, гордо. Передаёт всё восхищение, которое застряло чем-то вяжующе-колющем в глотке – шкафной распущенной пряжей, которая прежде была горловиной детского свитера. –Давай подождём, когда она закончит гореть, а потом пойдём на улицу? – Чонсу чуть открывает глаза, щекочет ресницами, плавно отодвигаясь. В ответ одобряющее мычание. Наклоняясь слегка, Чонсу вползает во всю ту же тумбочку, захламленную до предела. Находит две резинки. Растягивает их пальцами, всматривается в белые жилки, как в жировые прослойки бекона, с чёрно-бежевых кулинарных книг, рецепты из которой они никогда не могли воплотить – солнце так горячо для них не светит. Но его понять можно, что же будет, если те от жары скроются в своём прохладном убежище, полном бумажных вееров и игрушечных вентиляторов? Чьи щёки ласкать? Чью кожу румянить? Для чего лучи свои пропускать сквозь слёзы ночи, оставшихся на кончиках качающихся былок, чтобы с изнанки отражаться на листьях? Расчёска на столе лежит зубчиками вверх, злится пластиковым пламенем, накрывшим закруглённые мочки горячей паутиной, прожигая их насквозь, чтобы объединиться в один раскалённый комочек. Это не мешает расчесать ею чужие каштановые волосы, с мелкими колтунами, как у ласковой ушастой собаки, которую первый раз привели на груминг. Руки чувствуют, как дрожью на них крупными шагами бежит душа, ныряет в душистую шевелюру – делает то, что Чонсу не может физически. Она играет в догонялки с пальцами, которые распутывают петухи, чтобы те её не зацепили, разорвав на две части, однако ухватить её всё же получается. Та нехотя переходит к своему носителю. Стягивая розовой резинкой волосы, два мелких локона остаются висеть невплетёнными. Поворачивая к себе лицом Хёнджуна, оказывается, что они разные по объёму. Это не имеет особого значения, главное, чтобы те были не сильно маленькими. Он разделяет каждую на три равных части и по очереди плетёт миниатюрные косички. Старается не цепляться за чужие сфокусированные на себе глаза, ибо не сможет сконцентрироваться на плетении. Закрепляет получившиеся змейки он неподходяще большими резинками, которые назойливо пестрят и бросаются во взгляд, как суицидник под гудящий поезд. –Ну как? Хёнджун подходит к треснутому зеркалу, глядя на своё полусонное отражение. Глаза намокли от сильно туго переплетённых кос, поэтому он берёт их у корней, немного разминая, сам не зная для чего. Может, это должно было помочь уменьшить боль, но она лишь стала сильней, поселив ощущение тревоги в отхождении огромного куска кожи с небольшой прослойкой плоти и крошкой грецких орехов. –Очень мило, спасибо. Он целует специально подставленную для этого щеку, на которую почти упал кончик чужого указательного пальца, чтобы Хёнджун точно не промахнулся. Клюёт носом в скулу, а тот словно заражается смущённой багровостью и сам приобретает вишнёвый оттенок, горячие блики разливаются по переносице, солнце гладит его своими ресницами, неощутимо щекоча. Тихий смешок то ли приводит в чувство, то ли служит сигналом для начала гонки «Кто быстрее спустится вниз», и заплетённое нечто лишь светит своими блестящими шелковистыми локонами, выбегая на лестницу. Тихие шлепки, смягчённые носками, похожи на перебирание лапками ласкающегося кота, лежащего на груди. По закону подлости, его коготки постоянно пытаются зацепить оголённый участок кожи, засвеченный под растянутой горловиной. Чонсу не сразу понимает что к чему, недоумевающе рассматривая приоткрытую дверь, а когда до его закипающей головушки доходит то, что ему лучше поторопиться, у него уже не остаётся времени, чтобы нормально обуть кеды, и влетает он в них, слово это резиновые тапочки. Старается убрать штору так деликатно, как может, но в итоге срывает почти зверски, бросая ткань на мятую кровать. Открывая оконце, быстро цепляется за крошащуюся деревяшку рамы, перелезая через неё. Делает всё настолько быстро, насколько позволяет здравый рассудок, гудящим роем жалящий ручку одной из четырёх дверей. Спрыгнуть не получается, потому что запыхавшейся тушкой под дерево приземляется Хёнджун, и приходится сесть на ветвь прямо над его головой. –Отойди немного, дай спущусь. – И с этими словами Чонсу звонкой болью ударяется ступнями о землю. Падает, облокачиваясь на ствол позади, и разминает ноги. Смех под ухом заставляет возмутиться и расслабиться одновременно. Раздражение улетучивается так, словно его и в помине не было. –Я выиграл. В комнате догорает свечка, разочарованная невыполненным мальчишеским обещанием